— И как она отреагировала? — спрашивает Влад, внимательно изучая мое лицо после рассказа о прошедшем вечере.

— Случилась истерика. Она не успокаивалась до самого дома, просто ни на что не реагировала, — тяжело выдыхаю, и по коже пробегает мороз от свежих воспоминаний. — В машине уже вырубилась. Видимо, психика просто не выдержала.

Влад недовольно качает головой.

— Слишком долго тянули. Вместо выяснения отношений нужно было решать, как без травм для детской психики сообщить ей, что он – её папа. А теперь момент упущен, и я бы даже сказал – запущен.

Я опускаю глаза. Крыть нечем. Он прав – мы слишком много времени потеряли, меряясь обидами и припоминая прошлое, а нужно было просто сесть и по-человечески договориться ради нее.

— Она сейчас у твоих родителей? — спрашивает он.

— Нет. Я утром отвела её в садик, — отвечаю я, вспоминая наше утро. — Она была непривычно тихой. Сама оделась, молча съела завтрак, ни разу не закапризничала. А перед самым входом в группу остановилась и спросила: «Мам, а дядя Игорь сегодня придет?»

Я посмотрела на свои руки. Пальцы мелко дрожали, и я спрятала их в карманы халата. В горле стоял плотный ком, мешающий нормально вдохнуть.

Меня до дрожи пугает это её молчание. То, какой понурой она стала всего за одну ночь, как будто в ней что‑то погасло. Словно огонёк, который всегда светил ярко, вдруг начал мерцать и угасать.

Внутри меня всё горит от чувства вины – я кожей чувствую этот надлом, который я, как мать, должна была предотвратить. Но не уберегла. Собственными руками всё испортила, и теперь моя дочь страдает, а я не знаю, как ей помочь. Как вернуть ей прежнюю улыбку, смех и беззаботность.

— И что ты ей ответила? — тихо спрашивает Влад.

— Ничего. Пришла воспитательница и быстро увела Ладу. Она даже не обернулась ни разу и не помахала рукой из окна, как обычно это делала каждое утро, — глухо произношу я.

— Ей нужно время. Лада ещё ребёнок, а они быстро забывают всё плохое. Главное, чтобы вы оба смогли заменить те плохие воспоминания на хорошие, — успокаивает он меня. — Но для этого не затягивайте больше с разговором.

Я киваю, понимая, что отмалчиваться больше не получится.

— Иди, у тебя уже смена заканчивается, — отсылает меня Влад, глянув на часы.

Я поднимаюсь, медленно иду к выходу, но уже взявшись за дверную ручку, замираю. В голове всплывает утренний обход. Я оборачиваюсь.

— Влад, один вопрос. Почему Басову передали Ксюше?

Влад поднял голову. Он ответил мгновенно, с такой абсолютной невозмутимостью, что это сразу насторожило:

— Так будет лучше.

— Ты же не думаешь, что я могла бы ей как-то намеренно навредить? — уточняю, прищурившись. — После того, как узнала, что она натворила.

Не хочется думать, что Корнеев мог обо мне так плохо подумать. Я хоть и зла на Басову, но смерти ей не желаю. Жизнь её и без меня неплохо так наказала. Шансы, что она выживет, крайне малы, а если даже каким-то чудом выкарабкается, то её ждет инвалидное кресло и суд.

— Нет, конечно, — отвечает он твердо и вполне искренне. — Но ты сама знаешь, какой у неё прогноз. Если она не выживет и всплывет ваша история, к тебе будут вопросы. Я просто страхую тебя от возможных обвинений и проверок.

— Не стоит, я… — начала было я, но он перебил.

— Без возражений, — отрезал Влад, возвращаясь к монитору. — Мне в отделении скандалы не нужны. Да и тебе лишний повод для самобичевания ни к чему.

— Считаешь, я бы винила себя в её смерти? — я горько усмехнулась, не двигаясь с места. — После того, что она сделала?

Влад на мгновение замер, его пальцы замерли над клавиатурой. Он снова посмотрел на меня, его взгляд оставался ровным и невозмутимым, но в глубине глаз я уловила тень сочувствия.

— Ты медик, Олеся. Ты бы винила себя не за её смерть, а за то, что не сделала всё возможное, чтобы её спасти. Это профессиональная деформация, и ты от неё никуда не денешься.

Я промолчала, потому что он был прав. Даже ненавидя Басову всей душой, сейчас, лёжа в реанимации, она для меня ничем не отличалась от других пациентов.

— Иди уже, — мягче добавил он, возвращаясь к работе. — Забери Ладу. И не пытайся сегодня решить всё и сразу. Просто будь рядом с ней.

Я кивнула и вышла из кабинета. До ординаторской оставалось всего несколько метров, когда я увидела Игоря. Он стоял у поста, листая чью-то карту. На лице отчетливо читалась усталость – кожа серая, под глазами залегли глубокие тени. Заметив меня, он отложил бумаги и сделал шаг навстречу.

— Олесь, ты уже домой? — спросил он.

— Да, смена закончилась. Поеду за Ладой, — я остановилась рядом. — Переживаю, как она там.

Игорь вздохнул и с силой потер переносицу. Видно было, что он едва держится на ногах.

— Я сегодня на сутках, вообще без вариантов, — он на секунду замолчал, глядя на меня в упор. — Утром она спрашивала про меня?

— Спрашивала, придешь ли ты сегодня, — ответила я. — Она тебя ждет, Игорь.

Он нахмурился, желваки на лице заходили ходуном. Было видно, как ему тяжело оставаться в больнице, когда он так нужен дочери.

— Я завтра утром сменюсь и сразу к вам приеду, — он на мгновение замялся, осторожно добавив: — Ты ведь не против?

Я посмотрела на его вымотанный вид, вспомнила поникшие плечи дочки в дверях группы и поняла, что не могу отказать.

— Приезжай, — тихо ответила я. — Мы будем дома.

— Хорошо. Тогда до завтра.

Я коротко кивнула и пошла в ординаторскую. Внутри было пусто. Я подошла к своему шкафчику, быстро сбросила рабочую форму и переоделась.

На улице меня ждал сюрприз в виде Исхакова с охапкой алых роз. Я замерла на ступеньках, а Давид, широко улыбаясь, оттолкнулся от своей машины и пошёл навстречу.

— Неожиданно, — произнесла, как только он подошёл и протянул мне цветы. — Ты же говорил, что уехал на игру…

— Так я уже вернулся и сразу к тебе, — подмигнул и помог придержать букет, чтобы я не завалилась вместе с ним. — Ты за ангелом? Я отвезу.

Я даже рта не успела открыть, как он, не дожидаясь ответа, усадил меня на переднее сиденье своего «танка». Очухалась я только тогда, когда Давид уже выезжал с территории травматологии.

— Стой! Давид, останови, пожалуйста машину!

Исхаков недоумевающе посмотрел на меня, но спорить не стал и послушно съехал к обочине. Мы остановились у парка, где в сумерках уже начали загораться фонари.

— Объяснишь? — только спросил Исхаков.

В его голосе не было злости или раздражения, только искреннее непонимание того, что заставило меня так эмоционально попросить остановиться.

— Я думаю, это лишнее, — осторожно начала я. Он нахмурился, и я пояснила: — То, что ты встречаешь меня, даришь цветы и хочешь вместе забрать Ладу из садика... Давид, я не могу ответить тебе взаимностью. Не хочу, чтобы ты тратил на меня время и ждал чего-то, чего я сейчас просто не могу дать.

Я не смотрела на него. Мне было безумно неловко перед парнем, который так внимателен и ко мне, и к дочке. Для неё будет ударом, если он внезапно исчезнет из её жизни, а я не хочу давать ей повод привыкать к тому, чего не будет.

— Слушай, меня ещё так деликатно никогда не посылали, — беззлобно усмехнулся он, а потом и вовсе рассмеялся. — Чёрт, да меня вообще никогда в жизни не отшивали. Ты меня, получается, девственности лишила.

Он покачал головой, всё ещё улыбаясь, но взгляд стал более серьёзным.

— Ладно, понял, — он кивнул в сторону парковых аллей. — Время ещё есть. Давай розы на заднее закинем и пойдём просто прогуляемся? Поговорим.

Мы вышли из машины и медленно пошли по аллее. Давид какое-то время молчал, но потом заговорил, глядя прямо перед собой:

— Ты сама не своя. Причина в твоём бывшем? Он тебя беспокоит?

— Мы вчера втроём в кино ходили, — призналась я. — Я хотела, чтобы они с Ладой сначала просто пообщались, привыкли друг к другу, а потом уже сказать ей, что он её папа. Но всё пошло по одному месту – она случайно обо всём узнала. И теперь я вообще не знаю, как с ней быть.

Я остановилась и посмотрела на него с чувством вины.

— И ты прости... за то, что я давала тебе надежду. Что позволяла тебе думать, будто у нас что-то может быть. Это было нечестно.

Давид усмехнулся, но как-то понимающе, без обиды.

— Знаешь, я всё понял еще тогда, на свадьбе. Когда мы с ним сцепились. Я же видел твой взгляд. Ты к нему неравнодушна, Олесь, и сама это знаешь, хоть и не признаешь даже себе.

Он на секунду замолчал, а потом добавил:

— Насчёт надежд не парься. Я сначала и правда принял это за влюбленность, тянуло к тебе. А потом понял – ты мне просто близкий человек. Как сестра, за которую я любому голову откручу. Так что мы в расчете.

Я не успела ничего ответить. Из-за кустов на дорожку буквально вывалилась молодая девушка в светлых брюках и тонкой кофте. Босая, вся в пыли, она шла пошатываясь. Лицо было залито кровью, а взгляд – абсолютно пустой. Она смотрела сквозь нас, вообще не понимая, где находится и что происходит. Полная дезориентация. Она не звала на помощь, просто двигалась напролом, пока не наткнулась на нас.

Едва Давид сделал шаг к ней, она покачнулась и начала оседать. Он подлетел и подхватил её. Девушка обмякла в его руках, окончательно теряя сознание.

— Черт, — Давид осторожно прижал её к себе. — Олесь, глянь её.

Я быстро осмотрела её лицо, стерла кровь. Бровь была рассечена, но когда я ощупала затылок, пальцы стали липкими. Посмотрела на ладонь – она вся была в крови. Исхаков это тоже увидел и выругался.

— Похоже на сотрясение, — заключила я, проверяя пульс.

Давид не стал тратить время на лишние слова. Он поудобнее перехватил девушку на руки, прижав к себе.

— Пошли, — коротко бросил он.

Мы быстрым шагом направились обратно к выходу из парка. Давид шел размашисто, почти бежал, не обращая внимания на тяжесть ноши. Я едва поспевала за ним, на ходу доставая телефон, чтобы предупредить отделение.

— Ключи в правом кармане, доставай, — скомандовал Давид, когда мы уже видели впереди его «танк».

Я нащупала связку, на ходу снимая машину с сигнализации.

Я быстро открыла заднюю дверь, и Давид осторожно уложил девушку на сиденье. Подаренные им розы полетели на пол, но сейчас было не до них.

— Садись назад, придерживай её голову, — бросил он, уже оббегая машину.

Я запрыгнула в салон, уложила голову незнакомки себе на колени и прижала к ране на затылке чистый носовой платок, который нашелся в сумке. Давид рванул с места так, что шины взвизгнули по асфальту.

Пока мы неслись обратно, я набрала Влада. Его смена уже закончилась, он ехал домой, поэтому просто дал указания по телефону: оформлять как неопознанную, шить бровь и делать МРТ. И добавил, что раз документов нет и девушка без сознания со следами побоев — придётся звонить в полицию.

Девушка на моих коленях на секунду приоткрыла глаза. Взгляд оставался таким же расфокусированным, она явно не понимала, что происходит.

— Где... где он? — прохрипела она, пытаясь дернуться.

— Тише, лежи, — я мягко придержала её за плечо. — Всё хорошо, мы едем в больницу. Кто «он»?

Она не ответила, веки снова потяжелели, и она провалилась в забытье.

Давид затормозил у самого входа в отделение, подхватил девушку на руки и занёс внутрь.

Мы быстро переложили её на каталку, и вскоре я уже сама занималась её ранами в перевязочной. Исхаков зашёл следом, остановился у двери, разглядывая кровь на своей футболке.

— Похоже, муж приложил, — бросила я, накладывая первый стежок.

Давид нахмурился, переводя взгляд с меня на бледную девушку.

— Почему сразу муж?

— Посмотри сам, — я кивнула на её руку. — Кольцо обручальное на пальце. И вещи совсем домашние. Она из дома выбегала в чем была, даже обуться не успела.

Я на секунду замерла, обрабатывая кожу, и только сейчас в ярком свете ламп заметила то, что пропустила в парке. Тёмные, отчетливые пятна на запястьях.

— Посмотри на руки, — мой голос стал холодным. — Её держали. Силой. Надо всё-таки звонить в полицию.

В этот момент девушка, услышав наш разговор, резко распахнула глаза. В них был дикий, животный страх.

— Нет... пожалуйста, не надо полицию, — прохрипела она, пытаясь опереться на локти. — Я сама... я уже ухожу!

Она рванулась вверх, едва не сбив лоток с инструментами. Я мгновенно перехватила её за плечи, настойчиво прижимая обратно к кушетке.

— Куда ты собралась? Лежи! — прикрикнула я. — У тебя голова разбита и сотрясение, ты до двери не дойдёшь — рухнешь.

— Мне нужно идти, — она почти плакала, судорожно пытаясь оттолкнуть мои руки, её всю колотило. — Если он узнает... Если приедет полиция, будет только хуже. Пожалуйста, я просто уйду...

Давид, видя, что я едва удерживаю брыкающуюся девчонку, решил вмешаться. Он шагнул к кушетке и протянул руки, намереваясь просто помочь мне зафиксировать её плечи.

— Тише, успокойся, — проговорил он своим низким, рокочущим басом, стараясь звучать мягко. — Тебе помочь пытаются, никто тебя не тронет.

Но это не сработало. Увидев над собой мужской силуэт и крупные ладони, девушка вскрикнула и вжалась в кушетку, закрывая голову руками. Она забилась в настоящей истерике, мелко дрожа всем телом. В её глазах плескался такой ужас, что стало ясно: любой мужчина сейчас для неё – источник угрозы.

— Давид, выйди! — скомандовала я, оттесняя его плечом. — Уйди немедленно, ты её пугаешь!

— Я просто подержать хотел... — Давид растерянно замер, осознав, что его присутствие только делает хуже.

— За дверь, Давид. Пожалуйста, постой в коридоре, — уже настойчивее попросила я.

Он молча кивнул и быстро вышел, плотно прикрыв за собой дверь. Как только шаги за порогом стихли, я опустилась на низкий табурет рядом с кушеткой, чтобы оказаться на одном уровне с ней. Я не пыталась её трогать, просто сидела рядом, давая ей возможность отдышаться.

— Всё, он ушёл. Видишь? Мы одни, — тихо и ровно заговорила я, стараясь поймать её затравленный взгляд. — Никто больше не зайдёт. Меня зовут Олеся, я медсестра. Я просто хочу закончить с твоей раной, чтобы всё было в порядке.

Девушка понемногу начала отнимать руки от лица. Она смотрела на меня, судорожно сглатывая слёзы.

— Вы... вы правда не вызовете полицию? — шёпотом спросила она, и в её голосе было столько мольбы, что у меня кольнуло в груди.

— Послушай, сейчас самое главное — твоя голова, — я осторожно коснулась её холодной ладони. — У тебя кровь шла, голова кружится. Давай мы сначала закончим здесь, а потом просто поговорим. Хорошо? Я не сделаю ничего, что тебе навредит. Обещаю.

Она ещё раз всхлипнула и, помедлив, едва заметно кивнула, постепенно расслабляя одеревеневшие плечи.

Я аккуратно наложила последний стежок и зафиксировала повязку. Всё это время в перевязочной стояла тяжёлая тишина, прерываемая только её судорожными вздохами.

Девушка сидела неподвижно, ссутулившись и глядя в одну точку на кафельном полу.

На вид ей было лет двадцать, и то с большой натяжкой – совсем ещё девчонка.

— Послушай меня, — я присела перед ней на корточки, чтобы видеть её глаза. — То, что произошло… это ведь не первый раз, правда?

Она ничего не ответила, только сильнее втянула голову в плечи.

— Синяки на руках, этот страх… Нельзя позволять так с собой обращаться, понимаешь? Нужно уходить. Прямо сейчас, не оглядываясь, как бы страшно ни было. У нас в отделении был случай: привезли женщину, её муж избил до полусмерти. Она выжила, но побоялась заявить, побоялась уйти. Через два месяца её привезли снова, но мы уже ничего не смогли сделать. Он её просто добил. Не жди такого финала.

Девушка горько усмехнулась, и по её щеке, смывая следы засохшей крови, покатилась свежая слеза.

— Легко говорить, — прошептала она, почти не разжимая губ. — Уходить… А куда? У меня никого нет. Вообще никого.

Я замерла, не убирая руки с её колена.

— Как тебя зовут? — тихо спросила я.

— Кира, — выдохнула она.

— Так вот, Кира. Помощь можно найти, поверь.

— Вы не понимаете, — она подняла на меня пустые глаза. — Я из детдома. Я сирота. Мне идти некуда, помощи ждать не от кого. Если я уйду, я останусь на улице. Босая, без документов и без денег. А он меня всё равно найдёт. Где бы я ни спряталась, он найдёт и сделает только хуже.

Я смотрела на её дрожащие плечи и чувствовала, как внутри закипает ярость вперемешку с жалостью. За годы работы я успела насмотреться на сломленных женщин. Раньше я думала, что такие истории — это редкость, но реальность оказалась куда обыденнее. Это наш мир, где «мужчины» самоутверждаются за счёт тех, кому некому пожаловаться и кто не сможет дать сдачи.

— А заявление? — спросила я, стараясь говорить спокойно. — Ты в полицию обращалась?

Кира вдруг презрительно скривила губы, и в её взгляде промелькнула жгучая обида.

— Писала, — выплюнула она. — Знаете, что мне ответили? Что это наши «семейные разборки». А когда я сказала, что он меня избивает до полусмерти, там просто усмехнулись. Сказали: «Всего-то до полусмерти? Вот когда будет труп – тогда и звоните».

Я только успела сжать холодные пальцы Киры, как тишину отделения разорвал бешеный крик. В коридоре кто-то орал, требуя немедленно выдать ему жену.

Кира изменилась в лице за секунду. Она не просто побледнела – она стала серой, почти прозрачной. Её заколотило в таком мощном приступе паники, что зубы застучали, а взгляд намертво приклеился к двери перевязочной. В этом взгляде была мольба пополам со смертным ужасом.

— Сиди здесь! Не смей выходить, слышишь? — быстро бросила я ей и выскочила в коридор.

Давида поблизости не было. Видимо, всё-таки ушёл к машине или отошёл в конец холла. Зато прямо посреди отделения бушевал неприятный, грузный мужик. У него буквально «кровь в глазах» стояла — лицо багровое от ярости, взгляд дикий, рыскающий по сторонам.

— Покиньте отделение, — я постаралась, чтобы мой голос звучал максимально твердо, хотя у самой сердце ушло в пятки. — Вы пугаете пациентов. Здесь больница, а не место для разборок.

Он посмотрел на меня так, будто я была досадным насекомым. В следующую секунду он рванул вперед и мертвой хваткой вцепился мне в плечи. Пальцы больно впились в кожу через ткань халата. Он начал трясти меня так, что голова заболталась, и заорал прямо в лицо, обдавая перегаром и градом оскорблений.

— Ты, дрянь, где моя жена?! Отвечай, сука, где вы её спрятали?! Я сейчас тут всё разнесу, если не скажешь!

Я задохнулась от испуга. В его руках я была как тряпичная кукла, а в глазах этого человека не осталось ничего человеческого. Из-за стойки вылетела администратор, крича на всё отделение, что уже нажала тревожную кнопку и вызвала полицию, но мужик её не слышал.

Внезапно хватка на моих плечах исчезла. Игорь появился словно из ниоткуда. Без лишних слов он рывком оторвал этого борова от меня, развернул к себе и с глухим звуком впечатал кулак ему в челюсть.

Удар был такой силы, что мужик отлетел к стене, сшибая спиной стенд, и сполз на пол, ошалело хватая ртом воздух.

Только на одном ударе Игорь не остановился. У него словно тормоза отказали. Он вколачивал кулаки в лицо этого ублюдка один за другим, с какой-то пугающей, механической жестокостью.

Мужик уже не сопротивлялся, он обмяк и повалился на пол, но Игорь, тяжело дыша, продолжал бить его, даже когда тот перестал подавать признаки жизни и отключился.

— Игорь, хватит! Перестань! — закричала я, видя, что он себя не контролирует.

Я рванулась вперед и порывом прижалась к его спине, обхватывая руками и всем весом потянув назад.

Только почувствовав меня, он замер. Мышцы под моими пальцами были каменными, его всё еще колотило от адреналина.

Игорь сделал глубокий, рваный вдох и, наконец, опустил окровавленные кулаки, заставляя себя отступить от неподвижного тела на полу.

В этот момент в конце коридора показался Давид. В руках он держал два пластиковых стаканчика с кофе – видимо, ходил к автомату.

Он замер на месте, переводя взгляд с тяжело дышащего Игоря на окровавленное тело на полу, а потом – на меня, всё ещё прижимающуюся к спине Гуляева.

Игорь всё еще ничего не замечал – он тяжело дышал, уставившись в пустоту перед собой. Я медленно отстранилась, обошла его и заставила повернуться к себе.

Он выглядел так, будто всё еще не до конца осознавал, где находится.

Я осторожно положила ладонь на его щеку, чувствуя кожей жар и то, как бешено бьется пульс у него на виске.

— Посмотри на меня. Я в порядке, Игорь. Дыши. Слышишь?

Его взгляд наконец сфокусировался на мне. Он жадно хватал ртом воздух, а потом, словно на остатках этого мощного выброса, притянул меня к себе.

Игорь обнял меня бережно, почти аккуратно, словно боялся сломать после того, что только что произошло, но в этом жесте чувствовалась вся его накопившаяся за эти минуты тревога.

Его поцелуй был пылким, глубоким и удивительно нежным. В нем смешались острое облегчение и какая-то отчаянная потребность убедиться, что я цела.

Я ответила ему с тем же жаром, прижимаясь ближе и чувствуя, как его бешеное сердце постепенно замедляет свой бег, подстраиваясь под мое.

Тишину коридора нарушил короткий, одобрительный свист. Мы нехотя отстранились друг от друга.

Давид невозмутимо подошел ближе, ничуть не смутившись увиденным. В его взгляде не было ни тени злости или ревности – полный штиль.

— Кажется, я пропустил самое интересное, — негромко произнёс он с едва заметной усмешкой.