— Ты сейчас серьезно? — я вытаращилась на него, едва сдерживая нервный смешок. — Не лучшее время и место ты выбрал для подобного разговора…

Демонстративно оглядываю тесную дамскую комнату. Но он даже бровью не ведет, продолжая невозмутимо стоять передо мной, загораживая выход.

— Я дал тебе достаточно времени, но, я смотрю ты нерационально им решила воспользоваться и вместо того, чтобы подготовить нашу дочь к новости о том, что я её отец, обжимаешься со своим хоккеистом на глазах у ребёнка, — мрачно перебивает меня.

— Ты берега не попутал?! — у меня внутри всё полыхнуло, кровь бросилась в лицо, а пальцы непроизвольно сжались в кулаки.

— А ты? — Он сделал стремительный шаг, лишая меня личного пространства. Пальцы жестко сомкнулись на локте, а в лицо ударил его знакомый, сводящий когда-то с ума парфюм. Голос сорвался на утробный рык: — Мой ребенок не будет свидетелем твоего блядства.

В ушах зазвенело. Мне показалось, я наяву услышала, как моя челюсть с грохотом ударилась о кафель.

Резко вырвав руку, я, почти не осознавая своих действий, наотмашь полоснула ладонью по его скуле. Хлёсткий звук удара эхом отразился от стен.

Прямо дежавю какое-то…

Снова мы наедине, снова он хватает меня, снова выливает на голову ведро грязных, несправедливых обвинений и снова получает по своей бесстыжей морде.

— Я тебе не твоя очередная подружка, Гуляев, — выплюнула я, тяжело дыша и глядя прямо в его потемневшие глаза. — Не смей разговаривать со мной в таком тоне. Я это дерьмо терпеть не намерена. Если ты еще не дорос до того, чтобы решать вопросы по-взрослому, без дешевых сцен, то нам вообще не о чем говорить.

Я шагнула к нему вплотную, тыча пальцем в его широкую грудь:

— Сегодня ты здесь, играешь в заботливого папашу, а завтра ветер подует в другую сторону, и ты снова исчезнешь, решив, что «обстоятельства изменились». Я не позволю тебе ворваться в жизнь дочери только для того, чтобы ты в итоге разбил ей сердце.

— А я больше не намерен спрашивать у тебя разрешения, чтобы быть в жизни своей дочери, — припечатывает он, не отводя взгляда.

— Она еще совсем ребенок, Игорь. — Я устало качнула головой и отступила на шаг. — Если будешь давить, добьешься только одного: она тебя возненавидит. Ты для нее чужой человек…

— И чья это заслуга?! — Его окончательно сорвало на крик. — Ты украла у меня пять лет! Пять лет ее жизни! И я не собираюсь стоять в стороне и ждать, пока она начнет называть «папой» твоего очередного хахаля.

— О как, — я вскинула брови, чеканя каждое слово с ядовитым сарказмом. — То есть во всём виновата я одна?

— Если бы ты рассказала мне о своей беременности…

Я рассмеялась. Громко. Истерично и до выступивших слёз. А после так же резко замолчала и посмотрела на его озадаченное моим внезапным смехом выражение лица.

В его глазах мелькнуло что‑то — то ли растерянность, то ли тень сомнения.

— Как же удобно прикинуться, что ничего не помнишь, — улыбнулась с горечью, смотря ему прямо в потемневшие глаза. — Только вот я в это ни за что не поверю. Ты не можешь не помнить, как предлагал мне деньги, чтобы решить эту «проблему».

— Этого не было, — упрямо бросил он. — За то были твои гулянки с моими друзьями. Я всё знаю про тебя и Димку.

Я уже собиралась уйти, но застыла, пришибленная этим бредом. Пока я пыталась осознать услышанное, Гуляев добил:

— Вы трахались у меня за спиной. И, возможно, он был не единственным. В отличие от твоих пустых обвинений, у меня есть доказательства.

— Ты... ты перепил? Или окончательно с катушек съехал? — пораженно выдохнула я.

Гуляев проигнорировал мой вопрос. Одним движением он достал телефон из кармана и сунул его мне прямо под нос.

Мир перед глазами качнулся.

Там, на фотографии... мы с Димой. Обнаженные, в сплетении рук и тел, валяемся на смятой постели в обнимку.

Это всё выглядит настолько... реалистично, что я сама на мгновение засомневалась в собственной памяти.

Сердце пропустило болезненный удар.

У Гуляева в телефоне был целый архив моей «измены».

Среди откровенных подделок мелькали и настоящие кадры из прошлого: вот мы в университетском кафе, я сижу за одним столом и улыбаюсь Димке.

А вот еще одна — тот самый день, когда я узнала о мерзком споре между Никитой и Игорем. Я тогда едва не угодила под колеса Диминой машины, и он, приобняв меня, помогал сесть в салон.

На фото этот жест выглядел пугающе двусмысленно — как объятия любовников, скрывающихся от посторонних глаз.

Я подняла глаза на Гуляева и встретила лишь леденящий душу холод и презрение. А самое страшное, что он верит этим снимкам. Эта мысль ударила по мне сильнее всего — не гнев, не обвинения, а его абсолютная, слепая уверенность в моей вине.

Но я не собиралась оправдываться за то, чего не было. Он жил с этим убеждением все пять лет, и кто я такая, чтобы его переубеждать? В этом не было ни смысла, ни сил.

Единственное, что меня действительно интересовало, — имя человека, который настолько хорошо владеет фотошопом. И зачем он это сделал.

— Откуда это у тебя? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Мир не без добрых людей, помогли раскрыть глаза на моё окружение, — горько усмехнулся он. — Ты даже не будешь ничего отрицать?

— Зачем? — безразлично повела плечом, глядя сквозь него, в пустоту за его спиной. — Разве это что‑то изменит? Я не вижу в этом смысла, Игорь. Ты предпочёл поверить «добрым людям», а не лучшему другу и своей девушке. Мне больше нечего добавить.