— Может, не стоит так глубоко пихать? — хриплю, сверяясь с законами физики и здравого смысла.

— Давай-давай, всё влезет, просто поглубже протолкни.

— Ну он такой длинный и толстый…

— Леся! Пихай, кому говорю! — прикрикивает Лена.

— Да ну его. Давай сложим в пакет и пылесосом завакуумируем, — предлагаю я, утирая вспотевший лоб тыльной стороной ладони.

Лена вытаскивает из коробки гигантского плюшевого кота-батона Лады и с трудом обхватывает его руками. Дочь — сто сантиметров, кот — сто двадцать.

— Считаю до трёх, — предупреждаю, включая пылесос. — Раз… два…

Воздух в пакете всасывается, шуршит — и вдруг: шмяк! — превращается в аккуратную плоскую «лепёшку-кота».

— Видишь? — говорю гордо. — А ты «пихай-пихай»…

Лада подпрыгивает, хлопает в ладоши и осторожно тычет «лепёшку-кота» пальцем — та упруго пружинит и смешно скрипит полиэтиленом.

— Мам, а его в квартире обратно надуть можно? — серьёзно уточняет она.

— Конечно. Пакет порвать и он восстановится, — киваю дочери.

Оглядываю квартиру, заставленную коробками, и в последний раз прохожусь по комнатам, проверяя, ничего ли не забыли. На подоконнике замечаю спатифиллум* — тот самый, что принесла мама с прозрачным намёком. Улыбаюсь, беру горшок в руки. В этот момент раздаётся звонок, и я слышу, как девочки открывают дверь Давиду.

После дня рождения Серафима, когда Давид проводил нас с Ладой до дома, мы обменялись телефонами. Три дня он регулярно напоминал о себе: звонил, писал, спрашивал, как мы. Узнав о сегодняшнем переезде, Исхаков сразу предложил помочь — и я решила не отказываться.

Возвращаюсь в коридор с цветком в руках: Лада уже командует парадом, раздаёт указания Давиду и Лене, что выносить первым. Разумеется, в приоритете её игрушки - аккуратно подписанные коробки с наклейками.

— Маленький командир, - кивает Давид на Ладу, улыбается, но послушно подхваты вает указанную дочерью коробку. — И куда дальше нести, босс?

— В машину! — подпрыгивает на месте Лада и сияет в ответ.

— Есть, отнести в машину, — шутливо отдаёт честь. — Если что, премию в виде мороженого принимаю.

Мы с Леной смеёмся, когда дочь ускакивает вслед за Давидом, зорко следя, чтобы он донёс коробку с её игрушками в целости и сохранности.

Мы подхватываем, что помельче: пакеты с одеждой, коробку с посудой, сумку с техникой, — и тащим вниз. Двери подъезда с громким хлопком закрываются за нашими спинами. Вот и сэкономили на перевозке: целых три машины — моя, Лены и Давида.

Ещё пара заходов — и багажники плотно забиты пакетами и коробками. Я даю ребятам адрес нашей с Ладой новой квартиры, усаживаю Ладу, пристёгиваю в детском кресле — она сияет, хлопает в ладоши: не терпится увидеть свою комнату после ремонта. Со двора выезжаю первой, за мной — Лена, а Давид замыкает колонну.

У Влада сегодня должен был быть выходной: он собирался приехать и помочь нам с Ладой с переездом. Но после ухода Анатолия Сергеевича начались лихорадочные поиски хорошего анестезиолога — похоже, наконец-то нашли. У Алины в педиатрии тоже аврал: пациентов хоть отбавляй. Зато у Лены сегодня выходной, и она вырвалась к нам, хотя я знаю, как тяжко ей даются смены на скорой.

Мы дружим уже почти шесть лет. Познакомились в университете: Лена тогда была на втором курсе, а мы с Алиной только на первом — и как-то сразу сдружились. Так и остались втроём, не разлей вода. Лена стала крёстной Лады: Алину, как жену Влада, в крёстные взять было нельзя, так что остановились на Лене.

В квартиру мы в первую очередь впускаем Ладу: кошки у нас нет, значит первой входит ребёнок. Лада замирает в прихожей, осторожно оглядывается, не решаясь пройти дальше. Я уже была здесь после ремонта, когда принимала работу у бригады, а вот дочь ни разу не приезжала смотреть. Давид у подъезда вытаскивает коробки, а мы с Леной и Ладой сразу поднимаемся, захватив по пути пакеты с вещами.

— Пуговка, пойдёшь смотреть свою комнату? — спрашиваю ласково у дочки, которая стоит, как статуэтка, лишь вертит головой, рассматривая свежие стены и аккуратные плинтусы.

Лада снимает сандалики, аккуратно ставит их в сторону и на цыпочках подбегает к двери. Я распахиваю её — и Лада ахает, замирая от изумления.

Когда мы планировали ремонт, я решила, что дочь сама выберет комнату мечты. Теперь здесь нежно-голубые стены и на одной — радуга; в углу — белая кроватка; на полу — мягкий пушистый ковёр. У двери — стеллаж для книг, рядом — чемоданчик для игрушек. Мы оставили место под стол: сейчас, в четыре года, она будет за ним рисовать, а через три — делать уроки.

— Вау, я тоже хочу здесь жить, — восторженно оглядывается подошедшая Лена. — У тебя тут так красиво!

Лада, довольная своей новой комнатой, носится из угла в угол, всё трогает, словно проверяет на ощупь: её ли это чудо. Я оставляю Лену с Ладой — они уже спорят, куда ставить светильник, — и подхожу к вошедшему Давиду, которого из‑за коробок едва видно. Подхожу, встаю на цыпочки, перехватываю верхнюю, самую лёгкую, и улыбаюсь Давиду, который наконец показывается из‑за картонной крепости.

— Ты только выписался, а уже таскаешь коробки, — укоризненно цокаю.

Давид ставит ношу туда, куда я показываю, отряхивается и широко улыбается.

— Ну ты же меня полечишь, если что, — ухмыляется этот наглец.

— Так и быть, придётся из благодарности полечить, — поддеваю его. — Тебе же так понравились мои уколы.

Он наигранно хватается за сердце.

— Ах да, те самые…после которых на жопе больно сидеть, — трагически шепчет.

Я смеюсь, качаю головой.

— Тогда стой. — Я тычу в коробку с надписью «Хрупкое». — Тут твоё эго. Поставь аккуратно.

— Неправда, моё эго — вон в той, потолще, — парирует он. — Эта — с самоиронией.

— Самоирония влезет в конверт, — бурчу.

Лада вылетает из своей комнаты, вцепляется в мою руку и подпрыгивает, как попрыгунчик; голова запрокинута, глаза — блюдца.

— Мамочка, а где Батоша? — шепчет заговорщицки про нашего вакуумного кота-батона, которого мы сунули в одну из коробок.

Верчу головой, пытаясь вспомнить, где этот лаваш, и в этот миг Давид, как фокусник, достаёт из-за спины сплющенного в пакете Батошу.

— Ангел, ты эту лепёшку потеряла? — протягивает он Ладе кота-батона, приплюснутого до состояния блинчика.

Я уже понимаю, что сейчас будет, но не успеваю сказать «не рви», как Лада с треском распарывает пакет, и плюшевая, метр двадцать ростом, пружина выстреливает из её рук, сносит с коробки светильник. Давид молниеносно подхватывает Ладу, чтобы тот не рухнул ей на макушку, и через миг — звон, рассыпавшийся по полу осколками.

— Упс, — констатирует дочь, устроившись у Давида на руках, виновато прячет подбородок в плечо. — Я не хотела.

Секунда тишины. Я смотрю на блестящую крошку стекла, на батона, распластанного у моих ног, и на Ладу: губы дрогнули, глаза блеснули — ещё немного, и разревётся. Касаюсь её плеча и спокойно говорю:

— Ничего страшного. Ты же не хотела. Главное — никто не поранился. Теперь ты знаешь, что так делать не стоит.

Лада кивает, шумно шмыгает носом. Давид бережно ставит её на пол, я подметаю осколки, а Батоша уже расправился и довольной колбасой растянулся посреди комнаты.

Мы управились за два часа: перетащили из машины все коробки, а Давид разнёс самые тяжёлые по комнатам. Лада тут же умчалась разбирать свои игрушки. Мы с Леной и Давидом решили отметить переезд чаем с тортиком — я быстро сбегала за ним в магазин за углом.

— Лада на седьмом небе от счастья, — сказала я, прислушиваясь к её радостным возгласам. — Она ведь больше меня ждала окончания ремонта и своей собственной комнаты.

— Ещё бы, — хмыкнула Лена, расставляя кружки. — Я о своей комнате в детстве только мечтать могла. А у Ладки - в четыре года. Шикует, барыня.

Чайник вскипел, я кинула пакетики, залила кипятком, нашла в одной из коробок нож и разрезала торт. Быстро протёрла стол и выставила всё: горячий чай, тарелки, вилочки.

— Спасибо, что помогли с переездом, — сказала я, глядя на Лену и Давида. — Нам бы с Ладой пришлось грузоперевозки заказывать.

— Да брось, — махнул рукой Давид. — Зато теперь я знаю, где живёт медсестра.

— Вот и правильно, — фыркнула Лена, делая глоток чая. — С медиками дружить выгодно. Особенно хоккеистам: у вас переломы по расписанию. Ты хоть по квартире без коньков ходишь?

— Только по праздникам и когда сосед снизу дома, — невозмутимо сказал Давид, ткнув вилкой в торт. — Кстати, это углеводы. Практически режим спортсмена.

— Ага, — сказала я. — Тогда чай — это изотоник*.

— Давид, а сколько тебе лет? — вдруг спросила Лена, приканчивая свой кусочек.

Он посмотрел на неё так, будто она спросила, в какой стороне находится лёд.

— Исхаков Давид Дорофеевич, двадцать четыре года, не женат, детей не имеется, форвард хоккейной команды «Северные Лисы», — отрапортовал он, улыбаясь. — Кровь первой группы, резус положительный, размер конька сорок третий. Ещё что-то?

— Пин-код от карты, — не моргнув, ответила Лена.

— А эту информацию я предоставлю только жене, — ответил в шутливом тоне Давид.

— Запишем, — кивнула я, подвигая ему сахарницу.

На кухню влетела Лада: стульев три, все заняты, так что я усадила её к себе на колени и пододвинула кусочек торта.

— А у кого-то сегодня день рождения? — спрашивает Лада, то на Давида глядя, то на Лену.

— Нет, зайка, — отвечает Лена. — Мы отмечаем ваш с мамой переезд в вашу отремонтированную квартиру.

— Это хорошо, — серьёзно кивает Лада.

Мы с Леной и Давидом переглядываемся и одновременно смотрим на Ладу. Та глубоко вздыхает, берёт вилку и выдает:

— У меня же нет подарка, — пожимает плечами и начинает есть торт.

Я чувствую на себе пристальный взгляд Давида. Он даже не скрывает: локти на столе, пальцы сцеплены, глаза — как рентген, проходятся по мне, задерживаются на Ладе у меня на коленях.

— Что? — не выдерживаю.

— Смотрю на вас и до сих пор не верю, что вы мама и дочка, — усмехается. — Совсем не похожи. Больше похоже, что ты её украла. — усмехается.

— Она копия другого человека, — без задней мысли бросает Лена.

Меня передёргивает от этого намёка: Игорь и Лада — одно лицо. С возмущением косясь на Лену, тихо пинаю её под столом и взглядом показываю на Ладу, устроившуюся у меня на коленях и увлечённо жующую торт. Не при ребёнке. Лена понимает, опускает глаза к чашке.

Давид ловит наши немые сигналы; прищуривается, когда я снова поворачиваюсь к нему. Несколько секунд изучает моё лицо — будто сверяет что-то внутри себя — и, кажется, принимает решение. Кивает, отводя взгляд, и возвращается к своему чаю.

Лада тянется липкими пальцами к вишне на торте и смотрит на меня снизу вверх — доверчиво, с крошками на губах. Я вытираю ей подбородок салфеткой, делаю вдох поглубже, и сладкий запах выпечки на секунду заглушает память.

Ещё три часа пролетают незаметно: мы допиваем чай, доедаем торт, а Давид успевает собрать нам мебель — комод в моей комнате и стол в комнате Лады. Приходит момент прощания. Лада, вымотанная, сидит у меня на руках, клюёт носом в моё плечо, пока мы стоим в прихожей, и я провожаю Давида с Леной.

— Ещё раз спасибо вам за помощь, — шепчу я, чтобы не спугнуть сон дочери.

Лена, уже одетая, улыбается, глядя на Ладу. Давид поднимается, затягивает шнурки на кроссовках и, кивая, говорит:

— Обращайся. Всегда готов помочь двум таким красоткам, — и подмигивает Ладе, которая сонными глазками смотрит на него.

— Рада была помочь, весёлый переезд получился. — говорит Лена.

— Да уж, веселее некуда, минус лампа… — со смешком произношу я и Ладка теснее прижимается ко мне.

Мы обнимаемся с Леной, прощаемся, и я, прижимая Ладу, подхожу к окну. Внизу Давид, заметив нас, машет рукой. Мы машем в ответ, и улыбка сама собой рождается на моём лице. Лена садится в свою машину, Давид — в свою. Фары вспыхивают, и они уезжают в тёплую, слегка влажную от вечернего воздуха темноту.

— Дядя Давид очень хороший, — шепчет Лада, когда я укладываю её в кровать. Она зевает, прижимается к подушке и, почти на выдохе, добавляет, уже засыпая: — Я бы хотела себе такого доброго папу.

Я прикрываю её одеялом, целую тёплый лоб и ещё долго стою у кровати, слушая ровное дыхание и пряча ком в горле.

спатифиллум* - по другому известный как «женское счастье». считается в народных приметах символом любви, гармонии и семейного благополучия.

Изотоник* - это спортивный напиток, предназначенный для поддержания водно-солевого баланса в организме во время и после физических нагрузок.