Два месяца спустя.

Дворники скребут по стеклу, но толку мало – из-за ливня на дороге почти ничего не видно. Еду медленно. До дома родителей осталось всего пару километров. Переночую у них, а утром, если распогодится, поеду обратно.

Я на секунду отвела взгляд от дороги и глянула в зеркало заднего вида. Лада спит, убаюканная мерным шумом ливня. В руках, как обычно, подаренный Игорем медведь – она его везде за собой таскает, не расстается ни на минуту.

После тех соревнований в саду Гуляев практически прописался у нас в квартире. Стал подстраиваться под мой график, помогать с ребенком и по дому.

Постепенно я начала привыкать и перестала ждать подвоха.

Перестала дергаться от мысли, что Игорь может исчезнуть так же внезапно, как и появился.

Правда, без психолога я бы не вывезла.

К врачу меня отправил Корнеев.

Это случилось после того, как я словила дикую панику, когда Игорь впервые забрал дочь на прогулку и пропал на целых четыре часа. Телефон у него был «вне зоны», и за это время я успела сойти с ума.

Серьезно, мне кажется, именно тогда у меня вылезла первая седина.

Пока я мерила шагами комнату, в голове крутилось самое страшное.

Я представляла всё: от аварии до того, что Игорь просто решил отомстить мне и увезти её в свою обожаемую Германию.

Глупость же. Чисто юридически он дочке никто, никакой границы ему не пересечь. Но в тот момент мозг отключился, остался только животный ужас.

Позвонила Владу. Рыдала так, что слов было не разобрать, просто выла в трубку от бессилия. Он прилетел через двадцать минут. И прямо у подъезда столкнулся с Игорем и Ладой – они возвращались из какого-то детского центра, довольные и совершенно не подозревающие, что я уже готова была объявлять их в розыск.

Влад тогда промолчал. Не стал говорить Игорю, что я была в истерике и обвиняла его в похищении. Просто зашел, убедился, что я пришла в себя, и очень серьезно сказал, что мне нужно к специалисту.

За тот срыв мне до сих пор дико стыдно. Казалось, я веду себя как невменяемая, но я просто не знала, как иначе справляться с этой тревогой.

Сейчас всё более-менее улеглось. Терапия помогла, но больше всего – наше сближение.

Мы учимся доверять друг другу, и хотя мы всё еще не семья в привычном понимании, да и статус наших отношений толком не выяснили, но я чувствую, что лед тронулся.

Я уже не дергаюсь, когда Игорь сам забирает Ладу из детского сада или остается с ней на целые сутки, пока я на дежурстве.

Завтра у нас свидание. Игорь пригласил, а я не стала искать причин, чтобы отказать.

Наоборот, поймала себя на том, что жду этого вечера с каким‑то дурацким трепетом.

Сердце чуть чаще бьётся при мысли о нём, а в животе порхают бабочки – ощущение почти забытое, непривычное.

Мне страшно признаться даже самой себе, но я скучаю, когда его долго нет. Скучаю по его улыбке, по тому, как он морщит нос, когда смеётся, по его низким интонациям, когда он что‑то серьёзно объясняет Ладе.

Это ожидание завтрашнего дня щекочет где‑то под рёбрами, и это чувство мне совсем не знакомо – оно не про прошлую страсть и не про старые обиды. Оно про что‑то другое. Про новых нас, про осознанность и про то, что между нами, несмотря ни на что, сохранилось нечто гораздо большее, чем просто общие обязательства. Что‑то настоящее.

Я притормозила у дома, и свет фар полоснул по мокрым веткам, с которых тяжело срывались капли.

Выключила зажигание, и салон мгновенно заполнила тишина, нарушаемая только тихим щелканьем остывающего мотора.

Выходить не хотелось. Я просто сидела в темноте, глядя на теплый желтый свет в окнах родительского дома.

Раньше я приезжала сюда, чтобы забиться в угол и зализывать раны, когда всё в жизни шло под откос. Это было местом эвакуации. А сегодня всё иначе. Я приехала не потому, что мне плохо, а потому, что мне... хорошо. Впервые за долгое время.

— Мам, приехали? — Лада завозилась сзади, протирая глаза кулачками.

— Приехали, — я обернулась и улыбнулась ей. — Давай, хватай медведя и беги в дом.

Дверь дома распахнулась, и на пороге возник отец, на ходу накидывая куртку. Он быстро спустился по ступеням. Лада уже рванула наружу, едва не влетев в самую лужу, но он вовремя ее перехватил.

— Куда ты, егоза? Промокнешь, — негромко пробурчал он, подхватывая внучку подмышку одной рукой.

Свободной рукой он подхватил мои сумки, не дав мне даже выйти, и пошагал к крыльцу. Там нас уже ждала мама, кутаясь в кофту. Она приняла заспанную Ладу из рук отца, а потом как-то слишком внимательно посмотрела на меня.

— А ты чего такая…странная? — спросила она, когда я зашла в дом.

— Устала просто, мам. Дождь этот еще, — я попыталась отмахнуться, но от её взгляда было не скрыться.

— Ладно, раздевайтесь живо, — мама пресекла все лишние разговоры, подталкивая нас в сторону тепла. — Осень в этом году совсем обезумела, льет и льет. Простудитесь еще, не дай бог. Живо все на кухню, я чайник только что поставила. Будем пить горячий чай с облепихой.

На кухне было жарко. Отец уже усадил Ладу за стол, а мама принялась хлопотать у плиты.

— Садись, Олеся. Сейчас чаю налью.

Она заварила чай, щедро засыпав в заварник облепиху, и между делом, как бы невзначай, уточнила:

— Ладу на все выходные привезла?

— Да. Завтра утром уеду в город. Дела есть.

— Дела, значит, — многозначительно повторила она и как-то странно покосилась на меня. — Ну, дела – это хорошо. Главное, чтобы на пользу.

Отец тем временем уже сосредоточенно чистил Ладе яблоко.

Мама тут же всплеснула руками:

— Костя! Какое яблоко? Ребенка кормить надо, а ты со своими фруктами.

— Лада сытая, — подала я голос.

— А для кого я весь день манты лепила?! — тут же возмутилась мама.

— Завтра начнете откармливать, — я усмехнулась и кивнула на дочь. — Сейчас ей уже ничего не нужно.

Лада, так и не дождавшись яблока, уютно пристроилась на дедушкином плече. Её голова смешно свесилась, и на светлой футболке отца уже расплывалось маленькое влажное пятно.

Отец замер и осторожно отложил нож на край стола. Только сейчас он заметил, что внучка уже вовсю спит.

— Отнесу, — прошептал он.

Он бережно подхватил её и, стараясь не разбудить, понес на второй этаж.

На следующий день, рано утром, пока все еще спали, я выехала обратно в город. Пока машина катилась по пустой трассе, я переписывалась с девчонками в нашем общем чате.

Алина делилась переживаниями по поводу сестры. Странное поведение Алёны не давало ей покоя. Она была уверена, что у той случились какие-то неприятности, которыми она ни с кем не хочет делиться. Алина из-за этого места себе не находила.

Ну а мы с Леной старались успокоить подругу и списывали всё на гормоны. Алина сейчас стала слишком эмоциональной, мнительной и чуткой, вот и видела подвох там, где его, скорее всего, не было.

У Лены тоже было неспокойно. Она всё воевала с Власовым, помогая ему с ребёнком. В этих их бесконечных баталиях никто не хотел уступать, и споры вспыхивали по любому поводу.

А у меня всё наконец-то начало выравниваться. На душе было спокойно и легко, будто я сбросила лишний груз и наконец-то задышала в полную силу.

Уже дома, собираясь на свидание с Гуляевым, я поймала себя на том, что волнуюсь, как девчонка.

Появилось то самое забытое чувство, будто мне снова восемнадцать и меня позвал гулять парень, который мне очень нравится.

Именно так всё и было шесть лет назад. Тогда я, ослепленная любовью сопливая девчонка, не замечала ничего вокруг. Так же, как сейчас, стояла у зеркала и мучилась выбором, какое платье надеть.

Но если тогда мы просто горели страстью и по неопытности быстро выгорели, столкнувшись с недоверием и обманами, то теперь всё иначе.

Сейчас я уже не отключала голову.

Пришло понимание, что нельзя снова бросаться в омут с головой так же неосмотрительно, как раньше.

Ведь отношения – это не только про безудержную страсть и любовь, но и про доверие, уважение, умение говорить и слышать.

Именно доверие – самый прочный фундамент, без которого ничего не получится.

Можно бесконечно спорить из-за бытовых мелочей, но никогда – из-за ревности, потому что когда партнеры по-настоящему верят друг другу, для подозрений просто не остается места.

Я докрашивала губы, когда телефон на столике коротко завибрировал.

«Подъехал. Выходи, как будешь готова».

Я бросила последний взгляд в зеркало, поправила платье и вышла.

Когда дверь подъезда открылась, Игорь стоял у машины, прислонившись к дверце.

Увидев меня, он замер, и в его глазах вспыхнуло всё то же открытое восхищение, что и раньше.

Он шагнул навстречу, сокращая расстояние до минимума, и, не давая мне сказать ни слова, притянул к себе.

Его ладони по-хозяйски легли на талию, прижимая меня почти вплотную.

Поцелуй был жадным и глубоким, от него перехватило дыхание, а внизу живота привычно потянуло.

Игорь целовал меня так, будто голодал все эти годы, и я отвечала ему с той же силой, чувствуя, как кружится голова.

Когда он наконец отстранился, его дыхание было сбитым, а взгляд – потемневшим.

— Прости, не удержался, — хрипло произнес он, всё еще не разжимая объятий. — Ты сегодня просто невероятная.

Я улыбнулась, стараясь выровнять дыхание.

Он открыл дверь, помогая мне сесть в салон, и вскоре мы уже выруливали со двора.

Я не спрашивала, куда мы едем, пока не увидела впереди знакомые огни аттракционов.

Игорь привез меня в парк развлечений – именно сюда, где шесть лет назад было наше первое свидание.

Мы медленно шли сквозь толпу. Игорь крепко держал меня за руку, сплетая свои пальцы с моими.

Когда он вдруг уверенно потянул меня в сторону огромного колеса обозрения, я удивленно остановилась.

— Игорь, ты серьезно?

— Идем, Олеся, — он лишь мягко улыбнулся и увлек меня за собой в кабинку.

Мы начали медленно подниматься. Шум парка внизу затихал, уступая место тишине.

Я смотрела на россыпь огней внизу, но чувствовала на себе его пристальный взгляд.

— Почему ты привез меня именно сюда? — тихо спросила я, повернувшись к нему.

Игорь не ответил сразу. Он ненадолго замолчал, глядя на сияющий горизонт города. Тишина затянулась, становясь очень личной, почти интимной.

Наконец он повернулся, перехватил мои ладони и стал медленно поглаживать их большими пальцами. Было видно, что этим жестом он пытается успокоить и меня, и самого себя.

— Я люблю тебя, Олесь. На самом деле никогда и не переставал, — серьезно произнес он, глядя мне прямо в глаза. — Хочу, чтобы сегодня здесь мы высказали друг другу всё. Оставили в этой кабинке все обиды и недосказанности, которые накопились. Я хочу начать с чистого листа, без оглядки на прошлое. Хочу, чтобы мы просто планировали наше будущее, где будем только я, ты и Влада.

— Я тоже хочу оставить позади все обиды, — ответила я, судорожно вздохнув от переполняющих меня эмоций. — Я боялась, что ты поймешь, что для тебя это слишком большая ответственность. Не хотела, чтобы ты разбил ей сердце. Я ведь знала, как она мечтала о папе, и я переживала, насколько тебя хватит в этой роли… Боялась, что в какой-то момент ты просто устанешь от обязательств

Гуляев сидел напротив, не выпуская моих подрагивающих рук. Он внимательно слушал, не перебивая, давая мне высказать всё, что я так долго носила в себе.

— Этого не произойдет, Олесь, — твердо произнес он. — Что бы ни случилось между нами, как бы ни сложились наши отношения – это никак не коснется Влады. Она моя дочь. И я её не брошу. Никогда.

Я кивнула, не в силах произнести ни слова, и просто прижалась лбом к его плечу, вдыхая родной запах.

— Ты так и не рассказала, почему назвала дочь в честь моего лучшего друга, — вдруг негромко спросил Игорь. Он коснулся губами моего виска, и я почувствовала его горячее дыхание.

Я немного отстранилась, чтобы заглянуть ему в глаза. В них было моё отражение, подсвеченное огнями ночного города. Он ласково провёл пальцами по волосам, заправляя выбившуюся прядь за ухо.

— Если бы не Корнеев, Лада могла умереть, — я тяжело сглотнула, заметив, как у него на шее резко дернулся кадык. — Влад с Алиной тогда зашли в гости. Всё началось внезапно и очень быстро. Влад собирался везти меня в больницу, но мы застряли в лифте. Времени не оставалось. Он сам принял роды. Прямо там, в лифте.

Игорь смотрел на меня, и в этом взгляде было всё: и шок, и глухая ярость на обстоятельства, и невыносимое сожаление.

— В лифте? — хрипло переспросил он. — Черт. Олесь…

Он рывком притянул меня к себе, пряча лицо у меня на шее. Его сердце колотилось так сильно, что я чувствовала каждый удар.

— Прости, что меня не было рядом, — едва слышно прошептал он, и в этом было столько боли, что мне захотелось закрыть ему рот поцелуем, лишь бы он не продолжал. — Прости за всё.

Колесо обозрения медленно завершило свой круг, и когда кабинка мягко коснулась земли, Игорь первым шагнул на платформу и подал мне руку.

Мы пошли к выходу из парка по широкой аллее.

— Знаешь, — он вдруг негромко усмехнулся, глядя на проходящую мимо компанию с огромной сахарной ватой. — Мне кажется, я сегодня впервые за шесть лет вздохнул полной грудью.

Я прижалась плечом к его руке и улыбнулась:

— У меня такое же чувство.

Обратно ехали в тишине. Игорь вел машину одной рукой, а второй крепко держал мою ладонь, не отпуская ни на минуту.

Когда он припарковался у подъезда и заглушил мотор, в салоне стало очень темно. Только тусклый свет от подъездного козырька падал на его лицо.

— Поднимешься? — мой голос прозвучал чуть тише, чем я планировала.

Он не ответил словами. Просто вышел, обошел машину и открыл мою дверь.

Едва за нами закрылась дверь квартиры, всё, что мы сдерживали весь вечер, вырвалось наружу. Игорь не дал мне даже включить свет. Он прижал меня к стене прямо в прихожей, и его губы накрыли мои в требовательном, сумасшедшем поцелуе. В нем не было осторожности – только голод и накопившаяся за годы жажда.

Я зарылась пальцами в его волосы, притягивая еще ближе, отвечая с той же неистовой силой. Все обиды, все долгие ночи в одиночестве и страхи за будущее сгорели в этом огне. Его руки, горячие и властные, скользили по моей спине, сминая ткань платья, а я чувствовала, как кружится голова – теперь уже не от высоты колеса обозрения, а от него. От осознания того, что он здесь. И на этот раз он никуда не уйдет.

Утро началось не с кофе, а с настойчивой вибрации телефона.

Я открыла глаза, щурясь от яркого солнца. Игорь спал рядом, его рука все еще собственнически лежала на моей талии, возвращая в памяти вчерашний вечер.

Но имя «Папа» на экране мгновенно вернуло меня в реальность.

Я осторожно высвободилась из объятий и ответила, стараясь говорить шепотом:

— Да, пап?

— Вези этого папашу к нам. Сейчас же, — голос отца был непривычно жестким.

Больше ни слова. Только короткие гудки.