Олеся вылетает из комнаты, я решаю её не останавливать. У нас ещё будет время на разговор, постоянно избегать меня у неё не получится. Мы обязательно поговорим.

Но как же меня триггерит этот её взгляд невинной овечки, будто это я, а не она скрыла от меня моего ребёнка. Будто это я виноват в том, что столько лет не знал о её существовании.

Моего ребёнка…

Я никогда особо не задумывался о детях. Не было в голове такого вопроса — хочу или нет. Да и женщины рядом достойной не видел, чтобы представить её матерью моих детей. Время, когда мы были с Олесей в отношениях, я не засчитываю. Тогда уж точно о детях думал в последнюю очередь.

А теперь… осознание, что этот самый ребёнок — не просто абстрактное представление в моей голове, а вполне реальный, живой, родной и маленький человек, что плоть от плоти моё, безжалостно нокаутирует.

Оно одновременно пугает и заставляет сердце биться быстрее.

Но больше всего сводит с ума не сам факт её существования. Нет, это не страх перед ответственностью или неизвестностью. Это мысль о том, что от меня этот факт скрыли. У меня дочь. Уже большая, похожая на меня, дочь. И я не был рядом, когда она росла, когда делала свои первые шаги, когда произносила первые слова.

Как только она посмотрела на меня, там, в стенах больницы, моими же глазами, из меня словно разом весь кислород выкачали.

Я вглядывался в каждую черточку её лица, пытаясь уложить в голове то, во что отказывался поверить.

Поверить в то, что Олеся скрыла от меня мою дочь. Лишила меня её с самого рождения, лишила всех тех моментов, которые я должен был прожить с ней. А теперь ей уже почти пять лет.

Пять лет, которые я никогда не смогу вернуть. Годы, которые она прожила без меня, а я — без неё.

В то, что Леся родила её от Димы, я сразу же отмёл. По малышке сразу видно, что она моя. Такая же светловолосая, голубоглазая, с тем же упрямым взглядом, который я вижу в зеркале каждое утро.

Я бы больше поверил, что Олеся не её мама, чем в то, что не я её отец.

В ординаторскую заходит Влад, практически сразу после ухода Олеси. И обращается к Наталье:

— На перевязке тебя уже ждёт пациент, — коротко кивает ей на выход. Наталья молча встаёт из-за стола, аккуратно убирает за собой чашку и покидает комнату.

Отхожу к окну, сторона которого выходит на главный вход отделения, и сразу вылавливаю взглядом Олесю. Она выходит, а рядом с ней уже стоит тот самый тип, которого я видел раньше.

Он встречает её с улыбкой, уверенно притягивает к себе, и их губы сливаются в поцелуе.

Этот хрен уже мелькал перед моими глазами — приходил к ней в больницу, где они тоже обжимались.

Сжимаю зубы, но взгляд не отвожу. Внутри всё клокочет.

Насколько далеко зашли их отношения? Этот тип уже стал частью её жизни? Он бывает у неё дома? Знаком с моей дочерью? А может, они вообще живут вместе, и он, черт возьми, воспитывает МОЕГО ребёнка?!

Кровь начинает закипать. Мысли, одна хуже другой, накатывают волной. Какой-то чужак, какой-то посторонний человек проводит время с моей дочерью, знает её привычки, её смех, её слёзы. А я? Я видел её всего один раз. Один-единственный раз. И теперь эта мысль разъедает меня изнутри, медленно, но неумолимо.

Я чувствую, как внутри меня нарастает глухая ярость. Ещё немного, и я сорвусь, сорвусь следом за Олесей, не думая о последствиях, и потребую ответы.

Прямо сейчас. Немедленно.

Они наконец отлипают друг от друга. Леся, слегка смущённая, отводит взгляд, но всё равно садится в машину.

Он обходит машину, и вдруг, как будто почувствовав мой взгляд, резко поднимает голову. Его глаза встречаются с моими через окно. Ухмылка растягивается на его лице, дерзкая, вызывающая. Он подмигивает, словно бросая вызов.

Хочется стереть эту ухмылку с его лица, раз и навсегда. Приложить его головой к капоту его же машины, так, чтобы ни один хирург не смог собрать обратно его самодовольную рожу.

Подоконник под моими пальцами жалобно трещит — я сжимаю его так, что пластик вот-вот треснет.

— Я предупреждал, чтобы ты мне в отделении разборки не устраивал, — раздается голос рядом.

Влад становится рядом со мной, бросая на меня недовольный взгляд.

— Ты знал? — резко поворачиваю голову к нему, сверля его взглядом. — Знал, что Олеся родила от меня?

Влад тяжело выдыхает, его лицо на мгновение становится каменным. Он трёт переносицу двумя пальцами, словно пытаясь унять головную боль. Конечно, он знал. Как мог не знать, если его жена — лучшая подруга Олеси.

Да и он не слепой, чтобы не заметить сходство между мной и ребёнком.

— Пиздец… — бью кулаком по подоконнику так, что стекло дрогнуло. — Один я был не в курсе, что у меня есть дочь?! Вы ведь все до единого знали, знали и молчали! — рычу от разрывающих меня эмоций и смотрю на бывшего лучшего друга.

Когда-то я и жизнь свою ему доверял, через что мы только не проходили и всегда прикрывали друг друга. А теперь? Что с нами со всеми стало?

— Я обещал Олесе, — наконец отвечает он.

Я запрокидываю голову, пытаясь подавить нервный смех, который рвётся наружу. Вот это преданность, вот это дружба. Променять годы братства на девушку, которую знал меньше года.

— Обещал… — горькая усмешка кривит губы. — С каких пор у вас с Олесей такая дружба? М-м-м? — мрачно интересуясь, не скрывая своего сарказма.

— С тех пор, как мы все были рядом с ней, когда ей было хуже всего. А должен был быть на нашем месте ты. Все были рядом, каждый из нас, — чеканит каждое слово. — А ты? Ты просто бросил её. Нас всех бросил. Ради своей Германии. Даже не попытался разобраться в ситуации с Димой и Лесей. Ты выбрал улететь. Сбежать.

В этот момент дверь ординаторской резко распахивается, и на пороге появляется Алина. Заметив меня, она словно натыкается на невидимую стену, её взгляд становится холодным и настороженным.

— Ты на звонки не отвечаешь, я уже начала переживать, — произносит она, обращаясь к мужу. Закрыв дверь, Алина уверенно подходит ближе, останавливаясь напротив. — Олеся уже уехала?

— Да, совсем недавно, — отвечает Влад, кивая жене. — Ты здесь подождёшь или в кабинет пойдём?

— Здесь тебя подожду, — отвечает Алина мужу, при этом не отрывая своего внимательного взгляда от меня.

Как только дверь за Владом закрывается, Алина резко разворачивается ко мне — вся её сдержанность мгновенно испаряется.

Она накидывается на меня, будто только и ждала момента, когда мы останемся наедине, чтобы сцедить весь накопившийся яд.

— Зачем ты это делаешь?

— Точнее, Корнеева, что именно я делаю? — склоняя голову, уточняю у неё прищурившись.

— Может, хватит изводить Олесю? Она уже достаточно от тебя натерпелась…

— У Олеси нимб над головой ещё не перегорел?! — криво усмехаюсь на её выпад, и уже жёстче добавляю: — Твоя подруга скрыла от меня моего ребёнка, и мне нужно сделать вид, словно ничего не произошло?!

— Тебе этот ребёнок не нужен был тогда, а сейчас что изменилось?! — с презрением в голосе бросает она, сверкая глазами.

— Изменилось то, что я узнал о существовании своей дочери и хочу участвовать в её жизни, — цежу сквозь зубы, стараясь сохранить остатки самообладания. — Твоя подруга и без того лишила меня четырёх лет жизни моего ребёнка. Теперь я не намерен отступать. И если Леся продолжит увиливать от разговора, мы будем решать всё в правовом порядке. Я такой же отец этого ребёнка, как и она — мать. И имею ровно такие же права.

Алина теряется после моих слов. Она явно не ожидала, что я буду бороться за дочь, что я не закрою глаза на происходящее.

Все вокруг только и говорят о её страданиях, о том, как ей было тяжело. Но разве её обиды, какими бы сильными они ни были, могут оправдать лишение ребёнка отца?

А может, она сама до конца не была уверена, от кого беременна? Ведь тогда она была и со мной, и с Фоминым.

Но после родов всё стало очевидным. Она могла связаться со мной, могла сообщить, что я стал отцом.

Это не требовало больших усилий. Влад или Ник — у них были мои контакты, она могла попросить их передать мне сообщение.

Но она не захотела.

Она сознательно скрывала от меня правду.

И даже после моего возвращения никто не собирался мне ничего говорить.

Если бы я случайно не столкнулся с ней и не понял всё сам, я бы так и остался в неведении.

После смены, уставший и жутко голодный, я возвращаюсь домой. В квартире тишина, только часы на стене мерно отстукивают секунды. Обуви Лу в подставке я не нахожу, и это сразу настораживает. Смотрю на наручные часы — время позднее, за окном уже темно, а дождь лениво барабанит по стеклу.

Луиза не говорила, что собирается куда-то уходить, а для неё это не свойственно. Она всегда предупреждает, особенно учитывая, что ни язык, ни город ей до сих пор не выучены.

Прохожусь по квартире, заглядываю на кухню, открываю холодильник — пусто. Странно. Лу всегда следит за тем, чтобы в холодильнике были её йогурты и свежая зелень, поэтому доставщики бывают у нас дома чаще, чем у себя.

Захлопываю дверцу холодильника и достаю телефон. Вижу несколько пропущенных от неё и сразу её набираю. Долгие гудки в трубке заставляют нервно постукивать пальцами по столешнице. В итоге звонок сбрасывается.

Звоню повторно, и трубку снимают, только вот отвечает мне не Луиза. Совсем не она.

— Братка, ты случаем не терял свою иностранку? — слышу грубый, мужской и сильно прокуренный голос.

— Вы кто? Где хозяйка телефона?! — напрягаюсь.

Вот это будет полный пиздец. Привёз девушку, которая не знает языка, а она ночью, неизвестно где и с кем. Хоть город и не самый криминальный, но это не значит, что беззащитную, ничего не понимающую девушку могут не тронуть. Долбоебов, к сожалению, везде хватает.

— Не кипятись, братан, она тут, с нами. Живая, всё норм. Но ты бы поторопился, а то она тут не вменяемая, — произносит он, а на заднем фоне я слышу голос Луизы, что-то сбивчиво говорящей на немецком. Кажется, она плачет.

— Адрес. Где вы находитесь?! — отрывисто бросаю в трубку, быстрым шагом возвращаюсь в коридор.

Обуваюсь, хватаю с полки ключи от машины и вылетаю из квартиры, как ошпаренный.

Мужик совершенно спокойно диктует адрес, их местоположения.

Вводить его в навигатор не приходится — это известный ночной клуб «Неон».

В студенчестве мы с пацанами только туда и ходили. Место приличное, хозяев знаю лично. Если, конечно, его не продали. Надеюсь, что всё осталось как прежде, ведь если Луиза оказалась рядом с какими-то отморозками, драки не избежать.

Добираюсь до клуба быстро, вылетаю из машины и начинаю оглядываться, пытаясь найти Лу.

Вдруг слышу женский истерический крик на немецком. Звук доносится через дорогу, из небольшого парка рядом с клубом.

В свете фонаря различаю три фигуры: двое здоровых мужиков и одна девушка. Луиза.

Она слабо сопротивляется, пытаясь вырваться из рук одного из них. Не раздумывая, я бросаюсь вперёд, врезаюсь в здоровяка, отталкивая его так, что он от неожиданности отступает на пару шагов.

Я становлюсь между ними, закрывая Луизу собой. Она дрожащими руками цепляется за меня сзади.

— Спокойно! — второй мужик, что стоял рядом, примирительно вскидывает ладони вверх и на брыкнувшегося в мою сторону первого, тормозит его. — Ты Игорь? Я с тобой, судя по всему, говорил по телефону.

— Со мной, — отвечаю холодно, чувствуя, как адреналин пульсирует в висках. — И если есть какие-то проблемы, решать их тоже со мной.

— Какие проблемы, брат?! — хмыкает в ответ. — Мы нашли твою куклу рыдающую в мужском туалете клуба, — кивает себе за спину, где ярко светится вывеска «Неон». — Начали с ней говорить, чтобы узнать, что случилось, а она единственное, что более-менее понятно говорит, так это «Игорь». — первый мужик, уже успокоившись, закуривает сигарету, молча буравя меня своим взглядом. — Мы и не поняли больше ничего, ей плохо стало, помогли выйти, продышаться, а она начала падать как подкошенная на землю и рыдать. Потом телефон её из сумки выпал, начал трезвонить, а там крупными буквами «ИГОРЬ», я и ответил на звонок, чтобы ты приехал и свою пьяную куклу домой забрал. Ты бы следил за ней получше, а то ходит по клубам, бухает, языка не знает, а потом вот так... — заканчивает свой рассказ, укоризненно качая головой.

Я перевожу взгляд на Луизу, стоящую за моей спиной. Её глаза мутные, словно затуманенные пеленой, на ногах она еле держится, едва не покачиваясь. И только сейчас до меня доносится резкий запах алкоголя, исходящий от неё.

— А хватал зачем?! Она вырывалась, а ты удерживал её! — резко бросаю я первому мужику.

— Бешеная она у тебя. Всё пыталась на дорогу выбежать — чуть под машину не угодила. Я её раз усадил на лавку, потом второй… На третий хотел, но она начала визжать, плакать и кусаться. — Он приподнимает рукав и демонстрирует свежий след от зубов на предплечье.

— Мужик, прекращай на нас бочку катить. Разве стали бы мы тебе звонить, если бы дурные помыслы были?! Мы твою куклу сторожили, в руки тебе передали, а ты нам ещё претензии предъявляешь. — разводит он руками.

— Я вас услышал, спасибо, что не бросили её, — протягиваю руку в знак благодарности, по очереди пожимаю им руки и, взяв Лу под локоть, веду её к машине.

Она едва поспевает за моими широкими шагами, спотыкаясь, ноги у неё заплетаются, как и язык, когда она пытается вывести меня на разговор. Бормочет что-то невнятное, перескакивая с немецкого на ломаный русский, но я не слушаю — слишком зол, чтобы сейчас вникать в её слова.

Запихиваю её на заднее сиденье и захлопываю дверь.

Останавливаюсь у водительской двери, достаю сигарету и закуриваю.

Мне нужно хотя бы немного успокоиться, иначе я сорвусь и выскажу ей всё, что накопилось.

А накопилось немало — с самого утра, после разговора с Олесей, я на взводе.

Какого чёрта она вообще притащилась сюда, ночью, одна? В клубе, может, и безопасно, но на улице полно всякого сброда.

Её могли бы запросто затащить в подворотню, поиметь и бросить там же.

И это ещё в лучшем случае.

Даже местные девчонки знают, что ночью одной на улицу лучше не выходить. А она попёрлась на другой конец города, подальше от дома.

До квартиры мы добираемся спустя полтора часа.

Лу к этому времени успела облевать весь салон моей тачки, а потом вырубилась, так что мне пришлось тащить её пьяную тушу на себе.

Раздел её, уложил в постель и, на всякий случай, поставил рядом с кроватью тазик.

Оглянувшись на настенные часы, я выругался. Через пять часов мне вставать на работу, а я ещё даже не ложился. Замечательно. Значит, разговор с Лу переносится на завтрашний вечер, утром она точно не проснётся — после нашей русской водки ей ещё неделю отходить.