Глава 13. Гусарская баллада и суворовский крест

Мой план сработал безукоризненно. Если вы хотите спрятать политическое преступление, заверните его в яркую, кричащую обертку любовного скандала.

Буквально через пару дней о моем романе с ротмистром Василием Денисовым гудела вся столица. Светские дамы сладострастно охали за чашками утреннего шоколада, обсуждая, как «эта высокомерная ледяная вдова» публично порвала долговую расписку и увела самого лихого гусара Петербурга прямо из-за карточного стола в свою спальню.

На фоне этого грандиозного, пылающего страстью скандала исчезновение молодого князя Волконского прошло практически незамеченным. Ну, сослали мальчишку в армейский полк в какую-то молдавскую грязь, подумаешь! Общество решило, что юный Серж просто не вынес конкуренции с матерым гусаром, устроил пьяный дебош и был отправлен Государем проветриться. Никто больше не вспоминал ни о нем, ни о его дружбе с французским виконтом. Глупый идеалист Волконский был надежно позабыт.

А я, к своему собственному удивлению, обнаружила, что моя «дымовая завеса» оказалась невероятно притягательной.

Январские метели бились в высокие окна моего особняка, но в спальне было жарко. Я лежала на смятых простынях, подперев голову рукой, и с откровенным удовольствием разглядывала своего любовника.

Василий Денисов оказался сущей стихией. В нем не было ни капли той рафинированной, жеманной усталости, которой страдали петербургские франты. Поначалу я думала, что он — типичный бретер, способный лишь хлестать водку ведрами, метать карты и рубить лозу. Но гусар преподнес мне сюрприз.

Его широкая, мускулистая грудь и спина были исполосованы старыми, побелевшими шрамами — страшными отметинами от французских палашей и турецких пуль. А когда он небрежно бросал свой доломан на кресло, на его груди тускло поблескивали тяжелые военные кресты.

— Вы разглядываете меня, как диковинного звег'я, Анна, — усмехнулся Денисов. Он сидел в кресле у камина в одних суконных рейтузах и тонкой сорочке, расстегнутой на груди, и с наслаждением тянул не французское вино, а настоящую, крепкую русскую настойку из серебряного кубка. Его знаменитое грассирование в приватной обстановке звучало еще более интимно и хищно.

Я грациозно соскользнула с кровати, накинула легкий шелковый халат и подошла к нему. Мои пальцы невесомо скользнули по белому, неровному шраму, пересекающему его левое плечо.

— Я просто любуюсь, Василий Дмитриевич, — я опустилась на подлокотник его кресла. — В моем салоне так много мужчин, которые носят ордена за удачно написанные канцелярские отчеты. А ваши кресты пахнут порохом. Орден Святого Георгия? За что он?

Денисов перехватил мою руку и прижался губами к ладони. Его черные глаза, обычно смеющиеся, внезапно стали серьезными и потемнели.

— За Чёг'тов мост, г'афиня, — коротко ответил он.

— Итальянский поход? Под началом Суворова? — живо спросила я, и мой внутренний историк мгновенно встрепенулся.

Гусар удивленно поднял на меня взгляд.

— Вы знаете о сувог'овских походах? Обычно дам в салонах интег'есуют только ленты на мундиг'ах, а не грязь, в котог'ой их добывают.

— Я не обычная дама, Вася, — я забрала у него кубок, сделала глоток обжигающей настойки и передала обратно. — Расскажите мне.

И он рассказал. К моему невероятному изумлению, этот лихой рубака оказался великолепным, захватывающим рассказчиком. В его словах не было книжного пафоса, которым так грешил Волконский, рассуждая о войнах. Денисов рисовал войну такой, какой она была: страшной, грязной, кровавой, но пронизанной абсолютно невероятным солдатским духом.

Он рассказывал о том, как гениальный старик Суворов вел их через Италию в тысяча семьсот девяносто девятом году. Как они громили непобедимых французских генералов при Треббии и Нови. А потом был переход через Альпы.

— Это был сущий ад, Анна, — Денисов смотрел в огонь камина, и казалось, видел там не пламя, а искрящиеся швейцарские льды. — Октябг'ь месяц. Скалы такие, что шею сломаешь, если пг'осто посмотришь вниз. Туман, снег метет прямо в лицо. Французы засели на утесах и палят по нам, как по куропаткам. А наш стаг'ик Сувогов скачет на своей казачьей лошадке, в одной легкой куг'точке, смеется и кг'ичит: «Впег'ед, чудо-богатыг'и! Г'усский штык пг'обьет всё!»

Я слушала, затаив дыхание. Это были не сухие строчки из учебника истории. Это была живая, кровоточащая реальность.

Он описывал легендарный бой за Чертов мост, висящий над ревущей бездной пропасти. Как они под шквальным огнем французов разбирали сарай на бревна, связывали их офицерскими шарфами, перекидывали через провал разрушенной арки и шли прямо на вражеские штыки.

— Мы не философствовали о свободе, как эти ваши салонные мальчишки, — жестко усмехнулся Денисов, явно намекая на завсегдатаев моего дома. — Мы пг'осто стг'еляли в фг'анцузов, потому что они стг'еляли в нас. И мы били их, г'афиня. Били так, что хваленые г'еспубликанские г'енералы бежали, бг'осая пушки.

Я смотрела на его волевой профиль, освещенный отблесками пламени, и понимала, насколько этот мужчина был настоящим.

Сергей Волконский восхищался Наполеоном издалека, читая красивые французские газеты и мечтая о высоких идеалах. Денисов же видел эту хваленую французскую армию в прицел своего штуцера. Он рубил их в альпийском снегу и терял боевых товарищей в итальянской грязи.

— Вы ненавидите их? — тихо спросила я, зарываясь пальцами в его темные, непокорные волосы.

— Я солдат, Анна, — он пожал плечами, откидываясь на спинку кресла. — Я не ненавижу их. Они храбг'о дерутся. Но когда мне говог'ят, что этот их Бонапаг'т — непобедимый бог, мне смешно. Наш Сувог'ов показал нам, что их можно бить. И если пг'идется — мы будем бить их снова.

В этом спокойном, лишенном всякой бравады заявлении была такая несокрушимая, звериная уверенность, что у меня по коже пробежали мурашки.

Я поняла, что сделала абсолютно правильный выбор. Мне не нужны были восторженные мальчишки-идеалисты, способные лишь на государственную измену по глупости. Мне нужен был вот этот человек — человек, способный построить мост через бездну из досок и офицерских шарфов.

Я наклонилась и крепко поцеловала его в жесткие, обветренные губы.

— Ваш фельдмаршалСуворов был гением, Вася, — прошептала я, обнимая его за плечи. — А вы — мой личный чудо-богатырь. И, честное слово, ваши альпийские истории согревают лучше любой настойки.

Денисов с готовностью отставил серебряный кубок, его руки властно и горячо легли на мою талию, притягивая к себе. Политика, Наполеон и сплетни петербургского двора растворились в огне камина, уступив место вещам куда более древним и прекрасным.