Бронзовые бубенцы на поясе Кёко звякнули, закрученные сквозняком от промчавшегося через весь зал мононоке. Расцвёл запах крови и смерти, плесневелые бурые воды проступили в швах промеж половиц, словно дом удовольствий изрезали и он кровоточил. Ойран завизжали, отпрянули назад и попа́дали в темноту той бездонной пропасти, в которую «Бэнтэн» толкнула волна мороза, затушившая и все прочие, даже самые далёкие и маленькие огни. Даже Кёко и та почти вскрикнула от испуга. Разбуженные дыханием у затылка первобытные инстинкты велели ей замереть и спрятаться. Что-то прошелестело мимо, у самого уха, пощекотало висок – кажется, кончик пушистого хвоста, – и паркет заскрипел под мягкими, но отяжелевшими лапами. Разноцветные глаза на секунду исчезли, а когда появились снова, то стали в два раза больше, как и тело, очертания которого угадывались во тьме.

– Оно уже пришло и ждёт. Когда свет зажжётся, лучше наверх не смотрите, – мяукнула Мио.

– Ха-ха, смешно, – вырвалось у Кёко нервно. – Ты у Странника поднабралась? Там снова извращённые сюнга?

– В этот раз не сюнга, так что Мио права, лучше не смотри, а то спровоцируешь, – ответил Странник. В слабом свете последней свечи, стоящей в центре круга, мелькнул его длинный пурпурный рукав. – Всем сохранять спокойствие. Кёко.

Он позвал коротко, и она тут же всё поняла. Вслепую вытянула из-за пояса талисман, заклинание на котором давно стало частью её, потому что, имея дело с призраками, обожающими темноту, постоянно в темноте оказываться и приходилось.

«Из солнца пролейся», – шепнула Кёко, не в силах избавиться от привычки проговаривать вслух, и затлевшая бумажная лента беззвучно брызнула во все стороны искрами, как слепящим красно-жёлтым соком. Они разлетелись по воздуху и приземлились точно в нужных местах, зажгли обратно андоны[50] под потолком и свечи – не все, но хотя бы половину. Пламя они надели синее, а не жёлтое, и всё же в зале стало достаточно светло, чтобы работницы увидели искажённые, белые лица друг друга, изо всех сил стараясь не двигаться, не кричать и, как советовала Мио, не смотреть наверх. Даже если им очень хотелось узнать, что там.

– Без резких движений, – велел Странник и медленно, осторожно поднялся на ноги. Повторяя за ним, привстали и те, кто прежде упал, и поползли в разные стороны, прячась за мебелью и подушками. – Ритуал изгнания вот-вот начнётся. Это не займёт много времени, просто дайте мне…

Рукой он потянулся себе за спину и вдруг замолчал на полуслове, схватив пальцами пустой воздух.

– Где мой короб?

Он посмотрел на Кёко, а Кёко посмотрела на него. Взгляд у него был такой, будто это она на протяжении многих сотен лет короб за спиной носила и была за него в ответе. Кёко даже усомнилась невольно, точно ли всё не обстояло именно так. Может, она как-то виновна в пропаже? Чтобы успокоиться, пришлось судорожно перечислить в уме все свои обязанности. Нет, среди них точно не значилось «таскай мою гигантскую коробку, пока я не скажу отдать, спасибо».

Тем не менее Странник подозрительно сощурился и, озираясь, спросил опять:

– Где мой короб, Кёко?

– Откуда я знаю?

– Он стоял прямо здесь.

– Где? За фонарями?

– Да, да, за фонарями, за мной! Ты его видела?

– Нет… Ты, случайно, ни в каком другом месте его не оставлял? Например, когда хоканом притворялся…

– Нет, нет! Конечно нет. Я никогда с ним не расстаюсь! Все эти дни гости использовали его как столик для закусок, чтобы он рядом был. Где же он… Где?!

Странник едва не перевернул ширму, принявшись исследовать пространство вдоль стены между всякой утварью, заглядывая во все выемки и щели, как будто короб и вправду мог затеряться где-то между паркетных досок. Кёко же покосилась на звякнувшего цукумогами, свесившегося с её воротника с таким же недоумением, и принялась воскрешать в памяти картины минувших дней. Странник в окружении клиентов и лёгкой юкате с узором стрекозиных крыльев, как будто вокруг его голой груди порхающих… Странник с капающим с кончиков волос саке… Странник за ширмой с ней вдвоём, щиплющий за щёчку… Странник в родном пурпурном одеянии среди свечей с ойран, которых он собрал…

И нигде – абсолютно нигде – Кёко, начиная с момента их прощания пять дней назад, не могла вспомнить лакированный деревянный короб, окованный по углам металлом. Разве что…

– Он украл твой короб! – выдохнула неожиданно Кёко и сама схватилась за сердце, которое едва не разорвалось на части от грянувшего озарения. – Когда я ходила искать таю, то проходила мимо кабинета Ёсино и наткнулась на некоего мужчину в маске чёрного лиса… Я решила, он кабинет Ёсино обкрадывает, стаскивает драгоценности какие или печати. Так вот что было в его мешке! Твой короб!

– В маске чёрного лиса? – переспросил Странник, как будто это было единственное, что он расслышал. – Куда он ушёл?

– На улицу.

– В каком смысле?

– Он каким-то образом разрезал твою печать ножом и выпрыгнул в окно.

«Я всё-таки виновата».

Причем, поняла Кёко спустя секунду, провинилась она вдвойне, ведь только что рассказала ещё одну историю.

– Вот же угораздило стать учителем, – вздохнул устало Странник.

Кажется, затем он выругался или, может быть, даже проклял Кёко за её недальновидность – слово прозвучало на диалекте, доселе ей неизвестном, резкое и шипящее. Следом верхняя губа его поджалась по-звериному, и показались передние зубы, острые, как гвозди, с двумя крупными клыками по бокам, которые показывались лишь тогда, когда что-то приводило Странника в бешенство (например, промокшие таби, когда он, забывая смотреть под ноги, наступал в лужу). Так или иначе, Кёко не разобрала, потому что весь «Бэнтэн» вдруг заходил ходуном, и ей стало уже не до этого.

Сотая свеча уронила последнюю каплю воска на пол и затухла. А следом явилось обещанное ею чудище.

– Не смотри наверх, не смотри наверх, не смотри наверх… – убеждала себя закутанная в шаль дзёро, единственная, кто остался сидеть на своём месте, подобрав к груди коленки. Гарцующий свет раскачивающихся фонарей проложил зазубренные тени к её носкам, с висков из-под вьющейся чёлки катился пот, когда она пересиливала инстинкты и упрямо тянула задирающийся подбородок вниз. – Не смотри, не смотри… – И всё же вдруг посмотрела, когда ощутила чьё-то дыхание на затылке. – Ох, слава Идзанами! Там ничего нет!

Да, на потолке и вправду уже ничего не было.

Потому что огромный мононоке Такао-даю стоял у дзёро за спиной.

То, что это никакой не ноппэрапон, стало понятно сразу. Глаза у неё всё-таки были, правда, зашитые, как у тех, кто, по опасениям окружающих или родственников, практиковал тайное колдовство и от кого хотели защититься даже после смерти, «запечатать». Нос тоже был – маленький, аккуратный, – да и рот. Но из последнего торчал бутон ликориса, похожий на лезущего из горла окровавленного паука. Такими же, не то вышитыми, не то живыми лилиями и золотом было выедено всё её роскошное – под стать великой таю – красное кимоно, запахнутое справа налево, как одежда покойников. А заколок в высоко собранных, покрытых воском волосах торчало так много, что они образовывали корону, цепочки на них так громко звенели, что почти заглушали звон бубенцов на поясе Кёко. Ноги длинные-длинные, но руки, схватившие вздрогнувшую дзёро за плечи, – ещё длиннее, с узловатыми пальцами, покрытыми язвами, в которых вместо крови растёкся дёготь. Кёко ещё никогда не видела настолько прекрасных мононоке – и в то же время таких уродливых.

«Вот, значит, как выглядит паучья лихорадка во плоти».

Впервые Кёко чувствовала, чтобы к запаху мононоке примешивался запах болезни. Кислый пот, засохший на грязной коже, и моча с рвотой на нестиранном месяцами белье – и всё это под удушающей сладостью цветов и благовоний. Кёко аж затошнило.

– Не дайте ей себя коснуться! Бегите наверх! – крикнул Странник остальным. Но не дзёро – для неё было уже слишком поздно.

Там, где её за шею обхватили иссиня-чёрные пальцы, вмиг вздулись волдыри, а там, где кожи дзёро коснулись ожившие на красном кимоно ликорисы, – похожие на них язвы. Цветы обняли её со спины, принялись баюкать в мягких, цепких лепестках. Кёко буквально видела, как душа дзёро застряла у той в горле, на подходе к распахнувшемуся в беззвучном крике рту, прежде чем жизнь угасла в её глазах. Болезнь, от которой обычно умирают за несколько недель, пожрала дзёро за считаные секунды: язвы раскрылись по всему её телу, как бутоны, и кровь хлынула вперемешку с гноем. Из хватки мононоке дзёро не выпала, а вытекла – и разлилась по полу зловонным месивом.

Бубенцы на поясе Кёко били тревогу, как храмовые колокола. Послышалось надрывное кошачье мяуканье, а затем что-то дёрнуло Кёко за рукав – то Странник не дал ей столкнуться с ринувшимся напролом духом, повалив их обоих на раскуроченные обломки столов. Он накрыл Кёко всем своим телом, вжался так, что они стали повторять изгибы друг друга, как если бы срослись. Даже яшмовый оберег идеально лёг в ложбинку под её шеей, и волосы их, одинакового цвета вороньего крыла, тоже переплелись, спутались, образовывая длинное птичье крыло.

Кёко поняла, что не может дышать. Сразу по нескольким причинам.

«Тяжёлый, – подумалось ей. – Как три мешка риса, наверное. Нет, целых пять. И пахнет вкусно: мылом, дымом, лесом… Уткнулся в меня. В ухе щекотно. Но что он вообще делает?!»

А делал он то же, что и всегда, – защищал. Такао набросилась бы на кого-то из оммёдзи в любом случае, и, вероятно, Странник решил, что пусть лучше это будет он. И теперь она сидела прямо у него на спине, как большой красно-золотой жук, и её ликорисы медленно расползались у Странника по щекам. Она же и вдавливала его в Кёко так, будто их обоих пыталась переломить пополам, и ему пришлось выставить руки по бокам от её головы, чтобы этого не случилось. Не человеком он был и потому силы тоже имел нечеловеческие – лишь благодаря им продержался, пока Кёко не протиснула пальцы между их телами и не вытащила из-за его пояса особый талисман.

«Так вот для чего нужно учиться использовать офуда без слов!» – Странник ни одного вслух не произнёс, но талисман сразу вспыхнул.

Фарфоровое лицо с зашитыми веками, которое уже выглянуло из-за его плеча и подобралось к Кёко так близко, что паучья лилия во рту мононоке почти поцеловала её, наконец-то исчезло. Вместе с ним исчезло давление, почти ломающее Страннику кости, и он резко отпрянул назад и поднялся.

– Она тебя коснулась! – воскликнула Кёко, хватаясь за него и тоже подскакивая. – Ты заразился? Повернись! Покажи мне!

– Я в порядке. Это вас она трогать не должна – меня пусть лапает сколько влезет.

Странник мягко убрал от себя пальцы Кёко, обхватившие его за прежде покрытые заразными лепестками щёки, а затем так же осторожно отодвинул в сторону и её саму. Чтобы успокоиться, ей пришлось несколько раз напомнить себе, что его уже однажды убивали у неё на глазах. И проклятые доспехи оставляли на его руках воспалённые раны, и вкус он терял, и глотал всю ту гадость, что тащил с грязных прилавков всяких торговцев, если то раздавали бесплатно… Словом, Странник определённо был если не неуязвим, то неубиваемым – в смысле, до конца.

Куда бо́льшую опасность мононоке и впрямь представлял для работниц дома «Бэнтэн». Обычный ритуал изгнания без короба превратился в побоище и попытки его остановить. Нельзя было сказать, что мононоке Такао обладал выдающимся умом и самосознанием, но что делать, сообразил сразу: разрушил лестницу, ведущую на верхние этажи, куда разом кинулись все работницы. В истерике они побежали обратно, бросились врассыпную, закрываясь руками от летящих обломков. Тогда дух Такао принялся перехватывать их в коридорах и дверных проёмах, утягивать под потолок и швырять оттуда кусками расползающейся плоти, как комки мокрой бумаги. Двигался дух совершенно бесшумно, совсем не так, как те мононоке, с которыми они сталкивались прежде. Будто действительно сквозняк, Такао проносилась по залу, сметая всё на своём пути, и единственным, кого она не трогала, был Датэ Цунамунэ, который, уже освобождённый от бумажных лент, просто стоял в слезах посреди погрома и смотрел, как любовь его ожила, но лучше бы оставалась мёртвой.

Было весьма неудобно, что Такао то и дело исчезала, теряя физическую форму, ибо в том и заключалась суть настоящей болезни. Из-за этого Странник только и успевал офуда разбрасываться. Исписанные бордовыми и остроконечными цветками, они со свистом рассекали воздух и подхватывали работниц, унося прочь и оттаскивая от мононоке или закрывая щитом.

Первой он спас Эи. Та всю жизнь от всего бежала, но не теперь: когда всё только началось, она рухнула в догэдза[51] посреди зала, ударившись лбом о пол рядом с мигающим фонарём, сорвавшимся с настенного крючка. То было не покаяние даже, а готовность к казни. Офуда Странника вытянулся в длину и пополз к ней как змея, а затем обвил под рёбрами и утащил под ширму всего за мгновение до того, как в то же место приземлилась Такао-даю и посадила там свои цветы, от яда которых даже паркет вздулся.

Странник и мастерство его завораживали. Он колдовство перебирал когтями, точно струны, его заклятия пели не голосом, а шелестом бумаги и ветра. Каждую свою мысль он облачал во вздох и отдавал приказы, а вместе с тем подсчитывал, сколько людей осталось, следил, чтобы никого не оставить в беде. Чуть показалось в темноте красное кимоно мононоке или корона из золотых заколок, как он тут же вскидывал указательный палец – и офуда летел туда стрелой.

Половину происходящего Кёко, оглохшая от грохота и криков, не видела из-за суматохи и теней. Она не знала, что ещё ей делать и чем помочь, поэтому, как Странник учил, просто «старалась не мешаться и не помереть». Аояги делала всю работу за неё, и Кёко к тому снова была не причастна: та сама хватала работниц за шкирки, как котят, и утаскивала раньше, чем Кёко успевала придумать куда. Но мононоке их всё равно находил, ибо чем больше ширм, альковов и коридоров он громил, тем меньше оставалось укрытий.

А потом пение талисманов замолкло.

– Бессмысленно, – прошептал Странник.

– Что? – подлетела к нему Кёко.

– Офуда.

– Только не говори, что талисманы закончились! Обещал же сходить в храм и попросить ещё…

– Не в этом дело. – Он опустил руки, смиренно наблюдая, как мононоке рыщет по залу, заражает одну юдзё за другой, но прежде, чем они умрут, зависает над каждой и внимательно смотрит, как они под ним рассыпаются в кровавое месиво. Смотрит и наслаждается. – С помощью талисманов многое можно сделать, но не придумали ещё такого, чтобы с их помощью изгнать или упокоить мононоке. А ни того, ни другого мы сами не можем: для изгнания оружие подходящее нужно, коль не божественное, то хотя бы крепкое, способное выдержать удар и зло. Не будешь же ты с духом шпилькой для волос махаться… Что же насчёт упокоения, то тут и говорить нечего – без короба никак. Если так и продолжится, мы просто выдохнемся или печати вокруг «Бэнтэн» спадут, они тоже ведь не вечные.

Страх, растёкшийся по венам Кёко, застыл и превратил её тело в камень.

– Тогда что же нам делать?

– Мио, – произнёс Странник как ответ.

Неизвестно, как Мио оказалась рядом по первому же его зову и где была до этого, а главное, почему не помогала («Хотя нет, это как раз понятно. Всё как обычно»). Кремовая шерсть выглядела пыльной, с прилипшими опилками, но Кёко, к своему облегчению, не нашла на ней ни одной гноящейся раны. Сейчас и это уже было хорошей новостью.

– Вынужден просить тебя оказать услугу, – продолжил Странник. – Знаю, ты обычно не принимаешь участия в изгнании, но на сей раз речь об изгнании и не идёт.

– Любопытно. – Мио навострила чернёные уши. – О чём мы в таком случае говорим?

– Разорви дух Такао-даю в клочья и уничтожь.

– Нет! – Кёко встрепенулась. Несомненно, Мио с этой её массивной клыкастой пастью и силой кайбё – демонической кошки, испившей кровь любимого хозяина, – не составило бы большого труда исполнить просьбу. Но… – Так нельзя! Нельзя уничтожать человеческую душу даже ради спасения своей. Такао-даю ведь не сможет переродиться! После всего, что с ней сделали… После всего, через что она прошла… Это нечестно!

– Другого выхода нет, – парировал Странник. – Мы не сможем её ни упокоить, ни изгнать, сказал же.

– Можем! – возразила Кёко. – Я могу!

Её взгляд метнулся через порванные фонари, разбросанные всюду, как части раскуроченных тел, к сцене, где прежде плясали ойран, развлекая клиентов, и где они побросали все свои инструменты и судзу. Странник, однако, ответил ей молчанием, потому что не собирался отвечать вовсе. Между ним и Мио, на которую тот пристально смотрел, вёлся какой-то немой спор, для Кёко недоступный. По кошачьей морде сложно было какие-либо мысли прочесть, – на то она и кошачья, – но упрямство угадывалось интуитивно. Нет, протест. Именно от него, должно быть, ухо Мио так дёрнулось, что почти сложилось пополам, а Странник поджал губы и воскликнул:

– Это не обсуждается! Она не будет этого делать!

– И я не буду, – тряхнула головой Мио, и хотя Кёко стоило радоваться отказу, она всё равно подивилась, до чего же легко Мио всё-таки готова бросить их на произвол судьбы. Ещё и под таким нелепым предлогом: – Заразы боюсь. Давайте вы как-нибудь сами.

И, уменьшившись в размерах быстрее, чем догорел за её спиной очередной опрокинутый фонарь, запрыгнула обратно на поломанную ширму и притаилась там, действительно намеренная делать не больше, чем просто смотреть.

Странник не успел её даже окликнуть. Такао явилась на запах его разочарования, и Кёко отчего-то захотелось верить, что, быть может, своей болезнью она стремилась вовсе не карать, а забирать страдания. Потому что Странник определённо страдал по непонятным для Кёко причинам, когда повернулся к ней спиной, чтоб она того не видела, и пнул обломок чабудая.

А затем заскорузлые иссиня-чёрные пальцы схватили его за горло прямо над кадыком, оторвали от земли и поднесли к ползущим со всех сторон ликорисам вплотную.

Только когда Такао держала кого-то вот так, становилось очевидно, до чего же она огромна и страшна. Кёко буквально голову пришлось задрать. Конечно, всё ещё не гашадакуро, но и далеко не человек: в три раза Странника выше и в столько же раз сильнее. Когда он проломил собой ограждение-кумико, к которому Такао его ударом пригвоздила, то наверняка раздробил себе кости. Кёко слышала характерный хруст и ещё тысячу прочих звуков, едва ли друг от друга отделимых: топот ног мечущихся ойран, пытающихся залезть по обломкам лестницы наверх, прямо по тому, что осталось от их сестёр и мёртвых гю; шелест использованных офуда, полусгоревших, полусмятых; треск мороза, поступь мягких кошачьих лап, стук крови в висках вместе с мыслью: «Кусанаги-но цуруги в коробе. В Симабаре нет оружия. Есть только Аояги, цукумогами и…»

«Кагура».

– Мио! – вскрикнул Странник вновь, и отчего-то Кёко сделалось больно, что звал он не её. Не её он просил о помощи, не на неё он рассчитывал и молился. – Мио! Хранительница высочайшего ларца!

Руки Странника безвольно упали вдоль тела и сжались в кулаки. Смерти Странник не страшился, покуда та к нему была совершенно равнодушна, но и противопоставить мононоке ничего без короба не мог. Прямо как Кёко без своего меча или хотя бы его осколков. Единственное, что при нём осталось, – это юношеское очарование, помноженное на лисье плутовство. Возможно, именно оно заставило Такао замереть, склонить голову вбок и взяться его рассматривать, как если бы даже мёртвая женщина с зашитыми глазами не могла проигнорировать, до чего мужчина в её руках красив.

И, будто желая присвоить его красоту, паучьи лилии раскрылись лишь пышнее и лозами переползли ему на плечи.

– Мио! – повторил Странник, но Мио не отзывалась. Её вообще нигде поблизости уже не было, так что вряд ли она услышала. – Когохэйка тебя не простит! Она же видит…

А в следующее мгновение спина его изогнулась дугой, позвоночник треснул где-то поперёк, когда Такао обхватила его за пояс второй рукой, будто намеревалась даровать объятия.

Странник взвыл, и этого Кёко хватило, чтобы прийти в себя. Чтобы, жадно хватая ртом пахнущий железом воздух, броситься через зал к сцене – единственному месту, уцелевшему на первом этаже «Бэнтэн», где можно было исполнить своё предназначение.

«Я смогу, я смогу, я смогу!»

Для этого ей пришлось перелезть через дюжину обломков и мёртвых тел, разделившихся на слои, – кожа отошла от костей, кости отошли от мяса – как изношенные старые кимоно, что разошлись по швам. Уже в носочках-таби, но всё ещё без сандалий, Кёко давила ступнями остатки мягкой плоти, и те противно чавкали под пятками. Ноги липли к полу, приходилось прикладывать неимоверные усилия, чтобы их переставлять, шагать по лужам из крови и гноя. Кёко поскользнулась на одной, ноги разъехались, и она упала коленями в месиво, побила локти, когда начала ползти.

Вовсе не надежда двигала ею, не желание воспользоваться столь долгожданным шансом и показать себя заставляло так отчаянно спешить, задыхаться и судорожно воскрешать в памяти движения почти забытого танца. То даже не гордыня была и не мечта самостоятельно провести обряд упокоения, даже не та сладость с привкусом горечи, которые чувствуешь, когда нарушаешь обещание, которое и не хотел сдерживать. К сцене и поблёскивающему на ней жезлу-судзу Кёко нёс даже не внутренний оммёдзи…

То был болезненный вопль Странника за спиной и то, как он неожиданно затих.

«Он не умрёт, но…»

«Ему больно! Ему больно!»

«Спаси, спаси, спаси, как он спасал тебя».

Когда её ладонь наконец-то накрыла красную рукоять жезла с вершиной из двенадцати колокольчиков, идущих в три ряда, а сама Кёко вскарабкалась на сцену, все её мысли обернулись жужжащей в ушах пустотой, растворились в голом рефлексе и ивовых розовых лепестках. Те подняли за собой внутри волну древней силы и заставили её закипеть.

– Форма мононоке – паучья лихорадка! – крикнула она, взмахнула рукой: «Дзинь-дзинь!» – и развернулась на пятках под покрывалом из цветочных гирлянд, готовая к тому, чтобы отдать хоть часть, хоть половину, хоть всё своё ки и навсегда упокоить мононоке. – Первопричина – великая таю, совершившая самоубийство из-за предательства своей названой сестры и неизлечимой болезни. Желание…

– Ёкай! Здесь ногицунэ!

И кагура-судзу, звон которого и без того тонул в неразберихе, выпал у неё из рук, как попадали с креплений разноцветные гирлянды, словно облетевшие цветы. Несколько фонарей тоже сорвались, ударились об пол и затухли. Следом семь смолянистых пушистых хвостов смахнули мебель, декорации и взвизгнувших юдзё, как пыль, и даже окна «Бэнтэн» распахнулись, а офуда, заклеившие их, порвались от поднятого ими ветра. Сквозь образовавшиеся в стенах щели в «Бэнтэн» хлынула лающая, кусающаяся зимняя стужа.

Тот, кто приходил вместе со снегом, снег с собой и принёс. Мороз просочился, и зал для чайных церемоний, увеселений и танцев резко побелел – остался только чёрный лис, словно клякса посреди чистого холста. Чёрный и на лапах, каждая из которых размером с лошадиную голову, и на кончиках неистово молотящих по перегородкам хвостов, и даже на оттопыренных ушах с шестью жемчужными серьгами. Лишь одно вкрапление цвета и одно доказательство, кто перед ней на самом деле, – малахитово-зелёные глаза, драгоценностями пришитые ко тьме, что сплеталась в хищную, разинутую клыкастую пасть. Мех лиса – пушистый, длинный – лоснился. Между его зубов собиралась и, пузырясь, капала слюна. Ни один гашадакуро бы такую зверюгу не удержал, не то что дух бывшей куртизанки: ногицунэ перекусил её длинные руки, цепляющиеся за его горло, пополам, а затем всей раскрытой пастью впился в лицо и укрывающие его ликорисы.

– Ногицунэ! Это ногицунэ! – верещали со всех концов «Бэнтэн», и кто-то добавлял, как будто речь шла о появлении второго мононоке:

– Спасайтесь! Прячьтесь!

Потолок задрожал от топота: с верхних этажей на поломанную лестницу все работники сбежались, даже совсем немощные и обезвоженные. Свесились с перил, пытаясь рассмотреть, что происходит, напуганные, но, как всякий глупый люд, жутко любопытные.

– Это и вправду дикий лис!

– Бегите, они ведь жрут людей!

– Да посмотри! Кажется, он дерётся с мононоке…

– Они сейчас снесут бордель!

«Семь».

Такао-даю кричала почти как человек, когда крошились её цветы под вгрызающимися, разрывающими всё перед собой зубами. Но сам «Бэнтэн», казалось, кричал и того громче: паркет дребезжал, фундамент трясся, а мебель – то, что от неё ещё осталось, – летала направо и налево так, что Кёко приходилось пригибаться. Всё закончилось её падением со сцены в кучу разжиженных трупов, когда лисьи хвосты раскрутились подобно ветряной мельнице и едва её пополам не рассекли.

Тот ногицунэ, которого Кёко однажды довелось увидеть через реку, не шёл ни в какое сравнение с этим. Ведь с божеством могло сравниться только другое божество.

Дикий лис из Эдзо.

«Он может превращаться?! Это ведь и вправду он? Это…»

– Ивару! – выкрикнула Кёко, до сих пор до конца не веря, и вздрогнула, свой собственный голос не узнав, настолько он срывался.

«Шесть».

Странник тоже его не узнал. Передними лапами он, всё ещё зажатый возле стены, ударил мононоке в грудь и повалил. Размером с дюжину волков, такой же высокий в холке, он крушил «Бэнтэн» не потому, что того хотел, а потому, что попросту в нём не помещался. И, быть может, потому что силой, порождённой первобытной яростью, уже не управлял – на то она и первобытна, а Дикий лис на то и Дикий. Рычание его и вправду походило на волчье, и, как волк, он кусался, бросался и терзал. Высокая, покрытая воском причёска Такао растрепалась, шпильки посыпались из неё со звоном, и освободившиеся локоны обвились вокруг нескольких хвостов, ломая их, а потом ещё раз и ещё, но тщетно. Мононоке уже проиграл, но продолжал упорствовать.

«Пять».

Кёко была готова поклясться, что не одна слышит этот счёт. Ойран, дзёро, синдзо, камуро и даже гю, замершие в ужасе и восхищении на лестницах и среди обломков, закрутили головами. Но все они молчали – ни один человек и не смог бы говорить так, чтобы слова шли изнутри, красной нитью шились на изнанке кожи и пронзали целый мир. Как предчувствие, как мысль, как сакральное знание. У того, кто вёл отсчёт, не было лица, имени или формы, но было нечто, что заставило Кёко ощутить присутствие – женское. Это что-то женское и вездесущее, как жизнь.

«Четыре».

Чёрный лис встал на дыбы, перескочил через нишу, в которой проводилось хяку-моногатари кайданкай и от которой теперь ничегошеньки не осталось, и снова нагнал Такао, когда она думала бежать, протягивая за собой дорожку из красных увядающих цветов. Лицо её треснуло, как надколотый фарфор, и руки почти отвалились.

«Три…»

Один из хвостов настиг её быстрее челюсти и когтистых лап, ударил сильно, обвил и вернул назад. Посыпалось то, что ещё оставалось от стен и искусных шёлковых полотен. Зареяла в воздухе яркая бумага, несколько фонарей вспыхнуло и сгорело, после чего их тут же затушил снег. Погребальное кимоно с запа́хом справа налево разошлось на груди, а затем мононоке перестал кричать и резко смолк.

«Два… Один!»

Ликорисы летели по воздуху вперемешку со снегом. Последнее, что увидела Кёко, прежде чем всё вокруг снова сделалось обычным, – это обрубок шеи Такао, на которой больше не было головы, и лисья морда, её перекусившая. А дальше… а дальше всё показалось Кёко даже бо́льшим сном, чем то, что она видела, когда лихорадила в замке Шина Такэда.

Свет снова зажёгся в уцелевших фонарях. Внутрь, через бреши в печатях, стали просачиваться крики людей, а фигура в пурпурном кимоно отряхнула волосы и выпрямилась. Малахитовые глаза оставались лисьими, но перестали быть настолько матовыми и голодными, что в них было страшно смотреть.

Странник, отделившийся от чёрной шкуры и словно спрятавший её куда-то глубоко под кожу, очутился напротив Кёко, вздохнул и раскрошил в пудру последние алые лепестки лилий, скомкав их в когтистой ладони.

– Всё. Такао-даю больше нет.

* * *

С остальным в «Бэнтэн» они разобрались быстро.

Много времени у них на то и не было: едва зажглись от искр офуда потолочные андоны и улёгся снег, как в бордель через проломы в стенах стали проникать непрошеные гости из числа смотрителей квартала, озадаченных прохожих и представителей власти. Яритэ – этой дородной и пережившей уже нескольких таю женщине, которая оклемалась первой будто бы всем назло, – пришлось выйти к ним и принять на себя удар. Симптомы паучьей лихорадки и с других работниц уже мало-помалу сходили: сначала перестали гноиться и пузыриться раны, затем стянулись их края, после отступил жар и высох липкий, стягивающий кожу пот. Те, кто выжил – кого не успела окончательно распотрошить зараза или сама Такао-даю, – выползали из-под обломков и с верхних этажей, звали друг друга и рыдали, обнимая подруг и камуро с синдзо.

«Ногицунэ! Тут был ногицунэ! Вы видели?» – тянулся через весь дом удовольствий тревожный шепоток. Его обсуждали даже больше, чем Такао, к присутствию которой, видимо, уже давно привыкли. Другое дело в заведении ёкай! Да не тот, что человеком притворяется, прячет полосатую морду тануки под соломенной шляпой или обвязывается шарфом, скрывая длинный красный клюв, а тот, кто к людям вовсе не выходит, но людьми питается, ловит одиноких путников на тропах. Его имя на севере произносят как проклятие – «Тьфу ты, Дикий лис, чтоб тебя!» – и во всех сказках поминают как чудовище. Дети до полуобморока боятся, взрослые – плюются снова. Ибо между кицунэ и ногицунэ пропасть такая же, как между человеком обычным и убийцей-мародёром. Увидеть ногицунэ и остаться в живых – то, что каждый, единожды пережив, будет рассказывать у костра своим внукам.

«Дикий лис появился из ниоткуда и как вцепится в…» – пересказывали ойран события минувшей ночи тем, кто прятался или лежал в бреду и, сильно разочарованный этим теперь, лично их не застал. Кёко не смогла долго их слушать: велела Аояги найти и собрать те её вещи, что ещё оставались в служебной каморке, а сама взобралась на обломки лестницы и на нетвёрдых ногах поднялась на второй этаж. Странник велел ждать его в кабинете Ёсино, а сам ушёл по каким-то «прощальным делам». Кёко не стала интересоваться. Коленки у неё до сих пор болели, на лодыжках запеклась чужая кровь, а голова кружилась, из-за чего она то и дело спотыкалась, если переставала держаться за стены. Всюду в тенях ей мерещились хвосты. Чёрные. Разящие. Пушистые.

«Идзанами-но микото, Странник и вправду такой пушистый! Ох!»

Когда Кёко вспоминала их, то начинала жалеть, что не притронулась рукой и не погладила, даже если бы это было чревато потерей всей конечности. Укладывая в голове всё произошедшее и проглатывая порождённые тем вопросы – она непременно задаст их позже, но не сейчас, – Кёко лишь сильнее убеждалась, что будет перебирать это в голове ещё по крайней мере несколько недель. Ведь, оказывается, хвосты Странника завиваются на кончиках. И хотя ни шерстинки белого в них нет, но определённо было что-то серое, чуть светлее самой шкурки.

«Когти графитовые, как его ногти в человеческом обличье, – перечисляла Кёко, глядя себе под ноги, чтобы снова не упасть. – В ушах серьги торчат, тот самый жемчуг, который он всегда носит. Почему раньше, интересно, не превращался? Врал, что не умеет. Не потому ли, что тот голос вёл отсчёт? Проклятие? Семь… Прямо как хвостов. Сколько у него их, столько можно сделать и шагов, движений? Нет, наверное, столько у него минут… Семь всего? Столько сражение их с Такао-даю длилось? Я не помню. Голова болит».

Не то чтобы Кёко до этого сомневалась в правдивости того откровения, которым Странник поделился с ней в лесу подле костра и неподалёку от дворца кошачьей императрицы. Но до сегодняшнего дня она в полной мере не осознавала масштаб этого его «Разве ты боишься не дикости сей чащи? Ты не боишься того, кто в ней живёт? Ты не боишься Дикого лиса?». Там и вправду было чего бояться. Работники «Бэнтэна» забудут обо всём уже через девять дней, как только Странник и Кёко уйдут, но вот она… она не забудет. Теперь уж точно.

Странник – не оммёдзи, не учитель и не просто кицунэ. Он древнее божество с далёких северных островов, убившее тысяча триста шестьдесят шесть своих почитателей. Он ками.

И что-то со всем этим – ощущала Кёко теперь ещё острее, чем раньше, – не так.

Кёко быстро оттёрла тряпкой ноги и руки от присохшей крови. Хотела бы ещё смыть макияж синдзо, распустить причёску, расчесаться и поснимать с себя все украшения «Бэнтэн», да услышала новые визги, снова женские, снова испуганные, и помчалась на них. Далеко, правда, бежать не пришлось – только до уже знакомой спальни в конце коридора, где охала и рыдала толпа. Там Эи Нагайэ покончила с собой, едва «Бэнтэн» выздоровел от паучьей лихорадки. Она лежала на своём футоне из чёрного бархата в той же позе, в которой обычно спала, но сложив на животе руки так, чтобы кровь из вспоротых вен пропитала одежды и не сильно замарала полы. Вокруг поблёскивали осколки зеркала с разбитого трюмо.

– Что ты делаешь?

Мио хоть и шагала совершенно беззвучно на своих мягких лапах, но Кёко всё равно за несколько кэн её почуяла. Возможно, потому что та снова всюду за Кёко ходила, опять прилипла, как репей, когда изгнание – уничтожение – завершилось. После того как Кёко оставила тело Эи на её званых сестёр, она пошла к Аяхе. Села подле неё, ещё крепко спящей, и протолкнула под одеяло конверт, чтобы никто его не нашёл. Мио же, выдав своё присутствие, села в дверях.

– Это тебя не касается, – ответила ей Кёко шёпотом, боясь побеспокоить Аяху, что ещё восстанавливалась после болезни. Но из тех же соображений она всё-таки пояснила, чтобы возмущённо фыркнувшая Мио не подняла из вредности шум: – Там страница из карты с пометками, немного денег на дорогу и моё письмо с печатью.

– На кой ей твоё письмо? Она же вроде читать не умеет.

– Оно не для неё. Для Кагуя-химе. – Кёко пригладила одеяло Аяхи, удостоверилась ещё раз, что ничего не забыла, и встала. – Чтобы наняли её в помощницы по хозяйству, если придёт. Если… захочет. У Кагуя-химе третий ребёнок на свет появился, Аяха там пригодится.

Кёко растёрла между пальцами следы чернил – писала в спешке, руки до сих пор тряслись, – и, схватив принесённые Аояги пожитки, устремилась в кабинет Ёсино, а оттуда, уже вместе со Странником, ждущим её возле стола, через окно по карнизу и козырькам вниз, на задворки квартала. Тем же самым маршрутом, которым призрак в чёрной лисьей маске сбежал наперевес с его коробом и которому, как коротко пояснил Странник, «следовать нужно было неукоснительно и без промедлений, чтобы успеть догнать». Только-только рассвело, никто по ночам из городов не выходит, а значит, даже будь то настоящий призрак, уйти далеко он не мог.

Странник и Кёко не разговаривали, потому что не шли, а буквально бежали. Затерялись в толпе, которая с восходом солнца в Симабаре впервые стала только плотнее из-за приезда властей. В ней громко судачили: «Говорят, в квартал забрел чёрный лис, паучьей лихорадкой несчастных девочек “Бэнтэн” заразил! И хозяйка их оттого умерла, там сейчас вся киотская стража…»

Никто на них со Странником вместе с семенящей позади Аояги и кремовой кошкой у неё на плече (чтобы не раздавили) даже внимания не обращал, и это показалось Кёко подозрительным, пока она не заметила в пальцах Странника тлеющий цветок-талисман. Она попыталась окликнуть его, позвать, но он не ответил. Бросил только скомканное «Не отставай», и всё. Кёко могла его понять: от мысли, что она не только сломала фамильный меч, но и потеряла его – опять, – желудок скручивался в узел. Что уж говорить про короб, исполняющий желания, с которым Странник не расставался сотни лет, – там и сами желания остались, и Тоцука-но цуруги, и все цукумогами, кроме одного – последний, с надколотым крылом, сидел у Странника на воротнике, звенел и другим крылом куда-то указывал. Странник слушался его безукоризненно, шагал быстро, стремительно, но спину не выпрямлял, хотя даже с коробом на ней всегда держал осанку. Ссутуленный и с понуренной головой, он стал значительно ниже ростом… Когда он и в пятый раз проигнорировал её, тревога Кёко начала превращаться в страх.

– Странник? – попробовала она опять. – Странник! С тобой всё в порядке?

– Что-то я подустал, Кёко. Не могла бы ты…

Они уже покинули Симабару и, прежде чем выйти из города, заглянули на рынок, где он привалился спиной к чужой телеге и вдруг согнулся пополам. Нерасчёсанные, сбитые в колтуны кудри упали ему на лицо, скрывая всё ещё лиловый кумадори, слишком резкий изгиб рта и прикрытые глаза. Кёко сразу же подхватила его поручение, даже недосказанное, кивнула и помчалась вместе с Аояги к ближайшим лавкам, чтобы набить пустые мешки в дорогу, купить немного риса, тофу, овощей и какой-нибудь худо-бедно съедобный кусок свинины.

– Ох, это опять вы, оммёдзи!

Кёко хватала всё подряд и, занятая тем, чтобы быть лучшей ученицей для своего учителя, не сразу признала ларёк со сладостями и стоящего за ним торговца, того самого, который жаловался на «нечистую силу» в колодце на заднем дворе. Только когда он сдвинул назад шляпу, открыв высокий лоб с залысинами, и назвал её оммёдзи, она просияла и поздоровалась в ответ.

– Прошу простить нас, но мы с учителем не сможем прийти и разобраться с вашим колодцем, – извинилась вежливо она. – Нас обокрали, и мы срочно должны…

– Совершенно ничего страшного! – махнул мозолистой рукой торговец. – Я уже избавился от колодезного духа. Повезло мне давеча одного юношу повстречать, любителя моти. Видать, это ками сладостей послали мне его, ведь он тоже оказался оммёдзи, ещё и великим Странником! За небольшую плату быстро воду очистил и всё исправил.

– Что вы сейчас сказали? – растерялась Кёко. – Странником?.. Он назвался Странником?

– Да, да, представляешь! Тот самый, о ком ещё мой дед рассказывал. Никто мне не верит, но какое везение!

– Вы говорите вон о том человеке? – И Кёко указала себе через плечо на Странника, который и вправду был Странником, всё ещё облокачивался о телегу вдали, гружённую бочками, и сидел без движения, будто замёрз и окаменел.

Торговец прищурился, напрягая зрение, и покачал головой:

– Нет, какой же это Странник! То доходяга больной. Перепил в Симабаре, наверное, но не здоров явно… Странник повыше будет, да и в плечах пошире. Волосы у него тоже другие, а на лице – лисья маска.

Кёко ещё никогда так быстро на рынке не скупалась. В голове у неё позвякивали звенья тех цепей, что наконец-то соединялись вместе. Однако когда она наконец расплатилась за всё, вернулась к Страннику и сообщила ему о том, что этот воришка, похоже, не просто короб у Странника украл, но и его личность, он ни одним своим острым ухом не повёл. Молча оттолкнулся от телеги и двинулся дальше, как будто Кёко здесь не было и ничего она ему не сказала. Даже не разделил с ней ношу, как обычно, и не забрал ни один мешок.

«Действительно устал так сильно? Или горем убит из-за короба? Быть может, попросту расстроен, что мононоке изгнать не удалось, а значит, не засчиталось ему ничего. Или же… Ох, нет. Неужели всё-таки заразился паучьей лихорадкой, когда дух Такао его коснулся?! Что, если он заболел и из-за проклятия не может вылечиться?!»

То, что дело совсем не в этом, Кёко поняла позже, чем следовало. Тогда же она поняла и то, почему Странник до сегодняшнего дня ни разу не обращался. Случились с ней все эти озарения, когда они уже вышли через массивные ворота, пройдя досмотр и несколько рубежей облачённой в чёрные доспехи стражи, – и неожиданно свернули с торгового тракта в гулкий лес, покрытый инеем, как хрусталём. Там совершенно не виднелось никаких людских следов, снег почти проглатывал ноги до лодыжек, и хотя цукумогами продолжал звенеть, забравшись Страннику на голову и указывая поломанным крылом, куда идти, Кёко не могла и дальше оставаться послушной ученицей.

– Странник! Да что с тобой такое?!

Он не оглянулся. Тогда Кёко закричала опять, почти разъярённо:

– Странник!

Всё равно. Ни ответа, ни даже мимолётного, как прежде, взгляда – только сутулая спина в пурпурном одеянии и звук, с которым лёд хрустит под металлическими зубцами гэта. Даже Мио, шествовавшая позади, всё время молчала, что было ей несвойственно. Её спина напряглась и выгнулась, морда опустилась к земле.

– Ивару!

Он так и не отозвался, но вдруг засмеялся ни с того ни с сего. Заливисто так, громко и не по-человечески лающе, что аж деревья вздрогнули. Ещё и запрокинул голову, отчего цукумогами пришлось вцепиться ему в волосы, дабы не свалиться. Если прежде Кёко было не по себе, то теперь же сделалось совсем паршиво, потому что этот смех она уже слышала раньше. Полгода назад, в хорошо обставленном доме, где незаконченные воздушные змеи лежали на столах и где рыжеволосая женщина курила трубку красную, а из неё невидимый поводок тянулся к постели, где лежал мужчина и тоже смеялся. Потому что был лисьим духом одержим.

– Кёко, – Мио зашипела. – Отойди от него.

Но Кёко боялась не Странника, а за Странника. И только вблизи, упрямо нагнав его, заметила, что дышит он не носом, а ртом, как будто воздуха во всём лесу для него слишком мало. Каждый вдох – свист, а выдох – утробное рычание. И между ними смех, смех, смех.

Кудри всё ещё падали ему на лицо, но глаз больше не скрывали. Зелёные, как малахит, а вот зрачков совсем не видно. Нет, и не было больше у него никаких зрачков – только лес, как тот, в котором они, кажется, совершенно потерялись, оставшись один на один с Диким лисом.

– Ха-ха! – воскликнул Странник так весело и громко, что оглушил её. – Ха-ха! Она обожает зиму, потому что можно комкать шарики из снега и строить горки изо льда. Фуса, подожди меня! Я уже иду.

Он смахнул с себя протянутую и онемевшую от ужаса руку Кёко, прошёл вперёд, покачиваясь, ещё несколько шагов…

И рухнул навзничь в снег.