Мы молча стоим друг напротив друга, сверля друг друга взглядами.

Видок у него помятый, щетина на лице, тёмные круги под глазами, осунувшийся.

Он выглядит так, будто жизнь выжала из него все силы, оставив лишь оболочку.

В его глазах я вижу мучения и боль, глубокую, почти осязаемую.

Он смотрит на меня, нахмурив брови, на лбу залегла глубокая складка, а у глаз собрались мелкие морщинки.

Годы не прошли бесследно, оставив свой отпечаток на его лице.

— Зачем ты пришёл? — наконец прерываю я наше молчаливое переглядывание, и мой голос звучит особенно громко в гнетущей тишине.

— Нам нужно поговорить, — хрипло отвечает он.

Я невольно вздрагиваю, чувствуя, как по телу пробегают мурашки от его низкого, хрипловатого голоса.

Воспоминания накатывают волной, тянут меня в прошлое, в те дни, когда мы были счастливы и беззаботны.

Сглатываю горький комок в горле, изо всех сил стараясь не выдать нахлынувших эмоций.

Сердце колотится как бешеное, но я держу лицо — холодное, непроницаемое.

Я не позволю ему увидеть, как сильно он всё ещё влияет на меня.

— Ты видел время? Я собиралась спать, — понижаю голос до угрожающего шёпота.

— Я тоже хотел бы вернуть свой спокойный сон, но благодаря тебе, я уже несколько недель как потерял покой, — с горечью в голосе произносит он.

— Ты совесть потерял, а не покой! Причём ещё пять лет назад! — не выдерживаю, и слова срываются с губ.

Бросаю короткий взгляд через плечо, убедившись, что дочка не вышла на шум. Сдергиваю с ключницы ключ от квартиры, отталкиваю Игоря с прохода и выхожу на лестничную площадку, захлопывая за собой дверь.

Запахиваю свой шёлковый халатик, плотнее затягиваю пояс и оборачиваюсь на Гуляева.

Я никогда не видела его таким. Его всегда такие светлые, пронзительные глаза теперь потухли, словно в них угасла жизнь. Я вижу его внутреннюю борьбу, его опустошенность, и мне даже становится немного жаль. Но это чувство быстро исчезает, стоит мне вспомнить, как гадко он со мной обошёлся.

Чувство вины, которое сидело где-то глубоко внутри меня, растворяется в одно мгновение. Всё, что мы имеем сейчас — его заслуга. Он сам привёл нас к этому, сам разрушил то, что было, и теперь мы пожинаем плоды его поступков.

— Говори, что хотел, и уходи, — твёрдо произношу и отвожу взгляд в сторону, упираясь в соседскую дверь напротив.

Я не могу больше смотреть на него. Это слишком тяжело для меня, слишком больно.

— Я хочу видеть свою дочь.

— Прямо сейчас? — всё же поднимаю на него взгляд, и до того как он успевает ответить, произношу: — Она спит.

— В ближайшее время, можно на выходных, — предлагает он.

Какое рвение, провести время с дочкой, похвально. Учитывая, что он не хотел её рождения. Я искренне не понимаю, почему именно сейчас, после всего произошедшего и стольких лет тишины с его стороны, он вдруг решил наладить контакт с ребёнком.

— Почему? — задаю волнующий меня вопрос, чувствуя, как голос предательски дрожит. Слова вылетают с болезненным надрывом. — Зачем тебе это всё?

— Глупый вопрос, — хмурится он, будто не понимает, о чём я. — Потому что она моя дочь, а ты её скрыла от меня. Ты должна благодарить меня, что я всё ещё терпеливо жду твоих ответов, а не сидим сейчас с тобой в суде.

Благодарить? За что? За годы отсутствия? За то, что он появился только тогда, когда ему стало удобно?

— Ты сам от неё отказался!!! — взрываюсь, и голос срывается на крик, который эхом разносится по всей лестничной клетке. — Не смей мне угрожать! Ты не имеешь никакого права обвинять меня! Это ты предал, ты отказался! Ты!

Воздух в лёгких заканчивается, грудь сдавливает, а слёзы застывают в глазах, готовые пролиться в любую секунду. Я судорожно промаргиваюсь, стараясь удержать их внутри. Не здесь. Не сейчас.

Теперь я плачу только за закрытыми дверьми, в одиночестве, чтобы никто не увидел меня в момент моей слабости.

Сложнее всего было признаться самой себе, что я не выдержала, сломалась. Предательство Игоря, смерть бабушки, беременность и жестокое сообщение с предложением сделать аборт — всё это разом подкосило меня, опустошило.

После рождения дочки легче не стало, наоборот, стало ещё тяжелее. Груз ответственности давил на меня, а страх стать плохой мамой не отпускал ни на минуту. Я постоянно сомневалась в себе, боялась, что не справлюсь, что подведу её.

Сложности совмещения материнства и учёбы в университете, бессонные ночи у кроватки беспокойной Лады, подготовка к экзаменам и постоянное самобичевание.

Я бесконечно благодарна родителям за их помощь с новорожденной дочкой. В первые дни мне было страшно даже дышать в её сторону, а когда она начинала плакать, и ни чистый подгузник, ни кормления не помогали, я чувствовала себя абсолютно беспомощной.

В такие моменты мне хотелось просто сесть на пол и разрыдаться, подвывая от отчаяния, не понимая, что я делаю не так.

Спасибо Владу и Алине, которые всегда были рядом, поддерживали меня, не давали опустить руки.

Никита и Дима, к моему большому удивлению, тоже оказались рядом с самого начала, как только узнали о моей беременности. Когда Влад не мог привезти продукты, или что-то починить по дому, кто-то из них двоих всегда находил время помочь.

Отношение к Никите было сложным, ведь об их споре с Игорем я, наверное, никогда не забуду. С того самого дня запустилась необратимая цепочка событий, которая привела нас к сегодняшнему дню.

— Как я мог отказаться от неё, не зная даже о её существовании?! — нахмурился он. — Ты даже не сообщила мне о своей беременности! Ты поэтому избегала меня? Не хотела, чтобы я знал, да?!

— Я писала тебе о своей беременности! — шиплю, сжимая кулаки так, что ногти больно впиваются в ладони, немного отрезвляя. — Не делай вид, что этого не было! Ты мне даже ответ написал.

— О чём ты, твою мать, вообще говоришь?! — рычит он, шагнув ближе, так что между нами остаётся всего пара шагов. — С момента, как ты убежала из моей квартиры, мы с тобой не общались! Ты же меня избегала!

Мы разговариваем словно на разных языках. Я не понимаю, о чём он говорит, а он не понимает, что я имею в виду.

— Да, избегала, — согласно киваю. — Но позже, когда ты ещё был в городе, я написала тебе сообщение. И ты мне ответил…

— Я тебе ничего не писал, — мрачно перебивает меня, качая головой, словно пытаясь убедить себя в собственной правоте.

— Ты предложил мне деньги на аборт, — продолжаю я, не отводя взгляда, и вижу, как он замер.

Челюсти сжаты так, что кажется, они вот-вот треснут. В глазах вспыхивает опасный, дикий огонь, от которого я невольно отступаю на шаг.

— Даже бухой, я бы тебе такое никогда не написал, — глухо произносит он, делая шаг вперёд, сокращая расстояние между нами и заглядывая в мои глаза. — Слышишь?! Я не знал о беременности…

— Не знал… — морщусь от его вранья. — Конечно, не знал. А сообщение написал не ты, и вообще, ты тут ни при чём. Наверное, и спорил Никита на меня не с тобой, и тачку выиграл не ты. Ты у нас святой, Игорь! А я, конечно, плохая. Посмела скрыть дочь от тебя, — срываюсь я, выплёскивая весь свой гнев в ироничной тираде.

Игорь морщится при упоминании его спора на меня с Никитой. На мгновение в его взгляде мелькает сожаление, но он это никак не комментирует. Что тут сказать, когда это не такой уж большой косяк, в сравнении с тем, что он бросил своего ребёнка.

— Покажи мне то сообщение, — бросает он, его голос звучит резко, а кулаки сжаты так сильно, что костяшки побелели.

— Я удалила его, — признаюсь я.

Практически сразу же. Удалила не только сообщение, но и его контакт ото всюду, все совместные фотографии, чтобы не вспоминать. Чтобы стереть его из своей жизни, как будто его никогда не было. Но, как ни старайся, стереть воспоминания невозможно. Особенно, когда по дому бегает его маленькая копия.

— Удалила? — он усмехается, но в его глазах нет ни капли веселья. — Очень удобно, правда? Ты обвиняешь меня в том, чего я не делал, и даже доказательств нет.

— А мне нужно было его сохранить как напоминание о том, какой мудак отец моего ребёнка? — парирую я зло в ответ.

Игорь ходит сейчас по очень тонкой грани, я чувствую, как меня начинает потряхивать. Ещё чуть-чуть — и я сорвусь.

Мне хочется закрыться в комнате и реветь белугой, выпуская наружу всю боль, которая разрывает меня изнутри.

Но я не могу позволить себе слабость.

Наш разговор мне даётся тяжело, но я стараюсь держать лицо, не позволяя Игорю увидеть свои эмоции и чувства, что переполняют меня сейчас. Они рискуют затопить меня, как только я останусь наедине с собой.

— Ну конечно, проще всего обвинить меня в том, какой я плохой человек, или ты так решила оправдать себя? — цедит он сквозь плотно сжатые зубы. — Может, ты ещё и ребёнку эти небылицы рассказываешь, а? Про то, какой я ужасный? — рявкает он, внезапно хватая меня за плечи.

— Отпусти, Игорь! — вскрикиваю испуганно, чувствуя, как его пальцы впиваются в мою кожу, а я отчаянно пытаюсь вырваться из этой железной хватки.

Он не слышит меня, его глаза горят каким-то диким огнём, и я понимаю — он не в себе. Это пугает до дрожи. Я смотрю на него и не узнаю человека, которого когда-то любила. Прошло столько времени, и теперь я не уверена, способен ли он перейти ту черту, которую раньше считал недопустимой. Проверять это я точно не хочу.

— А мне вот интересно, — продолжает он, не обращая внимания на мои попытки освободиться, — Димон сам тебя бросил, или ты просто нашла кошелёк потолще и решила переключиться? — его слова звучат как плевок, пропитанный презрением, а глаза сверкают лихорадочным огнём, изучая моё лицо. — Хоккеист твой ещё не понял, с кем связался? Ты же мастерски умеешь пудрить мужикам мозги, правда?

Злость и обида гложут меня изнутри. Закусываю губу до металлического привкуса на языке, а потом, не выдержав, со всей силы залепляю пощёчину Гуляеву. Удар вышел настолько сильным, что ладонь горит, а на его лице мгновенно проступает красный след. Он, будто очнувшись от транса, распахивает глаза, ошеломлённый, и замолкает, теряя весь свой запал.

— Убирайся! — срываюсь на крик, голос дрожит.

Резко разворачиваюсь и забегаю в квартиру, захлопывая дверь прямо перед его лицом, когда он делает шаг, пытаясь последовать за мной.

С трясущимися руками защёлкиваю дверь на все замки, прислоняюсь к ней спиной и медленно сползаю на пол. Ладонь прикрывает рот, чтобы заглушить тихие всхлипы, что рвутся наружу. Слёзы текут по щекам, но я стараюсь не издать ни звука, боясь разбудить дочку, которая спит в соседней комнате. Сидя на холодном полу, я глотаю боль вместе с солёными каплями, чувствуя, как внутри всё рушится. Снова.

Он вновь стал причиной моих слёз…

Сколько ещё раз мне придётся собирать себя по кусочкам после него?