Глава 14. Итальянское солнце на Миллионной улице

Ожидание тянулось почти три недели. Декабрьский Петербург уже укутался в плотное снежное одеяло, когда во двор моего особняка на Миллионной, глухо звеня колокольчиками, наконец въехала крытая дорожная кибитка.

Я спустилась в парадный холл, едва заслышав суету слуг.

В дверях, отряхивая снег с тулупа, стоял Архип. А за его широкой спиной, словно затравленный волк, прятался человек, в котором я с огромным трудом узнала того самого юношу, которого мы когда-то вытащили из застенков кардинала Руффо.

Павел чудовищно изменился. Ему едва перевалило за двадцать пять, но сейчас передо мной стоял угрюмый, сгорбленный мужик, выглядевший старше своих лет. Лицо обросло густой, неопрятной бородой, под глазами залегли глубокие черные тени — следы долгих московских запоев. Свою правую, искалеченную руку он инстинктивно, со стыдом прятал в глубоком кармане поношенного сюртука. Он смотрел в мраморный пол, исподлобья, всем своим видом ожидая брезгливой жалости или барского нравоучения.

Я сделала знак Архипу и слугам оставить нас. Когда тяжелые двери закрылись, я подошла к Павлу почти вплотную. От него пахло дорожной сыростью и застарелым, въевшимся табачным дымом московских трактиров.

— Здравствуй, Паша, — мой голос прозвучал удивительно мягко и тепло. Никаких упреков. Никаких нотаций.

Он вздрогнул, не ожидая такой интонации, и неуверенно поднял на меня глаза. В них плескалась глухая, застывшая боль.

— Здравствуйте, Анна Николаевна... — хрипло, едва слышно выдавил он. — Батюшка сказал, я вам зачем-то понадобился. Уж простите, вид у меня не для барских покоев.

— Вид мы исправим. Горячая ванна, цирюльник и хороший портной творят чудеса, — я легко коснулась его левого, здорового плеча. — Пойдем со мной. Мне отчаянно нужна твоя помощь прямо сейчас.

Я развернулась и, не оглядываясь, пошла по коридору, зная, что он покорно пойдет следом. Я вела его не в жилые комнаты и не на кухню, а в просторную, залитую светом анфиладу окон на втором этаже, которую недавно приказала переоборудовать.

Мы вошли в длинную залу. Вдоль стен, прямо на полу, опираясь на резные панели, стояли десятки картин в тяжелых золоченых рамах. Некоторые уже были развешаны, другие еще ждали своей очереди. Пахло лаком, масляными красками и старым холстом.

Я увидела, как Павел замер на пороге. Его ноздри дрогнули, уловив этот до боли знакомый, забытый запах мастерской.

— Я решила собрать здесь лучшую галерею европейской живописи в столице, — спокойно начала я, прохаживаясь вдоль картин. — Мои агенты скупают полотна по всей Европе. Но беда в том, Павел, что у меня много денег и совершенно нет вкуса. Петербургские торговцы видят во мне богатую, глупую вдову и пытаются всучить откровенную мазню за баснословные суммы.

Я остановилась перед большим полотном, изображающим бурное море и скалы.

— Guarda questa tela, Paolo (Взгляни на этот холст, Паоло), — внезапно, безо всякого перехода, произнесла я на чистейшем итальянском. Тем самом, на котором мы говорили с ним долгими теплыми вечерами на нашей вилле. — Il mercante giura che si tratta di un maestro veneziano (Торговец клянется, что это венецианский мастер).

Смена языка сработала как электрический разряд. Итальянский был для Павла языком его юности, языком его мечты, залитых солнцем площадей и свободы. Языком, на котором в его памяти еще не было боли.

Он сделал неуверенный шаг вперед. Его искалеченная правая рука так и осталась в кармане, но левой он инстинктивно потянулся к холсту, замирая в миллиметре от краски.

— Non è Venezia, signora (Это не Венеция, синьора), — его голос, до этого тусклый, вдруг обрел твердость и глубину. Павел заговорил по-итальянски так же свободно, как дышал. — Guardate la luce. È troppo fredda (Посмотрите на свет. Он слишком холодный). Венецианцы писали море так, словно оно светится изнутри. А здесь... это голландская школа. Хорошая работа, но торговец вас обманывает. Это не Италия.

— А я ведь заплатила за нее как за итальянца, — я усмехнулась, вставая рядом с ним. — А что скажешь про этот натюрморт?

Мы медленно пошли вдоль картин. С каждым шагом, с каждой фразой, произнесенной на певучем неаполитанском диалекте, ледяная корка, сковавшая душу этого изломанного человека, давала трещину. Он забыл про свой помятый вид, забыл про изувеченную руку.

Мы говорили о технике лессировки, о теплых тенях Караваджо, о том, как южное солнце меняет восприятие перспективы. Я намеренно делала ошибки в суждениях, заставляя его спорить со мной. И он спорил! В его глазах, еще час назад мертвых и потухших, зажегся тот самый фанатичный, яркий огонь истинного художника.

— Ti ricordi il cielo di Napoli, Paolo? (Помнишь небо Неаполя, Паоло?) — тихо спросила я, когда мы остановились перед чудесным, пронизанным солнцем пейзажем.

Павел замер. Его левая рука, которой он только что увлеченно показывал мне направление мазков, медленно опустилась.

— Me lo ricordo ogni giorno (Я помню его каждый день), — прошептал он. — Я думал, что вместе с правой рукой я потерял и это небо. Я думал, что умер там, в подвалах кардинала.

Он повернулся ко мне. По его обветренному, заросшему лицу катились беззвучные слезы. Это были слезы не жалости к себе, а невероятного, колоссального облегчения. Лед тронулся.

— Твоя рука сломана, Паша. Но твои глаза, твое сердце и твой дар — целы, — я достала кружевной платок и вложила в его левую ладонь. — Ты не можешь писать сам. Но ты можешь стать хранителем. Ты будешь отличать истинное искусство от фальшивки. Ты будешь ездить по Европе, покупать для меня картины, оформлять залы. Ты станешь моими глазами, Павел.

Он сжал платок в руке, судорожно выдыхая, словно человек, который слишком долго пробыл под водой и наконец вынырнул на поверхность.

— Я не подведу вас, матушка Анна Николаевна, — по-русски, срывающимся от рыданий голосом произнес он, опускаясь передо мной на одно колено и прижимаясь лбом к моей руке. — Клянусь, я больше капли в рот не возьму. Вы мне сегодня... вы мне вторую жизнь подарили.

Я мягко погладила его по всклокоченным волосам.