Однажды Кёко видела, как Кагуя-химе исполняла кагура с полудня и до заката следующего дня, ибо накануне молодой принц – так прозвали в народе единственного наследника сёгуна и будущего правителя Идзанами – выздоровел от паучьей лихорадки, которой болел целый год.

«Не иначе как милость богов! – восклицали в храмах. – Значит, их нужно уважить», – и несли к алтарям сладкие угощения, бумажных журавликов и разноцветные фонари, в свете которых мико на всех восьми островах были обязаны веселить капризных, но добродетельных ками. Ведь среди заболевших только один из десяти выживал – девять же перерождались.

Мучительная смерть ждала тех, кто, проснувшись поутру, обнаруживал на своих руках ворсяные наросты, похожие на паучьи шерстинки. Кровь становилась густой, лоб – ледяным, а мокрота в лёгких и пот – липкими и тянущимися, как паутина, из-за чего даже простынь было невозможно отодрать от тела. Людей хоронили прямо в мирском, не переодевали и не закапывали, а сжигали за городской чертой. Так у дедушки Ёримасы умерло несколько малолетних братьев, а во всей Камиуре – больше пятисот человек.

К рождению Кёко повальная эпидемия утихла, но тлела в разных концах Идзанами, как угли после кострища. А спустя ещё несколько лет обернулась недугом столь же редким, сколь редко удавалось выловить на рыбалке вместо карпа слиток золота. Много иронии было в том, что именно туда, где золота больше всего, последние искры болезни и проникли. Их занесло в столичный дворец, и там они сожгли нескольких кугэ[48], а затем и опалили сокровенное и любимое всеми дитя.

Тех, кто пережил лихорадку, можно было не только по пальцам пересчитать, но и легко узнать по алым радужкам глаз. Такими они становились уже при первых симптомах болезни и такими оставались до конца дней. Вместе с тем заживали, но не исчезали до конца безобразные шрамы, оставленные укусами этого ядовитого паука. Раньше Кёко могла только представить, насколько сильно ноют подобные язвы и как потрясают воображение своим уродством…

Теперь же она видела это воочию.

– Это и вправду паучья лихорадка. Поверить не могу…

Не то чтобы Кёко сомневалась, когда это подтвердил сам Странник, явно заставший не только конец эпидемии много лет назад, но и её начало. Просто ей нужно было произнести это вслух, желательно несколько раз, чтобы переварить. Кёко себя даже ущипнула – нет, не сон, хоть происходящее и похоже на кошмар. Описанию, которое Кёко когда-то выпытала у деда, зрелище в «Бэнтэн» соответствовало полностью, во всех деталях: раны сочились и продолжали течь, сколько ни бинтуй и ни лечи; глубокие, с рваными краями и багряно-серым налётом. Расползались они по телу так, что словно образовывали цветочные бутоны, и даже формой напоминали лепестки ликорисов – паучьих лилий, как их недаром называли. Ликорисы же, по слухам, вырастали на могилах тех, кто умер от болезни и кого всё же не сожгли, а закопали. Все поражённые болезнью превращались в сплошь алый зловонный сад и оставляли его после себя.

Сколько бы Ёсино ни запасалась мазью, распихав банки по всему борделю, и сколько бы юдзё вокруг ни обмазывались ими каждый день, все были обречены на одно и то же. За какие-то полчаса болезнь поразила весь «Бэнтэн» – и, что самое худшее, маленьких и ни в чём не повинных камуро тоже.

– Аяха… Аяха, ты меня слышишь?

Очевидно, она ничего не слышала, даже тех визгов, которые стояли в «Бэнтэн», и того, как её саму перенесли из одной комнаты в другую, туда, где потеплее и где футон не старый и не заляпан кровью тех, кто уже тихо умер там до неё. Лихорадку будто привлекли её ожоги под бинтами – болезнь началась именно с них, как наждаком сняла кожу до самых пальцев и в довесок покусала тощие, вечно босые ножки, выглядывающие из-под одеяла. Наверное, Аяхе было зверски больно – все остальные куртизанки и камуро, которые успели заразиться и которых расположили наверху, стонали, извивались и плакали в подушки, которыми душили тяжёлый влажный кашель. «Крап-крап-крап», – раздавался тот самый звук, с которым у них изо рта капала мокрота вперемешку со рвотой и слюной. Только Аяха одна молчала, хотя глаза её были открыты – сизый цвет в них померк и тоже сделался багряным. Из-за этого Кёко даже не могла понять, в сознании ли она. Неуверенно протянула руку и тут же её отдёрнула.

– Она говорит, что всё в порядке. Она хочет умереть, считает, что заслужила. Всё из-за того, что она пронесла какое-то там зеркальце… Да и лучше смерть, чем такая жизнь, какая её ждёт в «Бэнтэн».

Кёко вздрогнула и повернулась к Мио. Примостившись вдали от занятых циновок, она уже битый час одержимо намывалась шершавым языком и изредка ворчала, что теперь уж точно больше никому не будет помогать. Попытка найти Аяху, как Кёко на банкете ей тогда велела, обернулась столкновением с госпожой Ёсино, уже пребывающей в полуобморочном бреду, и погоней, которая в свою очередь закончилась мёртвым телом под лестницей. Возомнила себя пауком, плетущим хитрые сети, но пауком же оказалась выедена изнутри… Кёко не знала, что именно привело мононоке в такое бешенство, что наконец-то заставило прилюдно явить себя – неужели игра, затеянная Странником? – но последствия оказались катастрофическими.

– Откуда ты это взяла? – спросила Кёко у Мио, по-прежнему сидя подле Аяхи. – Аяха немая. Ты что, понимаешь её без слов?

– Конечно. – Мио фыркнула, подавившись собственной шерстью. – Как, по-твоему, кошки понимают друг друга? Мы мяукаем лишь для того, чтобы нас услышал человек. Слова кошкам не нужны.

– Ах, Мио! – вздохнула Кёко не столько гневно, сколько разочарованно, вспоминая и деревянную лягушку, и паука на дощечке, и все то, чего можно было избежать, сообщи она об этом сразу.

Кёко не стала больше Аяху трогать. Лихорадка у неё, по заверениям яритэ, началась раньше остальных, ещё вчера – тогда её и заперли с ведром воды и полупустой баночкой бальзама, а утром даже забыли покормить. По последней причине Кёко оставила рядом с её футоном гречневую лапшу, прежде чем вернуться к Ёсино, которую уже успели оттащить в коридор.

Вид у неё был самый что ни на есть мерзейший. Обернув руки в старые ненужные полотенца, Кёко скрепя сердце осмотрела её повторно на случай, если в предыдущий раз что-нибудь упустила. Однако Кёко быстро убедилась: ничего, кроме уничтоженной болезнью плоти, превращённой в кровавое месиво, тут действительно больше нет. Теперь Ёсино, умершая так внезапно у всех на глазах, стала напоминанием остальным, во что они скоро превратятся, если ничего не сделать. Во что превратиться они заслуживают, лживые не меньше, чем их хозяйка.

«Покажи мне руки. Близко не подходи, держись на расстоянии в три шага».

«Я заболею? Я заболею? Теперь я точно подхвачу хворобу, да, тётушка? Может быть, я уже больна?»

«Помой полы. Вот здесь. Ещё раз. Кипятком».

Ох, сколько же дней Кёко со Странником провели в гнезде поветрия! Сколько времени ходили по лезвию ножа, смотрели в лицо заразе, может быть, даже её касались, того не ведая. Кёко до сих пор не могла подобрать верных слов, чтобы описать то, что случилось в «Бэнтэн» час назад. Мио охарактеризовала это как «вспышку неведомой силы и злости», а пострадавшие ойран и дзёро, как «касание холодной руки, будто вместо богини любви «Бэнтэн» навестила смерть». Кёко же стояла тогда слишком далеко от лестницы и эпицентра, чтобы что-нибудь почувствовать, и, возможно, во многом благодаря этому и уцелела. Однако, насмотревшись на тела, разложенные по циновкам, стонущие, бьющиеся в ознобе и причитающие о скорой смерти, то и дело закатывала рукава и проверяла, не появилось ли там то же, что у них. Даже на всякий случай обмазалась тонким слоем мази, как таю делала, старательно растёрла его по всей открытой коже от щиколоток до шеи и прошлась немножко по лицу.

– Да не заразишься ты, – сказал со вздохом Странник, подсмотрев, как Кёко за ширмой крутится вокруг зажжённых благовоний, на которые люди в эпидемию тоже надежды возлагали, хоть и напрасные. Они только запах болезни маскировали – и мононоке. – Я же говорил тебе, что это не истинная паучья лихорадка, а ложная. От человека к человеку не передаётся – только к человеку от духа.

– Как же тогда столько людей разом заразились?

– Мононоке напитался ки и раздулся, как комар от крови. В один же миг всё назад и выплеснул – на тех, кого больше всех ненавидел, поэтому в этот раз только работники «Бэнтэн» и пострадали, а не клиенты. Но нет у мононоке такой безумной силы больше, не волнуйся.

– А зачем ты тогда мазь помогаешь мне втирать?

– Асимметрию не выношу, а ты уже пропустила два участка.

И его большой палец действительно принялся описывать круги поверх её щеки, мягко втирая густой травянистый бальзам. Свою расшитую неуместно летним узором короткую юкату он поправил и натянул на плечо, спрятав тем самым плоскую грудь, но всё ещё носил ту небрежно. Завязал кое-как таким же крупным узлом, какой собирал его волосы под левым ухом вместо старой бронзовой бусины, и ходил босиком по «Бэнтэн», будто действительно был одним из работников. Словом, хорошо вжился в роль, потому и совсем обнаглел: даже когда мази на щеке Кёко явно не осталось, наклонился близко, нос к носу, и с улыбкой продолжил её тереть. Нет, поглаживать.

«Соскучился, что ли?»

– Соскучился, – сказал он, будто ответил, и врождённая мертвенная бледность Кёко уступила место морковно-рыжему румянцу. Она до сих пор гадала, умеет ли он читать мысли, и не спрашивала об этом прямо только потому, что боялась услышать «Да». – Поняла уже, какая Форма у этого мононоке? – спросил Странник по-учительски, наконец отстранившись. Щека вдруг показалась Кёко очень холодной без его руки.

– Разве она у него есть? – Кёко прочистила горло. – По-моему, мы возимся с ним так долго как раз потому, что её нет… Он невидим…

– Невидимость – тоже часть Формы. После того, что он содеял, так ловко прятаться уже не сможет. Скоро явится. Увидишь.

Кёко вообще-то не особо хотелось видеть мононоке после такого-то. Она снова окинула взглядом главный зал, куда они спустились и где остались те немногие – буквально человек десять-двадцать, – кого лихорадка, как и внимание мононоке, чудом не задела. Кривая улыбка Странника, подведённая непривычно лиловым кумадори, смотрелась почти богохульно на фоне замызганных кровью стен. От него до сих пор пролитой рисовой водкой пахло, хотя он и сполоснул лицо.

– А ты как давно понял? – спросила Кёко в свой черед. – То, что Такао-даю самозванка.

– Умеренно давно, – ответил Странник уклончиво, и Кёко почувствовала себя ещё хуже. Да, она определённо проиграла спор. Не знала, правда, как именно они подсчитывать очки будут, но уже чувствовала во рту горький вкус поражения. – Один клиент как-то обронил, что Такао, похоже, владеет какими-то сакральными рецептами вечной молодости, потому что годы идут, а она словно всё юнее. Ну и да, – Странник улыбнулся ещё шире, – мой цукумогами и правда за тобой шпионил.

– Так и знала!

– Если тебе станет от этого легче, то к идее о подмене я окончательно пришёл лишь после твоей встречи с Датэ Цунамунэ. До этого я не знал, что у настоящей Такао среди любовников значился молодой даймё из провинции Муцу, которому дядя запретил выкупать Такао и жениться. Также я не знал и то, что он здесь, в Симабаре, и всячески ищет с Такао встречи…

– Точно! Однажды ночью я слышала, как какой-то мужчина зовёт Такао под окнами. Решила, что пьянчужка какой…

– Иногда всё решает простое везение, Кёко.

Не сказать, чтобы Кёко от этого утешилась, – в конце концов, ей везения никогда недоставало, а значит, всё было ещё хуже, чем если бы она просто была лишена опыта или навыков.

– А хяку-моногатари кайданкай ты зачем затеял? Зачем рассказал всем официальную версию истории мононоке, когда знал, что то неправда?

Странник признался без промедлений и всякого раскаяния:

– Мы провели здесь почти пять дней, и всё впустую. Я тоже духа ни разу воочию не видел. Он и не собирался появляться, пока мы не уйдём, а работницы молчали как рыбы, потому что от Ёсино были зависимы – она им мази покупала, якобы от лихорадки защищающие, и тем самым держала на коротком поводке. Я ведь уже как-то говорил, что женщины пугают меня куда сильнее мононоке, да? Но знаешь, что пугает ещё больше? Женщины, которые мононоке обратились. Они не выносят несправедливости, когда распускаешь о них грязные слухи и убеждаешь всех, что они правдивы.

– Провокация ради подтверждения. Восхитительно, – вырвалось у Кёко не так уж восхищённо, скорее с сомнением, когда она очередной раз оглядела зал «Бэнтэн», ныне похожий на усыпальницу, в которую Странник не побрезговал его превратить, чтобы добиться своего.

– Осуждаешь меня? – спросил он почти насмешливо.

– Немного, – призналась Кёко. – Не уверена.

Вот же дурочка! Столько времени уделяла тренировкам кэндзюцу и искусству владения талисманами, а надо было уделять его тому, чтобы учиться чем-то жертвовать – Странник вот умел в совершенстве. И даже тела нескольких юдзё, лежащие в том же коридоре, где хозяйка борделя, не стёрли с его лица торжествующую улыбку.

– Ты говоришь о том, что сегодня всё решила удача, но я тебе не верю. Ты выпроводил меня с таю на улицу специально, потому что знал, что будет!

– Неправда.

– Правда!

– Нет.

– Да!

Ох, до чего же с ним бывает сложно!

Кёко судорожно вздохнула: Странника она, конечно, переспорить не могла. Те, кто запирал друзей и даже клиентов при первых же признаках болезни, теперь сами были заперты наверху. А те, кому повезло, это таким уж везением не считали, расчёсывали себе щёки и истерично рыдали в углах, дожидаясь своей очереди. Можно было только догадываться, когда мононоке вернётся, а все, кто уже заражён, погибнут следом за Ёсино.

– Теперь я знаю Форму, Первопричину и Желание. Скоро я призову мононоке, и, как только он явится, мы его изгоним. Они все выздоровеют сразу же, как мы закончим, – пообещал Странник, раскачиваясь с пятки на носок. Кёко с трудом проглотила стоящий в горле ком из ужина и желчи, сморгнула пелену в единственном зрячем глазу и напрягла плечо под опустившейся на него ладонью. Графитовые когти слегка примяли багровые складки кимоно. – Только сначала… Пожалуйста, найди нашу таю и приведи её сюда.

* * *

Искать в самом крупном борделе Киото женщину, которая знала о прятках всё, было как искать одну конкретную пчелу в пчелином улье – отличить можно лишь по жалу, которое острее, чем у других. «Бэнтэн» тоже недобро гудел, но самый громкий шум исходил снаружи: здание уже обступили досины и городовые, а вместе с ними – любопытные зеваки. Конечно, не каждый день увидишь, как дом становится бумагой, со всех сторон ею обрастая! В руках Странника один-единственный офуда с бордовым экзотическим цветком мог стать десятью, а десять – тысячью… Там же, где тысяча, там и миллион. Так Странник запечатал «Бэнтэн» сразу же, как Ёсино упала на ступеньки, и теперь все были взаперти – и мононоке, и куртизанки с не успевшими выбежать клиентами, и тайны, которые они хранили. Кёко слышала, как шелестят талисманы на окнах и как люди снаружи вовсю голосят, размышляют, обсуждают, как их порезать и попасть внутрь. Кёко предоставила Страннику разбираться с тем, если у них всё-таки получится, а сама двинулась изучать тёмные коридоры, держа наготове защитные талисманы меж пальцев.

Теперь, когда мононоке пробудился, инстинкты Кёко тоже проснулись. Нос даже сквозь удушливую дымку благовоний чуял сырость и железо, как если бы на улице не мокрый снег шёл, а кровь. Она насторожённо следила за странной тенью, ползущей вдоль стены, и коленки у неё дрожали, потому что дрожал сам пол, мешая ступать мягко и беззвучно. То, что жило в «Бэнтэн», вовсе не было древним божеством, но было злом, пропитавшим каждую дощечку и считавшим здесь всё и каждого своим. Охотничьи угодья, в которых хищник встретил хищника и потому взбесился.

– Что это на тебе надето? – первое, что спросила таю, когда Кёко её всё-таки нашла. А найти не удавалось очень долго.

Сколько бы Кёко ни трясла ойран за плечи и не расспрашивала слуг, никто не видел, куда та подевалась. «Должно быть, за тётушкой Ёсино вслед отправилась, ведь была к ней так привязана!» – всхлипывала наивная камуро. «Наверное, мононоке утащил, ведь именно из-за неё он здесь», – плевался лысый гю, стремительно покрываясь язвами. «Или какой-нибудь влюблённый и удачливый клиент её похитил, когда случился тот переполох, успел выскочить до наложения печати», – предположила дзёро с плохо скрываемой завистью.

Как выяснила вскоре Кёко, методом исключения добравшись до каморки с хурмой, всё оказалось намного прозаичнее. Недаром ей почудилось, что с одного из чабудаев исчез сосуд с саке, причём уже после того, как все вокруг попадали. Прислонившись спиной к ящикам с перемытыми красными бобами, таю хлестала водку прямиком из горла вазы, а затем тошнила в плетёную корзину, но упрямо пила опять. И ни одной язвочки на её теле не было – все беды как с гуся вода, даже смертельная болезнь!

– Цвет мочи, – описала таю то, что в глазах Кёко вообще-то было солнцем и золотом с шафраном – её родное кимоно, в которое она переоделась сразу же, как представилась возможность. После чужих нарядов оно ощущалось легко, как вторая кожа, да и выглядело всяко лучше, чем замызганные одежды таю. – Ты больше не моя синдзо, как я понимаю. Зачем тогда пришла? Хочешь взять ещё несколько уроков, как ублажить своего учителя? Могу показать тебе кое-что, но только по большому секрету.

Она усмехнулась, вытерла тыльной стороной руки рот, прежде чем снова приложиться к саке. Затем отодвинула токкури, подобрала пошедший коричневыми пятнами подол и неуклюже перевалилась, упираясь неприлично голыми коленками в пол.

– Мужчины любят, когда женщина делает это с ними языком. Смотри, сначала тебе нужно встать вот прямо так, как я. Затем снимаешь с учителя штаны… Ты когда-нибудь вообще снимала с мужчины штаны? А, не важно. Тебе нужно просто смотреть ему в глаза и высунуть язык, а потом кончиком прикоснуться к…

Кёко помнила, что сказала тогда яритэ о её руках. «Как у мужика». В тех и впрямь почти мужская сила, закалённая мечом и карабканьем по крыше. Поэтому Кёко эту свою силу контролировала тщательно, вложила от неё лишь половину, когда, преодолев разделяющее её с таю расстояние, замахнулась и хорошенько приложила ту по лицу.

Там, где от толстого слоя пудры, много месяцев скрывающей истинные черты лица, уже ничего не осталось от слёз, неаккуратного питья саке и снега, проступил отпечаток раскрытой ладони, яркий, как киноварь. Кёко не без наслаждения смотрела, как он растекается по щеке таю и как от удара – «Всё-таки перестаралась слегка!» – из чернявых волос высыпаются искусственные пряди на булавках, без которых причёска Такао не была такой уж густой. Глаза у этой женщины и вправду завораживающие были, хоть и стеклянные от выпитого; напоминали о тёмно-оранжевых листьях клёна по осени. Светлее, чем раньше, без капель, которыми она наверняка пользовалась, расширяя чёрный зрачок. И почему столь красивые люди вечно творят столь некрасивые вещи?

– Возьмите себя в руки, – сказала Кёко. – Вы же теперь по закону весёлых кварталов преемница дома «Бэнтэн», разве нет?

– Репутация дома «Бэнтэн» уничтожена. Ты что, не слышишь, что происходит на улицах? Скоро весь Киото узнает! Нас закроют, распустят, посадят или даже казнят…

– Уверена, вы сможете договориться с властями и всё уладить.

– Я не Такао!

– Разумеется. – Кёко по-прежнему отвечала спокойно и холодно, пускай ей и не нравилось, когда визжат прямо в лицо, яростно размахивая руками. – Такао была великой таю Симабары, образованной, интеллигентной женщиной невероятного ума и красоты, ради одной встречи с которой мужчины платили по восемьдесят серебряных мон. Многие из них копили эти суммы месяцами, отказывая себе даже в пище… А вот вы вульгарная, трусливая и порочная, даже двух медняков не стоите. Нянчите бутылку и свои иллюзии, что в состоянии справиться с ролью, до которой даже не дотягиваете. Несмотря на все старания Такао-даю, вы по-прежнему плохо воспитаны, склонны к саморазрушению и совершенно не умеете заводить друзей и проявлять хоть какое бы то ни было уважение к тем, кто может вас спасти.

– А ты можешь? – спросила таю голосом совсем иным, глухим, как те рыдания, которым она предавалась здесь от жалости к себе до прихода Кёко. – Ты защитишь меня? Оммёдзи всегда людей защищают, чего бы они ни натворили. Так ведь? Так?

– Так, – кивнула Кёко. – Но должна предупредить, невозможно защитить от того, чего ты не знаешь, и того, кого не знаешь.

– Тогда… Я…

– Спускайтесь вниз и расскажите всем и обо всём сами. Ритуал скоро начнётся. Встретьтесь с Такао лицом к лицу в последний раз. В конце концов, она не убила вас до сих пор лишь потому, что когда-то вас спасла. Вы всё ещё её сестра.

Развернувшись, Кёко вышла без оглядки на таю, захлопнула за собой дверь в каморку с хурмой, привалилась к ней спиной и облегчённо выдохнула.

«Поскорее бы покинуть Киото, поскорее бы покинуть… Какая мерзость!»

Кёко бы хотела посочувствовать обитательницам дома «Бэнтэн», которых теперь и вправду могли разогнать, да не могла. Такого насмотрелась за эти несколько дней в его стенах – как днём девушки улыбаются, а по ночам плачут – и таких звуков наслышалась, которые говорили о наслаждении, но на деле – о жизни в неволе и женском страдании, – что в глубине души была бы даже рада, если от «Бэнтэн» ничего не останется. Весёлый квартал больше не казался ей таковым: натуральности или ценности в его «веселье» было не больше, чем в тех стекляшках, которые обнищавшие аристократы носили на шее вместо алмазов. Всё здесь Кёко уже опостылело, от бесплатной лапши из ятая, которой она питалась благодаря именному фонарю, до ходьбы босиком. Зато она впервые радовалась, что родилась женщиной: будь она мужчиной, то так бы и жила в неведении об изнанке страны Идзанами.

Стук. Грюк! Что-то где-то упало.

Кёко замедлила шаг, проходя мимо комнаты, отдалённо знакомой. Обставленная большим количеством антикварной мебели, привезённой из других провинций и из-за океана, с живописными сюнга, к которым Кёко почти привыкла, и с книгами, каких не найти в других комнатах борделя, ибо его работницам не до чтения. Как синдзо Кёко запрещалось сюда заходить, но как оммёдзи она посещала эту комнату однажды, в тот самый раз, когда согласилась сменить жёлтое одеяние на белое.

Кабинет покойной госпожи Ёсино.

Конечно, Кёко была не лучшего мнения о гю в «Бэнтэн» – какой мужчина вообще станет работать в подобном месте? – но и не настолько ужасного, чтобы ждать от них воровства, когда тело их хозяйки ещё не остыло. Однако никак иначе, кроме как «воровство», увиденное не назовёшь. Мужской силуэт горбился, копошился в темноте за столом, ворочая нечто тяжёлое, и, когда Кёко его окликнула, уже схватился за раму и раздвинул оконные створки:

– Эй!

Силуэт вздрогнул и оглянулся. Дрожащее пламя огарков отбрасывало тени, кривые и ломаные – такие даже самое красивое сделают страшным. Неудивительно, что Кёко сначала померещился демон, настоящий ногицунэ, как тот, которого они со Странником летом у реки повстречали. Но затем она пригляделась, прищурилась и поняла: не морда то лисья, а просто маска. Кёко моргнула растерянно, пытаясь понять, чудятся ли ей золотые колечки в длинных и острых, как стрелы, ушах, расписанных светлой охрой. Чёрное кимоно под длинным белым хаори с серебряными пуговицами и вышивкой, какие Кёко когда-то видела на иноземных торговцах, делали незнакомца похожим на призрака, а кованые наручи под рукавами – на самурая. Если взять что-то между тем и другим…

«Разбойник! – решила Кёко. – Надумал воспользоваться всеобщей сумятицей, проникнуть в бордель и чем-нибудь поживиться. Или клиент, который в тот момент оказался в комнатах с одной из ойран и теперь хочет сбежать. Только вот не получится ничего у него».

К её удивлению, однако, неожиданно получилось: незнакомец выдернул из-под наруча нож, который в темноте напоминал маленький серп для сборки риса, и без труда проколол полотно зачарованной бумаги. Кёко не понаслышке знала, что, когда Странник накладывает печать, до изгнания мононоке её уже не снять – и уж точно так легко не порезать! То чары не просто священные, а божественные, божеством же дарованные и сплетённые им. Даже гашадакуро, вечно голодный скелет, не смог вырваться из их плена, поэтому уж точно не смог бы вырваться человек. Но…

Чирк!

Воришка повёл свой серп вверх, за проколом поползла длинная черта и, как рана, открылась, пропуская наружу сначала мешок с наживой, который он за оконную раму выбросил, а затем и его самого. Зашелестела раздвинутая бумага, а после как ни в чём не бывало срослась обратно. Незнакомец исчез в дыре, в которой мелькнули красные огни ночной Симабары, и беспрепятственно покинул «Бэнтэн».

– Надо же…

Кёко не знала, стоит ли ей переживать и бежать с этой необычной находкой – «Печать можно сломать!» – к Страннику. В конце концов, какое ей дело до чужого имущества, вдобавок нажитого такой несправедливой ценой? Украл что-то, да и пусть. Это наверняка было уже сто раз крадено до него. Кёко потому даже в кабинет за воришкой не кинулась, стояла на пороге, пока он не исчез, и только затем прошла к окну, чтобы проверить, не было ли то плодом её воспалённого воображения. На ощупь полотно из офуда, которым затянуло окно, было непроницаемым и гладким. Как если бы досками весь «Бэнтэн» заколотили. Кёко не нашла там ни шовчика, ни прокола и, негодующе хмыкнув, вернулась обратно в коридор, а дверь в кабинет Ёсино закрыла.

* * *

Бирюзовые свечи хяку-моногатари горели в полумраке зала, как души, которые забрал «Бэнтэн» и которые с тех пор не ведали покоя. Кёко знала, что на неё все смотрят, поскольку она пришла последней. Остальные уже были здесь: и Мио, чьи разноцветные глаза, мерцающие на верхушке ширмы, тоже за огоньки могли сойти; и Странник, занявший своё место в центре алькова, уже переодетый в успокаивающе-знакомое пурпурное кимоно; и юдзё с синдзо в разных углах – около тридцати уцелевших и тех, кому хватило храбрости, совести и сил, чтобы откликнуться на просьбу стать свидетелями.

«Она ведь обожает играть в кайдакан, – вспомнила Кёко. – И, как любой мононоке, хочет быть услышанной. Так пусть сыграет в последний раз…»

«…Несчастная Такао-даю».

Кёко окинула взглядом неприбранные столы, пустые соседние ниши и мрачные части зала с запёкшейся на стенах кровью и перевёрнутой мебелью, упорно ища своенравную таю, но не находя. Зато Кёко обнаружила Датэ Цунамунэ, насквозь мокрого от снега, сидящего с поникшей головой и впивающегося пальцами в остывший чай.

«Неужели успел в бордель ворваться до того, как Странник наложил печати?!»

Помимо самого Странника, Датэ остался в «Бэнтэн» единственным мужчиной, который не подхватил хворобу, – и единственным, кто не устрашился ни её, ни мононоке. Должно быть, Странник всё уже ему поведал: Кёко несколько раз доводилось бывать на похоронах, и именно такое, как у провожающих, было лицо Датэ. Полное отсутствие цвета, но ярчайшая ненависть к судьбе.

– Мы ещё кого-то ждём или вы просто лентяи, которые не спешат приниматься за работу?

Датэ вскинул голову, стиснул челюсти, и Кёко обернулась. То, что это та самая женщина, которой она прислуживала последнюю неделю, Кёко поняла, лишь когда она села рядом, выбрав место подле неё.

В одеянии простом, даже скромном, какие носят дзёро невыдающихся талантов, однотонное и даже без цветных нитей. Волосы распущенные, уже не до поясницы, но до лопаток. Никаких черепаховых заколок и кандзаси – и никакой пудры на лице, потому что никакого больше притворства. У той, на кого Кёко теперь смотрела во все глаза, дивясь контрасту и мастерству не быть собой, были заострённый узкий нос, пухлые и бледные губы, а лицо вовсе не круглое – такую форму она придавала ему с помощью туши, – а безупречный овал.

Сидеть близко к самозванке-таю оказалось тем ещё испытанием – саке от неё разило так, что Кёко и сама немного опьянела. Странник же кивнул присутствующим, и хяку-моногатари наконец начался. Вернее, продолжился.

– Господин Странник ранее говорил, что некоторых девочек удочеряют лишь для того, чтобы потом продать, – подала голос первая ойран, и холод, покалывающий на кончиках пальцев, от которого больше не спасали очаги, сгустился. – Такао-даю была именно из таких. Один нечистый на руку чиновник выкупил её у рыбаков, а сразу, как в двенадцать первая кровь пошла, – отдал сюда.

Одна бирюзовая свеча погасла.

– Хозяйка одного окия хотела её купить, но госпожа Ёсино им отказала, – продолжила следом замотанная в шаль дзёро. – Такао гейшей могла стать, да ещё такой хорошей! Танцевать умела ничуть не хуже, стихи плела, как шёлк, выучилась иностранному языку у одного торговца, который переехал жить в Киото… Если бы не Ёсино, судьба Такао была бы совершенно иной!

Погасла ещё одна свеча.

– Она кошечек любила. Одну тайком однажды пронесла, а яритэ, как узнала и нашла, назло утопила ту в колодце…

– Когда Такао было восемнадцать, она забеременела от одного клиента, но у неё случился выкидыш.

– Говорят, когда-то в неё влюбился молодой актёр театра, но он знал, что ему никогда не хватит денег выкупить её, и покончил с собой прямо на сцене, когда Такао сидела в первом ряду.

– А один молодой даймё хотел на ней жениться! Даже согласился столько золота Ёсино выплатить, сколько Такао весит, но незадолго до дня сделки пропал, потому что родня воспротивилась такой невестке.

Ещё четыре свечи испустили последнее дыхание, белёсый вязкий дым затопил альков. А за ними и три следующие погасли, потом четыре, пять, шесть… Каждая юдзё рассказывала то, что знала о великой таю. И не было в их историях ничего хорошего, потому что его и не может быть в жизни женщины, которая не принадлежит сама себе. Вот уж действительно хяку-моногатари кайданкай – страшные рассказы в темноте.

Датэ Цунамунэ со звоном отставил чашку, упёр руки в согнутые колени и открыл рот, но заговорить не успел. Его опередили.

– Моё настоящее имя Эи Нагайэ, и я синдзо великой Такао-даю из Симабары, – произнесла женщина, которая звалась госпожой и старшей сестрой Кёко ещё вчера. – Из-за меня Такао-даю заразилась сифилисом, умерла и обратилась злым духом.

– Сифилисом?.. – прошептал Датэ потрясённо и стиснул деревянную лягушку в кулаке до побеления костяшек. Кёко подумалось, что зря Странник его впустил и позволил принимать в изгнании участие.

– Вздор! Враньё! В «Бэнтэн» не пускают таких! – встрепенулась безымянная юдзё из своего угла. – Я имею в виду больных и всяких там нечистых. В нашем доме никогда подобного не было, чтобы сифилис и тем более таю!..

Эи судорожно вздохнула, но не замолчала, не стала оправдываться и бежать, как Кёко от неё ждала. Выдержала паузу, чтобы все успокоились и притихли, и тогда начала:

– Если Такао удочерили, обучали, кормили и одевали, чтобы продать, то у меня не было и этого. Я родилась тринадцатым ребёнком в семье, а еду у нас было принято делить по старшинству – младшим даже крошек обычно не доставалось. Поначалу всё так, как слухи утверждают, складывалось: Такао нашла меня, умирающую, и взяла под своё крыло, обернула в ласковые мягкие перья, синдзо нарекла. Но когда голодаешь так долго, этот голод становится твоей частью и отказывается утихать… Мне было мало. Я училась старательно, всему, что Такао показывала, и то, как легко у неё это выходило – талант, который я раньше с везением путала, – заставило меня мечтать тоже однажды получить ранг. Однажды, на церемонии, куда меня пригласили прислуживать, я приглянулась одному из министров… Я не имела права принимать его предложение – даже юдзё тогда ещё не была, – но нарушила запрет. Госпожа пришла в бешенство. Сказала, что, раз так, быть мне синдзо до конца моих дней, как всем некрасивым служанкам. А если посмею уйти, то всё, на что смогу рассчитывать, – это обслуживать «немытых работяг». Тогда я так разозлилась – так разозлилась! – что всё готова была отдать, лишь бы обернуть против Такао её слова.

– Что ты сделала, Эи? – прошептал Датэ, подавшись к ней, и в пальцах Странника едва слышно зашуршали амулеты, когда он вытащил несколько из-за пояса.

– Такао мало пила, – сказала Эи, ладони её нырнули под широкие рукава и задрожали там, взгляд она не отрывала от пола, как и положено, когда признаёшь вину. – Максимум пару глотков вина во время ужина. Я купила у одного из гостей, аптекаря, одно запрещённое лекарство, которое раньше от бессонниц и истерии назначали… И подмешала ей. А когда оно подействовало, провела в «Бэнтэн» мужчину. Он всё Такао на улицах осаждал, работал на пристани в Оцу и, разумеется, денег на свидание с Такао не имел, но очень о том мечтал… «Немытый работяга», словом. Позже оказалось, что у него был сифилис.

– Как ты могла?! – взревел Датэ, вскочил с дзабутона, но тут же осел обратно, скованный по рукам и ногам одной из заговорённых бумажных лент, кои Странник раскрыл перед лицом шуршащим веером. – Я же помню, помню всё, о чём ты говоришь! Как она подобрала тебя ещё ребёнком! Оберегала, точно дикая кошка своего котёнка. И так ты отплатила ей за доброту?! Я принесу меч и отрублю тебе голову! Именно так поступают с гадюками!

Эи дёрнулась всем телом, втянула шею в ворот кимоно и съёжилась, но непонятно от чего – от стыда или же от страха. Все остальные юдзё молчали, и Кёко с ужасом заметила, что эта история не поразила их так же, как её или Датэ, потому что была им хорошо известна. Что ж, неудивительно, что Такао так налегала на алкоголь – удивительно то, что на него здесь не налегали все остальные. Как вообще можно жить с такой ношей на сердце и не захотеть вырвать его, гнилое, из груди?

– Продолжай, Эи, – велел неожиданно строгим голосом Странник, когда Датэ не осталось ничего, кроме как угомониться, рыча и ёрзая в оковах талисманов. Несколько свечей за его спиной затрещали, источая гарь, и погасли, будто от сквозняка. – Закончи свой рассказ.

– Я… – Эи облизала пересохшие губы, сглотнула и обхватила себя руками. В зале и вправду стало холоднее – почти так же, как на улице. – Когда стало ясно, что Такао больна, Ёсино закрыла её в одной из дальних комнат. Не знаю, что она делала с ней, но точно не лечила… Такао покончила с собой, порезала вены осколками зеркальца, которое ей кто-то пронёс. Тогда Ёсино избавилась от тела – я-я не знаю, как именно, – и мне пришлось занять её место. Имя Такао – имя профессиональное, а значит, наследуемое. Ёсино сказала, все ученицы таю берут их имена, когда происходит «смена цветков», и вовсе не обязательно уведомлять о том клиентов. Большинство даже не замечают никаких перемен. А уж если любые отличия намеренно стереть… В конце концов, мужчины, покупая женщину, и относятся к ней как к чему-то купленному. Кто из вас заметит, что гэта, которые вы носите, вдруг изменили узор на ремешке? Главное ведь, чтобы оставались удобными.

«Она хочет умереть, она это заслужила. Ей не стоило приносить какое-то там зеркальце».

Аяха. Так вот оно что…

– А что насчёт Аяхи? – выпалила Кёко, стараясь не смотреть на Мио, которая, кажется, тоже связала одно с другим и приподняла голову с угла ширмы, на узкой жердочке которого умостилась по-птичьи. – Она тоже была камуро Такао-даю?

– Её Такао взяла незадолго до того, как всё случилось, – кивнула Эи. – Она ко всем обездоленным и брошенным особую слабость питала. Аяха тоже полюбила её. Хорошая камуро была, полезная… Во многом потому, что немая, а врождённое умение хранить секреты нигде так, как в борделях, не ценится. Ёсино намеренно не стала учить её письму и потом забрала себе.

Слово «была» полоснуло слух. Кёко скрипнула зубами, точно бы не сдержалась и прокомментировала это, но внезапно погасло ещё несколько свечей. Всё из-за того, что одна незнакомая ей дзёро выпрямилась, закрыла лицо длинными, неподобранными рукавами и прошептала ни с того ни с сего:

– Мы убивали наших клиентов.

– Что? – переспросил кто-то.

– Мы убивали клиентов! – повторила она громче.

– Ты что несёшь?! – вспыхнула сидящая рядом ойран, дёрнув её за бахрому на поясе. – Ничего мы такого не делали!

– Мы знали, что их убивают гю с Ёсино, а знать и не пытаться препятствовать сродни участию! – воскликнула она, заворачиваясь в шаль до самого носа, чтобы спрятать в ней сотрясающие её рыдания. Странник и тот удивлённо уточнил:

– То есть мононоке Такао не причастен к самим убийствам?

Раскаявшаяся дзёро закивала часто и зажмурилась крепко.

– Мононоке их только заражал. Убивали Ёсино с гю, говорю же. Первого, кто заразился, Ёсино заперла там, где раньше держала Такао. Если бы кто-то узнал, что в «Бэнтэн» побывал заражённый – не важно, здесь он заразился или где-то ещё, – нас бы тут же закрыли. Поэтому, когда тот сбежать попытался, Ёсино поняла, что без толку исцеления ждать. Они его добили. И со всеми последующими расправлялись так же: или душили, или закалывали, а потом срезали кожу с рук и лица, чтобы язвы скрыть, и выносили к реке или в снег куда-нибудь подальше от «Бэнтэн». Страшные смерти! Страшные люди!

Ужас прошиб Кёко до костей, будто её саму в сугроб засунули. Взгляд метнулся к лицу Эи, но ничего нового там не нашёл. Конечно же, она и об этом знала.

– Хм. – Странника редко удавалось погрузить в такие глубокие раздумья, чтоб он, когда все ждут его ответа, замолкал на несколько минут. Он сосредоточенно вглядывался в пламя сотой свечи, для которой отводилось отдельное место – в центре круга между подушками. Затем Странник забормотал под нос, скорее самому себе, нежели кому-то: – Это объясняет, как она накопила столько ки, чтобы заразить весь «Бэнтэн» разом. Вопреки распространённому мнению, намного лучше, когда мононоке убивает, чем не убивает… В связи с этим ки у него, вероятно, сейчас даже больше, чем я предполагал. Изгнание обещает быть опасным…

– Но почему именно паучья лихорадка? – решила спросить Кёко, не постеснявшись перебить. Остальные тоже смотрели на Странника и задавались тем же вопросом.

– Полагаю, потому что между паучьей лихорадкой и сифилисом присутствует историческая параллель. Первый случай лихорадки был зафиксирован в другом квартале удовольствий, в Ёсиваре, что в столице, – пояснил терпеливо тот, подтянул к себе один из фонарей и пощёлкал ногтем по разноцветной, раскрашенной в павлиний хвост бумаге. – Тогда эту болезнь ошибочно приняли за сифилис и лечили соответствующе, что и привело к её распространению по всей стране. Ибо паучья лихорадка не половым путём передаётся, а через гной, кровь и сукровицу, которые выделяются из язв. Умирать от неё куда страшнее, чем от сифилиса: кровь становится такой густой, что попросту закупоривает вены, и они слипаются. Ну, – он задрал голову, будто сквозь потолок мог видеть, – это вы уже и так знаете. Возможно, Такао просто хочет, чтобы вы страдали, но чтобы это было по-своему красиво, как она.

Все ойран в кругу поёжились. Несколько из них расплакались вслед за отказывающейся успокаиваться дзёро, уже промочившей всю шаль, а несколько – опустились на подушки так, будто лишились чувств. Эи осталась сидеть недвижно, словно её кровь тоже загустела и тело обратилось в камень. Когда все наконец-то замолчали, Кёко быстро подсчитала оставшиеся свечи: их осталось шесть. Видимо, дух Такао-даю, незримый и витающий в самом воздухе, точно настоящая болезнь, сам решал, что ей считать за кайданкай – целый рассказ или даже одну случайно обронённую фразу.

«Всего шесть историй осталось! Уже совсем скоро…»

– Я правда хотел на ней жениться, – прошептал Датэ. Он с бумажными талисманами больше не сражался, не тянулся к Эи, чтобы придушить, – гнев окончательно сменился чистой и ноющей болью. – Всё золото подготовил – все семьдесят три килограмма, сколько Такао весит вместе с теми железными бляшками, которые к её рукавам пришили… Когда пришла пора выезжать за ней, мой дядя отдал приказ перекрыть заставу, и меня заключили под стражу на целый год. Я официально вступил в права только два месяца назад и сразу же сюда приехал[49].

– Господин Датэ, мне жаль, что так случилось, – произнёс Странник необычайно мягко.

– Пока все женщины сафлором губы красили, она красила свои ежевичным соком. Я до сих пор помню этот вкус… Мы познакомились на аллее Карпов среди цветущих вишен. Ветер вырвал у неё из рук зонтик и по дороге из белых камней к моим ногам понёс, будто хотел нас соединить…

– Господин Датэ, – снова произнёс Странник. – Пока достаточно историй, спасибо.

– Она поначалу отказывала мне. Сказала, что её уже обещал выкупить другой, какой-то актёр театра, и…

– Датэ, остановитесь, – попросил Странник в третий раз и, судя по его затвердевшему тону, последний. – Я ещё не…

– Я должен был поторопиться и приехать раньше! Если бы я сдержал своё обещание, моя Такао была бы жива. Прости меня, Такао! Слышишь? Прости!

Странник цокнул языком раздражённо и, закатив глаза, проворчал что-то про «неуместную трату талисманов», прежде чем подцепил один из-за ворота когтем, стрелой метнул в Дате и намертво заклеил тому рот.

Сквозь мычание скованного, а теперь ещё и онемевшего даймё Кёко разобрала только имя Такао, которое он повторял снова и снова, а затем прерывистый вздох, когда она ему откликнулась.

– Ну вот, – поморщился Странник. – Не успел.

Все свечи, кроме одной, потухли.

Девяносто девять историй были рассказаны.