Недели пролетели с бешеной скоростью, и вот наконец выдался выходной - заранее расписанный моей пуговкой. Сегодня я в её власти: будем делать всё, что захочет дочка. Из-за моей работы мы так мало бываем вместе, я вижу, как Ладе не хватает моего внимания, и мы с ней договорились - раз в месяц у нас будет день только для нас двоих.

— Мамочка, смотри, какой смешной блинчик получился! — Лада прикладывает к лицу порванный блин в виде смайлика и, задорно хохоча, отправляет его в рот.

— Да, пуговка, такой же смешной, как и три до этого. Мы ещё ни одного блинчика до тарелки не донесли, — щёлкаю её по носику и лью на сковороду новый круг теста.

Лада постановила, что на тарелку попадут только «достойные» блинчики. Поскольку достойных у нас не выходит, она нашла элегантный выход: утилизировать «неудачные» прямо на месте. Я делаю вид, что возмущаюсь, а внутри тихо таю от счастья — от сладкого запаха ванили, липких пальцев и её звонкого смеха.

После завтрака мы собираемся на прогулку: погода чудесная, светит тёплое летнее солнце. Я надеваю на Ладу лёгкое хлопковое платье и удобные кроссовки, на голову — панаму, носик и плечи мажу солнцезащитным кремом. В рюкзак кладу бутылочку воды, влажные салфетки, пару пластырей — с маленьким ребёнком без них никуда, — лёгкую ветровку на случай ветра и складываю Ладин самокат. Проверяю ключи и телефон, закрываю дверь, и мы выходим во двор, Лада тут же встаёт на самокат и уносится стрелой.

Через пару часов она всё-таки падает, ссадив коленку. Усаживаю её на лавочку, присаживаюсь на корточки, аккуратно промакиваю ранку салфетками.

— Тс-с, я аккуратно, пуговка.

— Больно... - всхлипывает Лада и утирает глазки ладошками.

Я тихонько дую на ссадину, обрабатываю её и наклеиваю пластырь с зайчиком.

— Готово. Ты у меня такая храбрая девочка. — хвалю её.

Обнимаю, даю воды. Минутка на облака и глубокий вдох - и Лада снова просится кататься. Я напоминаю ехать медленнее и объезжать коряги, ямки и камни.

Спустя ещё час Лада проголодалась, и мы решили зайти в ближайшее кафе перекусить. Дочь ставит самокат у стойки для велосипедов, защёлкивает замок, и мы входим внутрь — и тут же нас оглушает свет и шум. Первое ощущение: попали не в кафе, а в ночной клуб. Музыка хоть и детская, но бьёт в уши, в воздухе витает запах попкорна и сладкой ваты, повсюду гирлянды и блёстки. Справа — накрытые столы, охапки воздушных шаров, всё в стиле Человека-паука. На стене плакат: «С шестилетием Серафима!» — кажется, именинница большая фанатка супергероя.

К нам тут же подходит официант, вежливо приглашает пройти на противоположную, более тихую сторону зала и предлагает меню. Мы с Ладой устраиваемся у окна, делаем заказ — по супу и горячему, Ладе — какао с пенкой, мне — чёрный кофе.

— А что там за праздник? — спрашивает дочь, косясь на стайку детей с аквагримом. Клоун надувает длинные шарики, кто-то визжит от радости, музыка играет вполголоса.

— День рождения отмечают, — отвечаю.

— А у меня будет такой же день рождения? — Лада поворачивается ко мне, глаза круглые, как блюдца.

— Если захочешь — будет, — обещаю, поправляя ей выбившуюся прядь.

Чувствую на себе взгляд — горячий, настойчивый. Оборачиваюсь и натыкаюсь на смеющиеся глаза Исхакова. Сердце срывается на пол-удара: он-то что здесь делает? Перевожу взгляд ниже — мальчишка, примерно Ладиного возраста, цепляется за руку Давида и тянет его к детскому столу с шарами. Исхаков наклоняется к мальчику, что-то спокойно говорит, тот нехотя отпускает и остаётся стоять у арки из шаров.

Исхаков выпрямляется и идёт к нам, не сводя с меня глаз. Я невольно выпрямляю спину, ощущая, как теплеет кофе в ладонях, хотя чашку ещё не подали. Лада следит за ним с любопытством, а в зале, как назло, становится тише — будто кто-то убавил звук.

— Ну привет, медсестричка Олеся, — тянет губы в улыбке, останавливаясь у нашего столика.

— А ты — красота, младшая сестрёнка? — кивает на Ладу, тепло ей улыбается и подмигивает.

Лада непонимающе хмурится и поднимает на меня глаза.

— Мамочка, а это твой друг? — шепчет… как ей кажется. Судя по тому, как у Давида округляются глаза, шёпотом это не было.

— Мамочка? — переспрашивает он, моргая чаще обычного.

На меня одновременно смотрят двое: дочь - не понимая, кто этот дядя и зачем он тут, и сам дядя - явно в шоке. Похоже, сценарий «склеить молодую медсестричку» дал сбой: у медсестрички есть ребёнок. Интересно, как быстро бегают хоккеисты.

Я медленно поворачиваюсь к нему, позволяя усмешке проявиться, и касаюсь ладонью Ладиной спины - успокаиваю.

— Да. Моя дочь - Владислава, — делаю паузу, глядя на застывшего Исхакова, — а это Давид, пуговка. Я его лечила, когда он попал к нам в больничку.

Лада тщательно обдумывает и серьёзно кивает:

— Значит, он хороший?

Давид неловко кашляет, отводит взгляд и — мило краснеет, в одно мгновение превращаясь из мачо в простого, смущённого парня.

— Стараюсь, — бурчит он. — Приятно познакомиться, Владислава.

Лада важно кивает, подтягивает к нему пустой стул, приглашая присесть. Я уже открываю рот, чтобы сгладить неловкость, но он опережает:

— Владислава, а не хочешь присоединиться к дню рождения моего племянника? — говорит, кивая на яркий детский уголок с шарами и хлопушками. — Будет весело.

Дочь уже почти сорвалась с места, но я качаю головой:

— Неудобно. Дети незнакомые, да и мы без подарка.

Лада тут же сникает. Давид мгновенно считывает её настроение, мягко поднимает её со стула и показывает рукой на праздник:

— Подарок я потом сам от вашего имени передам. А познакомиться можно и сейчас. Идём?

Он протягивает ей руку — и она берёт. А я в шоке. Моя скромная, осторожная девочка, которая обычно прячется за мою спину, смотрит на Давида так, будто знает его давно, и деловито кивает. Её пальцы уверенно ложатся в его ладонь.

Я лишь пристраиваюсь рядом, и мы переходим на шумную, праздничную сторону кафе: шарики, запах сладкой ваты, гул детских голосов. Давид знакомит Ладу со своим племянником — сегодня именинник, Серафим. Мальчишка сразу захватывает Ладу за руку и утаскивает на аквагрим, и моя дочь, сияя, легко бежит с ним.

Давид становится рядом и, щурясь от огней гирлянд, наблюдает за детьми.

— Очень красивое имя у твоего племянника, — говорю я.

Ни за что не признаюсь, что, увидев плакат, сначала подумала: праздник у девочки Серафимы. Давид, кажется, и без слов всё понимает — его взгляд тёплый и немного заговорщицкий.

— Признавайся, где взяла Владу, — хмыкает Давид, следя за своим племянником и моим белокурым ангелом.

— Родила, — улыбаюсь, понимая, на что он намекает.

Мы с дочерью — как инь и янь. Я — инь: тёмные волосы, карие глаза, смуглая кожа. Лада — янь: светлая, голубоглазая, волосы цвета спелой пшеницы, прозрачная кожа.

Мы с ней не то что на мать с дочерью — даже на сестёр не похожи.

Помню, в садике случился забавный инцидент. Появилась новая воспитательница, я пришла за Ладой, а мне её не отдают. Смотрит пристально, держит за руку и спрашивает у дочери: «Ты знаешь эту тётю?» Я застыла, а у Лады как раз период шуток. Если бы ей взбрело в голову ответить «нет», нас бы, кажется, ждали полиция, объяснительные и длинная история про генетику и шутливый характер. К счастью, она серьёзно кивнула: «Это моя мама», Воспитательница извинилась, а я тогда с облегчением выдохнула.

— Ни за что бы не подумал, что такой ангелок мог родиться у такой демонессы, как ты, — смеётся Давид.

— С чего это я демонесса? — округляю глаза и толкаю его локтем.

— А твои болючие уколы? А перевязки? По твоему взгляду видно было: мечтала меня этими бинтами придушить, — щурится Давид, широко улыбаясь.

— Мечтала — не значит делала, — фыркаю.

Праздник подходил к концу: дети набегались, наелись сладкого и уже начинали зевать. Пока малыши носились, Давид познакомил меня со своей сестрой Яриной. Ей чуть за тридцать, но выглядит она моложе меня: красивая, статная, ухоженная и удивительно приятная в общении. Мы легко нашли общий язык, посмеялись, поговорили о детях и в итоге обменялись контактами.

Лада успела подружиться с Серафимом и не хотела прощаться. Я пообещала, что мы обязательно ещё выберемся вместе, — и тут же у обоих засветились глаза. Постепенно гости разошлись, Ярину с сыном забрал муж, и в кафе остались только мы втроём: я, Лада и Давид. Он предложил проводить нас, и мы согласились. Я накинула на Ладу ветровку — вечер хоть и летний, но прохладный, — и мы неспешно двинулись домой: Лада на самокате впереди, а мы с Давидом шли следом, разговаривая вполголоса.

— Спасибо за приглашение. Лада счастлива — я невольно улыбнулась, глядя на довольную мордашку дочери.

— Рад, что понравилось. Серафим тоже остался доволен днём рождения, что для него организовали, — кивнул он.

— Ты понравился моей дочке. Я удивлена: к ней не так просто найти подход. Она у меня девочка домашняя, стеснительная, — подметила я.

Давид хмыкнул, засунул руки в карманы джинсов и, не спеша шагая по тротуару, боковым взглядом посмотрел на меня:

— Ты точно знакома со своей дочерью? — прищурившись, спросил он шутливо.

Шутка задела. Я вдруг поймала себя на том, что не замечаю, как она меняется. Её любимый цвет больше не розовый, а красный. Манную кашу она терпеть не может, хотя ещё совсем недавно мы только ей и завтракали. Она смотрит на мир уже не моими глазами, а своими — смелыми, любопытными. И, кажется, впервые за долгое время мне стало немного страшно от того, как быстро она взрослеет.

— Считаешь меня плохой матерью? — сорвалось у меня резче, чем хотелось.

Давид удивлённо вскинул брови на мой выпад и примиряюще поднял руки, будто сдаваясь.

— Не считаю. Я не слепой: вижу, как ты смотришь на дочь. Ты её любишь — а это уже немало, поверь. — Он хмыкнул, и в этом звуке прозвенела усталость. — Но и не идеальная мама…

Лада, сидевшая в траве и разглядывавшая жучков, вдруг стремительно вскочила. Одним шагом вышла на тротуар, заставив нас остановиться, упёрла ладошки в бока и, нахмурив бровки, задрала к нему лицо.

— Моя мама идеальная и самая-самая лучшая на свете! — отчеканила она, вызывающе вздёрнув подбородок.

Я почувствовала, как внутри что-то сжалось и тут же оттаяло. Давид перевёл взгляд на меня, затем на Ладу; уголки его губ дрогнули.

— Вот видишь, — тихо сказал он, — у присяжных вердикт единогласный.

Я присела к Ладе, пригладила её растрёпанные волосы.

— Спасибо, защитница, — прошептала я. — Но идеальные мамы бывают только в книжках.

— Тогда ты у меня книжная, — серьёзно заявила она и крепко обняла меня за шею.

Я улыбнулась, чувствуя, как тепло её объятий растапливает все сомнения. В этот момент я поняла, что, возможно, не нужно быть идеальной, чтобы быть любимой. Лада, с её детской искренностью, напомнила мне, что настоящая любовь не требует совершенства.