Игорь.

Самое ненавистное в моей работе — это, пожалуй, возня с бумагами. Терпеть не могу все эти протоколы, отчёты и бесконечные формы. Иногда кажется, что я не анестезиолог, а какой-то писарь в белом халате.

Уверен, что когда я попаду в ад, а в том, что это будет именно ад, сомнений нет, меня там встретят не котлы с кипящей смолой, а горы бланков. И все мои девять кругов ада будут заполнением этих самых бумаг.

Когда я шёл на анестезиолога, представлял себе, как буду сутками стоять в операционной, спасая жизни. Думал, что это будет напряжённая, но благородная работа. Как же я ошибался. Операции, конечно, есть, но большую часть времени я погребён под кипой документов. Бумажная волокита — вот что на самом деле занимает мои дни.

Оторвался от заполнения анестезиологической карты, взглянул на часы. Вроде есть пять минут. Мне срочно нужен перекур.

Спустился вниз, на лестничный пролёт у эвакуационного выхода. Закурил, прислонившись к стене, и уставился в окно. Снаружи жизнь шла своим чередом: люди спешили по своим делам, в детском саду напротив травматологического отделения бегали дети, визжа от восторга, и резвились под струями воды, которую из шланга направлял садовник. Он, очевидно, одновременно ухаживал за цветами и радовал детвору.

В Германии в это время года обычно прохладно, и я уже отвык за столько лет от жаркого лета, палящего солнца и тридцатиградусной жары. В этом плане Мюнхен меня полностью устраивал — климат, порядок, стабильность. Но минусы всё же перекрыли все плюсы жизни и работы там. Слишком многое оказалось чужим, слишком многое не давало покоя. Поэтому я и вернулся в Россию. Здесь всё было иначе: хаотично, порой непредсказуемо, но этот самый хаос был родным и знакомым.

За спиной раздаются шаги, кто-то спускается с лестницы и останавливается позади меня. Я поворачиваю голову и вижу Влада, который стоит сложив руки в карманах халата и смотрит на меня немигающим взглядом.

— Пациент? — уточняю у него причину того, что он стоит над душой и прожигает меня взглядом.

— Нет. Всё спокойно, — произносит он спустя несколько секунд молчания и подходит ближе. Достаёт пачку сигарет, хлопает себя по карманам в поисках зажигалки. Я молча достаю свою и прикуриваю ему. — Спасибо.

Я затягиваюсь своей и выдыхаю струйку дыма в щель приоткрытой двери на улицу. Всё это время чувствую на себе изучающий взгляд Влада.

— Как в Германии работалось? — наконец задаёт он вопрос, выдыхая сигаретный дым.

Сколько ещё я буду слышать подобный вопрос в свою сторону? И все они с подъёбом. Для всех своих друзей я стал предателем и моральным уродом. А они, ебать, святые, только нимба над головой не хватает. Смешно.

— Ты прекрасно видел мои характеристики, Влад. Давай не будем тянуть кота за яйца. Не делай вид, что тебе пиздец как интересно, как и где я работал. Лучше сразу скажи, зачем затеял этот разговор. — Я тушу сигарету о край урны и щелчком отправляю её внутрь, разворачиваясь к нему всем корпусом. Пусть смотрит в глаза, если уж начал.

Влад прищуривается, словно взвешивает слова, но тут же срывается:

— Что с тобой, блять, произошло пять лет назад? — его голос становится резче, а взгляд — тяжелее. Он выбрасывает недокуренную сигарету и смотрит мне прямо в глаза. — Ты понимаешь, сколько херни ты натворил, а потом просто взял и улетел? — его тон всё больше накаляется.

Его слова полны обвинений, но за ними чувствуется не только злость, но и обида. Влад искренне не понимает причин моих поступков. Я допускаю мысль, что он не знает всего, что было тогда, но это не меняет моего нежелания копаться в прошлом. Это уже закрытая глава в моей жизни, которую я давно перевернул, поставив жирную точку. Я переболел вирусом в своей крови по имени Олеся. Я выжигал всю свою любовь к ней, словно пытался очистить себя от яда. Ведь за маской милой и невинной девочки она оказалась той ещё сукой, разрушившей всё, что я когда-то считал настоящим.

Я не был идеальным в наших отношениях, и за мной грехи тоже водятся. Наши отношения начались с моей лжи, но мои чувства к ней были настоящими, и я не соврал ни в одном из своих признаний в любви. Я собирался рассказать ей про этот чёртов спор, о том, как всё началось, и о том, что я вышел из него, отказавшись от выигрышной тачки. Хотел объяснить, что для меня она была важнее любых глупых игр. Но мой проступок меркнет перед тем, что сделала она.

После этого я прекратил попытки выйти с ней на связь, перестал оправдываться за тот спор и согласился на предложение отца прилететь к нему в Мюнхен, чтобы окончить обучение уже там. Это казалось единственным правильным решением — уйти, оставить всё позади и начать с чистого листа.

А друзья… я уже не был уверен, что мы вообще были друзьями. После обнародованных фотографий — точно нет. Я считал нас близкими, но друзья не предают так. Друзья не спят с девушками друзей. Я пытался не копаться в этом дерьме, не искать ответы, которые всё равно ничего не изменят. Но когда в коридоре университета выскочил Дима, я не сдержался. Я врезал ему от души, без слов, без объяснений.

— Со мной? — вздернул бровь, иронично переспрашивая. — Со мной как раз-таки всё нормально. А вот что с вами случилось, мне неизвестно.

— О чём ты?

— У Димона при встрече спроси, он тебе расскажет, о чём я говорю.

Влад молчит, сверлит меня взглядом, а я, не отводя глаз, выдерживаю его немую атаку. Наконец, он вздыхает и произносит:

— Я изначально хотел не об этом поговорить, а пригласить тебя на мальчишник.

Я невольно вскидываю брови, а затем, нахмурившись, спрашиваю:

— Ты женишься? А как же Малинина?

— Во-первых, Корнеева, — поправляет он с лёгкой улыбкой, а потом добавляет: — Во-вторых, у нас была только роспись. Если ты помнишь. Мы решили организовать свадьбу позже, но как-то всё затянулось. — Он усмехается и разводит руками, будто оправдываясь.

— Не думаю, что это хорошая идея, — отвечаю я, не скрывая своего скептицизма.

— Димы не будет. Он сейчас не в городе, только на свадьбу сможет приехать.

— Ты правда думаешь, что дело в Диме? — со смешком произношу. — Я уже говорил тебе, что меня это больше не трогает. Я не живу прошлым, в отличие от вас.

Лицо Влада странно перекашивается, его выражение становится каким-то неуловимым. Он бросает на меня взгляд, в котором смешались эмоции, но я не могу их прочесть.

— Уверен, придёт время, и ты ещё сам будешь в нём копаться, — задумчиво произносит Влад, его голос звучит тихо, почти отстранённо. — Пожалеешь не раз о сказанном и сделанном.

Я хмурюсь, но не успеваю ответить. Влад вдруг меняется, его лицо принимает привычное спокойное выражение, а голос становится обычным, ровным:

— А адрес я тебе скину смской, приезжай.

Он разворачивается и уходит, оставляя меня одного на лестничном пролёте. Я смотрю ему вслед, пытаясь осмыслить сказанное. Что-то в его тоне, в его взгляде, в этих странных паузах не даёт мне покоя. Он что-то не договаривает. Как будто хотел сообщить о чём-то важном, но в последний момент передумал.

Возвращаясь в свой кабинет, иду по коридору. По пути встречаю рентгенолога Василису — она спешит, но всё же успевает коротко кивнуть мне, и мы расходимся. Заворачивая за угол, слышу знакомый смех, и меня как током прошибает. Замираю, словно наткнулся на невидимую стену.

— Я тоже скучаю по тебе, — воркует Олеся, её голос звучит тепло и ласково, словно мягкий шёлк.

Голос приближается, и я машинально делаю шаг, поворачивая направо к своему кабинету. В этот момент мы встречаемся взглядами. Её тёплая улыбка мгновенно исчезает, словно её стерли с лица. Глаза, которые только что светились, меркнут, и вместо прежнего тепла я чувствую ледяной холод. Олеся замирает напротив меня, всё так же держа телефон у уха. Её лицо становится напряжённым, даже испуганным, будто она хочет что-то скрыть. Я чувствую, как её взгляд скользит по мне, словно пытаясь понять, что я видел и как много успел услышать.

Собеседник, видимо, что-то говорит ей, и она, словно очнувшись от оцепенения, отвечает:

— Мне пора работать. И я тебя люблю.

Сбрасывает вызов и убирает телефон в карман, её движения резкие, почти механические. А я стою, словно прикованный к месту, не в силах избавиться от мысли, кого же она любит и по кому скучает так искренне, с такой нежностью и трепетом. Хотя, мне ли не знать, какая она прекрасная актриса. Как умело она заливала мне про свою любовь, которая, как оказалось, ничего для неё не стоила. Теперь её слова звучат в моей памяти, как пустой, фальшивый звон.

Мы стоим друг напротив друга, оцениваем, изучаем, сканируем друг друга прожигающими взглядами. Она изменилась, расцвела, стала ещё краше, чем была. Её глаза цвета горького шоколада, когда-то сводившие меня с ума, теперь смотрят на меня холодно, равнодушно, будто я — пустое место.

Вспоминаю нашу недавнюю перепалку. Она обвиняла меня, говорила, как тяжело ей было, но даже не пыталась понять, через что пришлось пройти мне. После её предательства. Я решил, что если уж судьба заставила нас работать вместе, нужно забыть прошлые обиды, оставить всё позади. Но она не смогла. Её понесло не туда, и она начала бросать в меня обвинения за мой отъезд за границу. Как она тогда сверкнула на меня своими глазами — взглядом, который мог бы четвертовать меня прямо там, в ординаторской. И это после всего, что она сделала. После того, как она предала наши отношения. С моим другом. Вместе они вонзили нож мне в спину, а теперь она ещё смеет предъявлять мне претензии.