. Глава 11. Пророчество для императора и гусарский долг

Зимний дворец встретил меня гулким, напряженным безмолвием. Тайная аудиенция у молодого Императора Александра I проходила не в парадных залах, а в его личном, скромно обставленном кабинете.

Александр Павлович стоял у окна. В свои двадцать четыре года он был поразительно, ангельски красив, но в его голубых глазах, устремленных на меня, читались настороженность и глубоко запрятанный, невротический страх человека, перешагнувшего к трону через труп отца.

— Графиня Воронцова, — его голос был мягким, обволакивающим, как шелк, но под этим шелком скрывалась сталь. — Вы просили о срочной встрече именем моей матушки. Но, смею предположить, дело касается не ее здоровья. Дело касается князя Волконского и бумаг, переданных французскому агенту.

Я опустилась в безупречный реверанс. Мое глухое, темно-бордовое бархатное платье делало меня похожей на строгую настоятельницу монастыря, но мой взгляд был взглядом игрока.

— Вы поразительно осведомлены, Ваше Величество.

— Это государственная измена, Анна, — Император нахмурился, скрестив руки на груди. — Ваш любовник — глупец. Завтра утром он будет лишен чинов и отправлен в крепость. А ваш салон, который так хвалит матушка, будет закрыт. Я не позволю плести французские интриги у себя под носом.

Я выпрямилась. Пришло время бросить на стол козыри.

— Князь Волконский действительно глупец, Ваше Величество, — ровно ответила я. — Мальчишка, начитавшийся газет и ослепленный Бонапартом. Но он не шпион. Он просто наивный идеалист. Публичный суд над ним лишь докажет французам, что в русской гвардии есть раскол. Зачем вам этот скандал?

— Вы предлагаете мне простить предателя? — Александр иронично вскинул бровь.

— Я предлагаю вам сделку, Ваше Величество, — я сделала шаг вперед. Мой голос упал до звенящего, пробирающего до костей шепота. — Вы тихо, без шума отправляете его в ссылку. А я взамен расскажу вам то, что не знает ни один ваш дипломат и ни один французский шпион.

Александр снисходительно усмехнулся:

— Ваши знаменитые пророчества, графиня? Говорят, вы напугали ими Калиостро. Но я не верю в мистику.

— А в историю вы верите, Александр Павлович? — я смотрела прямо в его прекрасные, полные затаенного страха глаза. — Вы заключили с Бонапартом мир. Но это иллюзия. В тысяча восемьсот пятом году под Аустерлицем он разобьет ваши войска, и вы будете плакать под деревом, потеряв свою свиту. Вы обниметесь с ним в Тильзите, но в двенадцатом году он придет сюда. Он перейдет Неман.

Император побледнел. Снисходительная улыбка сползла с его лица.

— Замолчите... — едва слышно выдохнул он.

— Москва сгорит дотла, Ваше Величество! — безжалостно продолжала я, вбивая гвозди в его картину мира. — Сотни тысяч погибнут. Но вы не сдадитесь. Вы победите его. В четырнадцатом году именно вы, Александр Благословенный, въедете в Париж на белом коне, и Европа будет лежать у ваших ног!

Я замолчала, давая ему переварить этот колоссальный исторический спойлер.

Молодой царь тяжело осел в кресло, хватаясь за край стола побелевшими пальцами. Его грудь тяжело вздымалась. Он смотрел на меня с суеверным, первобытным ужасом. Моя абсолютная, математическая уверенность парализовала его волю.

— А потом... — прошептала я, склонившись над его столом. — В тысяча восемьсот двадцать пятом году, в Таганроге... вы просто исчезнете. Искупая грех мартовской ночи.

Это был контрольный выстрел. Упоминание об убийстве Павла и легенде о старце Федоре Кузьмиче сломало Александра окончательно.

— Довольно! — хрипло крикнул Император, закрывая лицо руками.

В кабинете повисла мертвая тишина. Я отступила на шаг, ожидая решения. Александр долго сидел, пытаясь выровнять дыхание. Наконец, он поднял на меня потемневший, совершенно безумный взгляд.

— Волконский... — сглотнув, произнес самодержец всероссийский. — Он не пойдет под суд. Завтра же утром он будет разжалован в поручики и отправлен в армейский пехотный полк в Молдавию. К туркам. Без права переписки и возвращения в столицу. Дело закрыто. А вы, графиня...

Он посмотрел на меня с благоговейным страхом.

— Вы будете молчать. И вы будете приходить ко мне, когда я позову.

— Как вам будет угодно, Ваше Величество, — я склонилась в идеальном реверансе. Партия была выиграна. Мальчишка спасен, а Император теперь у меня на крючке.

На следующий вечер в моем салоне на Миллионной, как обычно, горели сотни свечей. Никто из гостей не догадывался, что еще утром глупый идеалист Серж Волконский, рыдая от позора, навсегда покинул Петербург всанях, отправившись в молдавскую грязь. Я вычеркнула его из своей жизни без единого сожаления. Мне надоели наивные юноши.

Я сидела за карточным столом в Зеленой гостиной. Сегодня я играла сама.

Моим противником по штоссу был ротмистр гусарского полка Денисов. Человек-легенда. Широкоплечий, с лихо закрученными черными усами, шрамом на скуле и глазами, в которых плясали черти. В нем чувствовалась дикая, первобытная, мужская энергия — полная противоположность рафинированным петербургским франтам.

Игра шла по-крупному. Денисов, закусив губу, метал карты с гусарской отчаянностью, но моя память и знание теории вероятностей не оставляли ему ни единого шанса.

— Дама пик, — я изящно перевернула карту, глядя в его горящие азартом глаза. — Убита, полковник.

Денисов с шумом выдохнул и отбросил колоду на зеленое сукно. На его скулах заиграли желваки.

— Пг'оклятье! Ваша взяла, г'афиня. Как всегда, — он слегка грассировал, что придавало его речи особый, хищный шарм. — Мой банк пуст.

Он резким, злым движением вытащил из кармана доломана лист бумаги, схватил перо и быстро набросал расписку, поставив размашистую подпись.

— Восемь тысяч г'ублей, — Денисов мрачно подвинул бумагу ко мне. — Мое слово чести. Долг будет уплачен через нежелю.

Я смотрела на этого разъяренного, гордого и невероятно притягательного мужчину. В нем бурлила настоящая жизнь. Та самая жизнь, которая была мне сейчас так необходима после холодных дворцовых игр и истерик малолетних заговорщиков.

Я взяла расписку тонкими пальцами. В гостиной воцарилась тишина — игроки ждали моей реакции.

Не отрывая взгляда от черных, полыхающих гневом глаз гусара, я медленно, с наслаждением разорвала долговой лист пополам. Затем еще раз. И бросила обрывки на сукно.

Денисов опешил.

— Что вы делаете, г'афиня? Это долг чести! Вы оског'бляете меня!

— Мне не нужны ваши деньги, ротмистр, — мой голос прозвучал низко, бархатно и абсолютно недвусмысленно.

Я плавно поднялась из-за стола, шурша тяжелым шелком платья.

— Вы, кажется, жаловались, что в Петербурге невыносимо холодно, Василий Дмитриевич? — я подала ему руку в перчатке. — Следуйте за мной. Я покажу вам, как согреваются в моем доме, когда долг чести уплачен сполна.

Полковник Денисов, поняв всё в ту же секунду, мгновенно изменился в лице. От его мрачности не осталось и следа. Он вскочил, пожирая меня таким обжигающим, голодным взглядом, от которого у меня перехватило дыхание, и галантно, но крепко взял предложенную руку.

Оставив онемевших от шока гостей за карточными столами, я повела своего гусара вверх по лестнице, в полумрак своей спальни. Сегодня ночью в моем особняке не будет никакой политики. Только чистая, необузданная страсть.