С той же частотой, с которой над «Бэнтэн» всходило солнце, в доме удовольствий один за другим разгорались скандалы.

– О нас ходит дурная слава! Всё из-за тебя! Ты позоришь имя Такао-даю!

– Я здесь ни при чём. Какая ещё слава должна о нас ходить после того, как пятеро наших клиентов закончили своё «удовольствие» с разрезанными мордами, а дзёро по ночам визжат, как поросята, потому что им во всех тенях призраки мерещатся?

– Ты знаешь, о чём я говорю! Это началось задолго до появления мононоке. То, как ты обходишься с клиентами, если они тебе не по душе… Или как хлещешь саке, будто то родниковая водица. Думаешь, я не вижу? Мы висим на волоске, а ты не в состоянии держать себя в руках. Нами уже заинтересовались власти Киото! Сегодня несколько сановников придут, и ты проведёшь для них о-дзасики.

– Кто? Я?!

– Да-да, ты! Одно твоё славное личико – прекрасная реклама нашего дома и напоминание о том, почему мы, «Бэнтэн», даже сейчас остаёмся лучшими из лучших.

– Я не пойду.

– Это ещё почему?

– Чувствую себя неважно.

– Конечно, столько пить!

Дребезг фарфора взбудоражил воображение Кёко и помог ей живо представить, как хозяйка борделя хватает пустой токкури, неприбранный с прошлой ночи, и демонстративно швыряет его об стену. Бумажная стенка, к которой Кёко прислонялась, действительно вздрогнула от удара, как и витражный мотылёк на плече. Нет-нет, они оба вовсе не подслушивали! Странник ведь велел Кёко этого больше не делать, и она не делала. Ну, по крайней мере, добровольно. Это Ёсино велела ей ждать снаружи, а ругалась при этом так громко, что не слышать её было возможно, только если забить ватой уши. Другие юдзё наверняка завидовали: несколько пытались подобраться поближе к двери и узнать, о чём же спорят с самого утра хозяйка и её любимица, но, завидев Кёко, уже занявшую место возле фусума, они были вынуждены уйти ни с чем.

Мио очень своевременно куда-то запропастилась, так что Кёко никто не отвлекал. Внимательная, она заметила, что все юдзё щеголяют в своих лучших нарядах: пояса из жатого шёлка, наглаженные ткани, лица выбеленные, как будто снегом припорошенные. И, конечно, завязанные наперёд пышные банты и модные киотские причёски в виде перевёрнутого лотосового листа, закреплённые жемчужными заколками. Вышитые на рукавах фрезии иронично символизировали невинность и чистую любовь. Когда Кёко всё-таки тихонько отошла и свесилась с лестницы, чтобы немного подглядеть за сборами ойран и происходящим внизу, то заметила, что и количество разноцветных расписных фонарей увеличилось вдвое. Откуда-то с кухни валил дразнящий аппетит дымок – «В “Бэнтэне” всё-таки подают не только покупные закуски?!», – а из коридоров – запах терпкий, душный, благовонный. В угловых подставках торчало не по одной ароматической палочке, а сразу по три или четыре, и это казалось подозрительным едва ли не больше, чем то, что хозяйка Ёсино решила устроить о-дзасики именно сегодня, когда они со Странником всё ещё здесь.

«Надеется мононоке спровоцировать? Чтобы у нас не осталось выбора, кроме как попытаться его изгнать? До чего же своевременно! Как раз пятый день настал».

Сегодня Кёко, так или иначе, наконец-то увидит Странника.

Эта мысль отдавалась в ней даже бо́льшим нетерпением, чем то, что она наконец-то побывает на о-дзасики – званом банкете. Ёримаса ни разу её на подобные мероприятия не брал – была ещё слишком для того мала, – но сам заглядывал на них охотно. Обычно для проведения банкетов выбирали чайные дома, а вести их приглашали гейш, искусных в играх и беседах. В чём же искусны обитательницы Симабары, всем было доподлинно известно, а значит, и развлечения сегодня планировались им под стать. Кёко лишь надеялась, что игры и беседы где-нибудь в промежутках тоже будут – хотя бы для разнообразия и чтобы перед Странником со стыда не умереть.

– Я одна из трёх великих таю Идзанами! Я не танцую для толпы и не собираюсь обслуживать каждого встречного. Для этого есть агэя[39]!

– Сейчас мы сами должны быть для наших клиентов и агэя, и чайной, и даже театром кабуки, если не хотим окончательно их потерять. Уйми свою гордыню, вздорная девица! Вспомни, кто тебя возвысил. Ты всё ещё моя.

Повторно раздавшийся дребезг фарфора заставил Кёко думать, что в ход пошло метание личных вещей Такао. Следом прозвучало нечто, похожее на звуки настоящей потасовки, а затем – глухой вскрик и звонкая пощёчина, от которой даже рука Кёко инстинктивно дёрнулась к лицу, словно ударили её. Когда фусума резко распахнулись, Кёко увидела, что у Такао-даю пудра отслоилась от лица. Она сидела на коленях подле туалетного столика и склоняла голову перед Ёсино, пока та не вышла из комнаты.

– Синдзо, – рявкнула она на Кёко, даже по имени её не назвала. Почесала запястье шершавым наконечником своей курительной трубки, прежде чем вставить её в рот и прокашлять по-вороньи: – Помоги своей госпоже привести себя в надлежащий вид для встречи с почётными гостями. И проследи, чтоб трезвая была! Почую, что хоть капля саке у неё во рту побывала, – обеих заставлю выпить залпом по бочонку.

Кёко не стала спрашивать, при чём тут вообще она – Ёсино, похоже, уже и сама уверовала, что она всего лишь синдзо, – и снова нафантазировала, как дерётся с великой таю за токкури, где на дне осталась водка. Словом, перспектива так себе. Единственное, что оставалось Кёко, – это попытаться занять Такао-даю делом, чтоб до драки и вправду не дошло. Поэтому, как только Ёсино ушла, хлестнув напоследок её по плечу рукавом халата, Кёко тут же бросилась набирать офуро и месить свежую порцию пудры из свинца и рисовой муки.

На один выход Такао-даю переводила целую ступку, заполненную до краёв. Макала шерстяную кисть и проходилась ею по лицу в три-четыре слоя, словно не цвет своей кожи забивала – та и так была молочной, – а пыталась забить саму красоту и почти кричащую юность. Таю была из тех женщин, про которых говорят «и на овощной грядке – сирень»: одень их в холщовый мешок, и на следующий день все захотят себе такой же. Черты лица правильные и тонкие, брови – как две чёрные шёлковые ленты и губы такие же, нежные от сахарного скраба, который Кёко для неё тоже приготовила. Белила вовсе не делали Такао-даю хуже, нет, но они делали её… другой, взрослее и серьёзнее.

Углём она расширяла к концам брови, помадой – рот и наносила дополнительный слой пудры там, где требовалось сделать лицо пошире. Кёко не решалась ничего говорить на этот счёт – великая куртизанка лучше знает, что привлекает её клиентов, – но когда Такао предложила и Кёко «что-нибудь подрисовать, дабы она казалась помилее», она с трудом ограничилась тактичным «Нет, спасибо».

Закончив с ней, Кёко занялась собой. Переоделась в одно из старых кимоно Такао, которое она, по её словам, надевала уже трижды, что делало его непригодным для того, чтоб показываться в нём на публике опять. Волосы – те уже достаточно отросли – Кёко забрала гребнями с шёлковыми цветами, а на кимоно – алое, с вышитыми пионами, такое молодые куртизанки чаще всего носят, – нацепила свой красно-жёлтый оби с бубенцами. Надеялась, что никто не заметит, насколько он к этому наряду не идёт. Впрочем, когда рядом Такао-даю, никто в принципе ничего другого, кроме неё, не замечал.

Длинные неподобранные рукава её лазурно-синего фурисодэ[40] развевались, точно ласточкины крылья, с такими же птичьими мотивами, угадывающимися в вышивке. Золотая накидка-утикакэ, усыпанная бисером, волочилась за таю по лестнице, и, ступая прямиком за ней, Кёко невольно удивлялась, как та умудряется держать голову столь высоко – количество ёситё[41] в её волосах было не счесть. По бокам от лица, привязанные к шпилькам, раскачивались золочёные монетки, но ни одна из них не звякнула, когда Такао-даю шагала, настолько грациозной, плавной и изящной она умела быть, когда оставляла все свои пороки за дверями спальни. Щека её, должно быть, всё ещё болела – чтобы скрыть след от пощёчины, пришлось наложить четыре слоя пудры, – но выглядела Такао-даю так, будто это её имя было высечено на вывеске «Бэнтэн» снаружи.

Нет, будто она сама богиня любви и есть.

А главный зал тем временем оставил Кёко несколько разочарованной. Не помни она, что это квартал ив и цветов, решила бы, что случайно оказалась в чайном доме – не совсем типичном, но и не потрясшим её воображение так, как она того ожидала. Панно, выполненные в технике кумико, и деревянные колонны с цветочной резьбой образовывали вдоль стен альковы, предлагая уединение тем, кто в нём нуждался. Разноцветные плоские подушки, расстеленные и обтянутые бархатом татами, лакированные низкие столы… Только обилие хохочущих, веселящихся вокруг красавиц и эротические гравюры давали понять, что ограничиться распитием чая здесь попросту не позволят. Но если наверху, в коридорах, что вели к покоям юдзё, ширмы пестрели изображениями самыми что ни на есть натуралистическими, то главный зал как будто играл с посетителем в загадки. Огненная птица с грудью, как у женщины, и с женской головой; цветок лотоса с яркими тычинками и склоняющийся к нему лотос с очень большим и длинным лепестком; осьминожьи щупальца странной формы, обвивающиеся вокруг прекрасной танцовщицы, под кимоно которой явно не было дзюбана…

Гости распивали сливовое вино или холодное саке, но к роскошным блюдам, которыми был заставлен целый стол в центре, не притрагивались. Никто из них даже толком не слушал ойран, выступащих на круглой сцене в конце зала, заполняющих тишину танцами с веерами и судзу[42], и ни один человек не оглянулся на Такао-даю, спустившуюся с парадной раздвоенной лестницы.

И это, пожалуй, стало для неё ударом гораздо большим, чем мононоке.

– Как… – почти выдохнула она, но вовремя себя остановила и только раздражённо махнула рукавом. В конце концов, сама виновата.

О-дзасики, знала Кёко, обычно ведёт самая знатная на банкете особа – или, в случае публичного дома, самая красивая. Однако Такао-даю опоздала, вернее, не приложила ни толики усилий к тому, чтобы явиться вовремя и встретить важных гостей как полагается. Поэтому вместо неё то сделал некто другой.

Разноцветные бумажные фонари, развешанные вдоль лестничных перил, прокладывали дорожку к одному из дальних альковов и собирались там. Они словно загнали в ловушку мрак, симметрично кругом расставленные или подвешенные за крючки, перемежающиеся с голыми восковыми свечами, капающими на подушки, паркет и бронзовые подставки. Деля тесное пространство, обычно предназначавшееся только для двоих, среди них умудрялась умещаться по меньшей мере дюжина людей – половина мужчин и половина женщин. Несмотря на заслонки из ширм и рябящую темноту, с первого взгляда Кёко, помимо обещанных Ёсино сановников в официальных одеждах, опознала самурая, зажиточного купца, разнорабочего, длинноволосого аристократа (вероятно, поэта) и одного из постоянных клиентов Такао-даю, с которым Кёко однажды их застала. К боку каждого льнули разодетые, напудренные ойран, которые обычно за мужчинами и наполненностью их токкури следили, но теперь же вместе с ними были заняты тем, чтобы смотреть во все глаза и слушать.

О, какое же наслаждение было видеть Такао в таком бешенстве!

– Ну что, готовы к следующей истории? Это будет уже тридцать пятая.

– Давай, давай, братец, не томи!

– О, у него так хорошо получается… Вообще-то я не за этим сюда пришёл, г-хм, но так славно сидим, что это уже, впрочем, и не важно!

– А вдруг правда что-нибудь случится, когда до ста дойдём?

– Тогда не существует места лучше, чтобы умереть. Правда, девочки? Идите-ка сюда!

– Эй, эй, не сбивай господину Страннику настрой! Если так приспичило, иди наверх. Просим, господин, пожалуйста, продолжайте свой рассказ!

Впрочем, в тот момент Кёко немножко да разделяла чувства таю.

«Вот же лис!»

Лис не как кицунэ или островное божество с острыми ушами, а лис как «Тьфу ты, лис!». То есть в том самом, нехорошем смысле, какой обычно вкладывают, когда обзывают беспринципного торговца, выдающего подкрашенную смолу за яшму, или старика, завещавшего всё своё наследство куртизанке вместо сыновей. Вот и Странник не был не кем иным, как лисом – во всех, даже самых неоднозначных значениях этого слова.

Несомненно, Кёко давно знала, что он где-то здесь, и делала ставку именно на главный зал, первый этаж, ибо только он и был для Кёко недоступен, а значит, таким образом Странник ловко территорию их расследования делил. То также был пятый день – исход обещанного срока. И цукумогами с её плеча, едва она спустилась, куда-то делся, будто счёл свою работу завершённой… Словом, встретить Странника Кёко была более чем готова, просто отнюдь не при таких обстоятельствах. Хотя это определённо было лучше, чем то, что пришло ей на ум первым, когда Ёсино сказала «развлекать клиентов».

«Хокан. Так он устроился в “Бэнтэн” хоканом!»

Всё-таки первое впечатление, произведённое их знакомством год тому назад, её не обмануло. Похожий на актёра театра кабуки, Странник актёром и был – и прекрасно из оммёдзи перевоплотился в местного сказителя, весёлого друга и шута. Даже выглядел он совсем неотличимо от тех, кто в древности, ещё в эпоху Хэйан, и породил профессию гейш[43]. Кёко бы, возможно, и не признала его, если б только не большие уши, шевельнувшиеся на её невольное «Ах!» с лестницы. Однако, надо признать, больше она удивилась виду его голой груди, чем выбранной им роли.

Развязанная шафрановая юката с вышитым острым узором, как стрекозиные крылья – неуместно летний и солнечный для зимней стужи наряд, – цеплялось за его плечи из последних сил, грозясь вот-вот упасть. Никакого императорского пурпура в доме удовольствий! Но малиновый пояс прихватывал складки полупрозрачной ткани под рёбрами, а его отрез мелькал в распущенных волосах, сплетая несколько непослушных волнистых прядок вместе. Странник был сам на себя не похож, будто квартал Симабара проник в него, как какая-то зараза, и полностью растворил в себе. Кумадори на миловидном и утончённом лице перестал быть запёкшейся кровью и обратился пролитым соком фиалки – светло-лиловый, подводящий брови с несколькими лучами в уголках глаз и почти чёрный на верхней губе. Узоров на ключицах и животе, снисходящих до самых костяшек таза, которые Кёко запомнила ещё в онсене кошачьего дворца, не виднелось вовсе.

«Куда они подевались? Разве то не часть его проклятия? В том алькове и вправду сидит тот же самый человек, учитель?»

Конечно, Странник и прежде был лёгок и небрежен там, где требовалось бы проявить серьёзность, но ещё никогда она не видела его настолько откровенным и беспутным. Сердце у неё забилось так быстро, что она едва расслышала, как Такао-даю обронила сквозь стиснутые зубы:

– Не отходи от меня и во всём потакай.

Кёко могла только догадываться, чем продиктован этот завет: обычная потребность в служанке, которая будет подливать ей чай, или же нужда в оммёдзи, потому что откуда-то снова недобрым и замогильным холодом повеяло, будто бы даже от самой Такао. Хотя, возможно, ей просто хотелось на ком-нибудь отыграться за унизительное равнодушие, и Кёко для того идеально подходила.

Задумавшись, она спрятала ладонь в рукав, погладила припрятанную в кармане деревянную лягушку и слегка помятый бумажный талисман – один из немногих, что у неё ещё остались. Кровь в висках по-прежнему стучала, струны играющего сямисэна казались тяжёлым и грохочущим гонгом, и Кёко пришла в себя, только когда они с таю уже стояли у алькова, и все мужчины наконец-то заметили Такао и встрепенулись один за другим.

– Вы играете? – спросила она с той самой любезностью, которая всегда заставала Кёко врасплох, поскольку чудовищно контрастировала с её обычным поведением на верхних этажах. – Позволите мне присоединиться, несмотря на моё неуважительное и кощунственное опоздание?

– Конечно, госпожа, конечно!

– Садись здесь, прошу.

– Нет, сядьте вот здесь, со мной!

– Нет, здесь! Отсюда лучше слышно господина Странника!

«Господин Странник» с отрешённым видом наблюдал за тем, как каждый из гостей пытается завоевать расположение великой таю, и единственный из всех не сдвинулся с места ни на сун[44], чтобы потесниться. Он сделал это, только когда сама Такао уже уселась на высокую подушку, а Кёко попыталась вместиться между ней и голубым фонарём, на самом краю, где уже не хватало подстилок. Тогда Странник словно ненароком опрокинул на одного из мужчин вазу с фруктами и, пока тот, ойкая, собирал их, пододвинул его локтем так, что он смешно завалился на бок и тем самым сместил весь ряд. Так край для Кёко превратился в полноценное и весьма удобное местечко.

– Ну что, кто-нибудь другой хочет рассказать свою историю? Или снова господину Страннику дадим слово? – громко спросил интеллигентного вида юноша, обхватив за талию примостившуюся у него на коленях ойран.

Хяку-моногатари кайданкай.

Кёко никогда не доводилось играть в «Сто страшных историй при ста свечах», ибо туда, где такое практиковали – чайные дома, идзакая, бордели, как «Бэнтэн», – она не ходила, да и любой оммёдзи, работая с призраками, рад был отдохнуть без них. Ёримаса про такие забавы говорил: «Тревожить заросли – только змей будить». Если мёртвые не умирали до конца и души их по-прежнему по земле блуждали, говорить о них было сродни тому, чтобы звать к себе. Проще говоря, нужно было быть глупым, чтобы дразнить духов, когда ты собственными глазами видел, что они и вправду есть. Кёко с детства была выучена такому осторожному к играм отношению и потому искренне удивилась, что Странник его, оказывается, не разделяет. Он носил защитные амулеты из яшмы, утирал слёзы рукавом, упокоив очередного мононоке, потому что пропускал через себя их боль; беззвучно, одними губами, читал молитвы за их покой… Но при этом легко трепал языком об их сломленных судьбах. До чего же он странный и противоречивый!

Такой играть в кайданкай мог бы сутками напролёт – историй о призраках у него отнюдь не сотня, а тысячи.

«Наверное, тяжело было бы убивать столько чудищ, сколько явилось бы за ним, расскажи он их все».

По легенде, за рассказчиком сотой истории непременно приходил ао-андон – воплощение ужаса. Потому никто никогда не доводил игру в кайданкай до конца – останавливались на девяносто девятой истории, а сотой свече давали догореть до утра.

Что-то, однако, подсказывало Кёко, что, когда в подобных играх участвует Странник, на добросовестное соблюдение правил можно не надеяться.

– Мы уже рассказали и выслушали тридцать пять историй… Не хотите ли вы на том остановиться? Или вы всерьёз намерены дойти до ста? – поёжилась дзёро, зажатая между уже изрядно опьяневшими сановниками в помятых сокутаях, и резко замолчала, вспомнив о Такао-даю. Так все работницы «Бэнтэн» на великую таю реагировали: вместо того чтобы бороться за внимание клиентов, они безраздельно уступали его ей – и право принимать какие-либо решения тоже.

– Я ведь только присоединилась, – обманчиво мягко произнесла таю. – Будет жалко не услышать ни одного рассказа. Тем более что, как я понимаю, господин Странник в них хорош.

Кёко с ним разделяло несколько юдзё и других гостей, и она, как подобает преданной синдзо, к нему не повернулась, на одну Такао лишь смотрела, даже если это было трудно, и тоска, и любопытство, и негодование сливались в одно желание – увидеть вблизи его лицо.

– Ох, я бы тоже хотел попробовать, но боюсь, что у меня не получится и вполовину так хорошо, как у господина Странника… – пробормотал один из сановников рангом помладше, в круглых очках, какие носили все, кому приходилось подолгу работать с отчётами.

– Господин Странник, ну давайте же! – снова подхватила Такао-даю, наклонившись к нему. Она не говорила, а щебетала, и от того, что тон этот елейный для учителя предназначался, горло Кёко невольно дёрнулось, будто она нечаянно проглотила спицу. – Тётушка Ёсино очень хвалила ваше красноречие, как талант, ниспосланный самими ками. Продемонстрируйте же его!

– Точно ли вы не испугаетесь, госпожа? Истории у него и вправду жуткие, – захохотал кто-то с края ниши.

– Господин Странник выглядит как мужчина, способный успокоить и защитить женщину. Рядом с таким пугаться должно быть даже приятно.

Удивительно, что в тот момент Кёко вместо очередных ругательств подумала совершенно об ином: «Вот, значит, как выглядит работа таю. Нет, целое искусство».

Кёко взаправду восхитилась. К мастерству быть женщиной она никогда не тяготела – только к тому, чтоб быть оммёдзи, – а то ведь тоже навык, да ещё какой! Подбирать слова, плести ими своё очарование как паук, складывать так ровно и красиво губы, вовремя прикрываясь рукавом, чтобы мужчина сам придумал чувства, которые ты питаешь, поверил в них и воспылал в ответ. Это, кажется, даже посложнее, чем махать мечом. Ведь Такао-даю ещё ничего такого не сказала, а все мужчины вокруг неё уже испустили надрывный вздох: «Ах, почему она обращается не к нам!»

Только на Странника то не произвело никакого впечатления. По крайней мере, Кёко хотелось так думать. Она всё-таки глянула на него из-под ресниц, осмелившись чуть-чуть высунуться из-за плеча Такао-даю, и взоры их пересеклись. Кёко словно накрыло прохладной тенью дикого нефритового леса, а высунувшийся оттуда дикий лис мягко пощекотал её хвостом. Лишь одной ей он и показался, а затем нырнул назад, в непроходимую тёмную чащу, взращённую из сухой вежливости, отточенных до рефлексов манер и притворства, какая встречала всех чужаков.

– Если вы того желаете, – произнёс Странник уступчиво, склонив голову перед Такао-даю.

– Ты, – обратилась она неожиданно к Кёко. – Принеси-ка мне саке.

– Хозяйка запретила…

Кёко попыталась возразить, а потом резко передумала. Во-первых, Такао-даю переставала выглядеть такой красивой и становилась жуткой, когда ноздри её раздувались, а глаза превращались в две злые щёлки, и это лицо Кёко не хотела долго видеть. Во-вторых, кто они друг другу вообще такие? Кёко вовсе ей не синдзо, а Такао-даю – никакая ей не госпожа. Пусть хоть упьётся! Ещё о здоровье куртизанки Кёко не пеклась.

– Конечно. Сейчас же принесу.

Кёко подобрала полы кимоно и поднялась с колен, стараясь не задеть и не опрокинуть нечаянно свечи. Один маленький язычок пламени в зимней ночи – зыбкое тепло, но множество маленьких язычков, обступающих альков кольцом, – стена из стрекочущего жара. От них под чёлкой у Кёко уже собралась испарина, и она выдохнула облегчённо, когда сбежала на другой конец зала, семеня тихо-тихо и делая вид, что не чувствует, как в затылок ей снова дышит нефритовый лес и живущий там многохвостый зверь.

Клиентов в «Бэнтэн», несмотря на серию убийств в Симабаре и сплетни, которых так боялась госпожа Ёсино, было хоть отбавляй. Юдзё, однако, насчитывалось ещё больше, примерно в полтора раза – чтобы гостям было из кого выбрать. Кёко заметила краем зрячего глаза яритэ, встречающую новых гостей на пороге, а затем миновала столик, за которым ойран играла со стариком в кицунэ-кён и явно выигрывала. Те, кто не был по-настоящему занят, занятой вид всячески изображали. Но была одна, которая не старалась понравиться, не кокетничала и не смеялась, а сидела на подушке у ширмы недвижно, как будто тело её было здесь, а дух – где-то там, далеко. Сначала Кёко усомнилась, не мерещится ли ей – вдруг многослойные розовые косоде теперь в моде? – и сразу полезла искать в рукаве махровый лепесток, но не нашла и ужаснулась. А подойдя поближе, убедилась окончательно.

– Красавица… Откуда ты взялась такая? – мурлыкал лысоватый выпивоха с токкури в руке, прильнув к Аояги сбоку.

– Ива, – отвечала ему она. – Ива?

– А? Что ты имеешь в виду?

– Ива.

– Что «ива»?

– Ива.

– Что ещё за ива, ёкай тебя побери?! Где ты здесь иву видишь?

– Ива.

– Ты что, глупая?

– Ива.

– Да перестань же!

– Ива.

Это продолжалось бесконечно. Кёко слушала одно и то же целых пять минут, пока подглядывала за Аояги с клиентом «Бэнтэна» из-за колонны и судорожно вспоминала, когда успела выпустить её и отдать такой приказ.

«Нет-нет, я ей точно ничего подобного не велела! Аояги!» – позвала Кёко строго, почти сердито, и пускай то была одна лишь мысль, но раньше ей хватало и этого. Но не хватило сейчас – Аояги не обернулась. Ни призыв «Иди сюда!», ни «Хватит там сидеть!» не сработали тоже. И вправду совершенно не слушается! Лишь потому, что Аояги изображала ойран вполне удачно и Кёко не хотела привлекать лишнее внимание к ним двоим, она не бросилась сейчас же выяснять, что происходит. Только втянула воздух сквозь зубы и, выглянув ещё раз, проверила, точно ли Аояги ничего не угрожает. Дерево, хоть и в теле девы, есть дерево. Точнее, ива.

Ива, ива, ива. Тьфу!

Кёко быстро нашла, где раздобыть саке – оказывается, бочонки стояли прямо в углу за ширмой, – а Странник и его весёлая компания уже затушили ещё одну свечу. Кёко учуяла запах дыма от погасшего фитиля и закатила глаза от охов юдзё: людей, не привыкших иметь дело с потусторонним, было так просто удивить! Кёко и самой хотелось бы истории Странника послушать, но когда она воротилась с исполненной просьбой к Такао-даю, та тут же придумала новую:

– А ты почему чашечки не принесла?

– Так вот же они, чистые…

– Неси другие. Те, что с печатью в виде веера на дне, а не крестом.

– Однажды в лесу Кавагучико местные нашли паланкин. В том молчаливая дева сидела. Спросили деву, где же её извозчики и почему она здесь[45]… – А Странник всё продолжал рассказывать истории, которые Кёко была вынуждена улавливать лишь обрывками и краем уха.

– Что ты принесла?

– Чашечки с веерами на дне, как вы просили…

– Не те веера. Розовые, не синие. Иди ищи.

А потом…

– Хочу сушёный нори, – сказала Такао-даю.

– Кажется, я смазала помаду, попроси у ойран Мивы её пудреницу, – сказала ещё Такао-даю.

– Добудь мне шаль, а то что-то прохладно стало, – сказала опять Такао-даю.

И это всё за пять минут!

Кёко начала думать, что ей проще со следующего поручения уже не возвращаться, потому что таю явно пыталась всеми правдами и неправдами её спровадить. Ну или довести. Странник смог выразить всё, что думал по этому поводу, одним метким взглядом, даже не прервав при этом очередной свой рассказ.

«Я же говорил, что работать служанкой будет непросто», – читалось в том. Но прежде с Такао-даю не было настолько трудно. Сейчас она будто сорвалась с цепи, особенно когда Странник вдруг поднялся, стащил с крючка на ширме шарф и склонился над Кёко.

– Госпожа Такао-даю права. Здесь похолодало. Всем дамам лучше чем-нибудь укрыться, чтоб не заболеть.

Крашеный лён обвился вокруг шеи Кёко и укутал её по самые уши, утопил в мягкости. Она только моргнуть успела, как Странник, сверкнув напоследок хитрющей острозубой улыбкой, вернулся на своё место. Но прежде сжал плечи Кёко, очертил длинными графитовыми ногтями белый атласный воротник кимоно возле ключиц, расправляя складки шарфа. Гости почему-то нашли это забавным, принялись обмениваться слащавыми любезностями, под которые маскировались колкости, повторять то же самое со смешливыми, кокетничающими в ответ ойран. Только Такао-даю не развеселилась. Когда все вокруг укрылись, она единственная сдёрнула с себя шаль обратно и тихо фыркнула.

«Ей не нравится, когда внимание уделяют не ей, а её служанке? Снова».

«Датэ Цунамунэ…»

Кёко пыталась разглядеть под откровенной ревностью Такао-даю то, что Странник, очевидно, уже давно заметил и пытался сейчас обернуть против неё. Когда рассказать следующую историю вдруг вызвался тот самый поэт, Такао демонстративно отвлеклась на чашечку саке, хотя он тоже вещал недурно, как и ожидалось от человека творческого склада ума. Кажется, свой кайдан[46] он придумал сам, потому что Кёко никогда его раньше не слышала – что-то о предавшем сёгуна даймё, которого преследовала отрубленная им голова самурая.

– Ёсино, должно быть, совсем отчаялась, – хмыкнула таю едва слышно, определённо этот кайдан не слушая и мешая слушать Кёко. Она сделала глоток из чашечки, которую Кёко наполнила уже в третий раз, и бросила короткий взгляд ей за плечо. – С каких пор мы стали брать на услужение мальчиков? Немыслимо.

Кёко поставила кувшин, с любопытством обернулась и действительно увидела в дальнем конце зала мальчика. Вернее, того, кто был очень на него похож… С маленьким лицом, на котором густые и широкие каштановые брови смотрелись как гусеницы фланелевой моли, и с короткими кудрями, едва достающими до линии челюсти.

«Значит, она может и полностью человеком становиться», – обнаружила Кёко, с облегчением не найдя на макушке Мио кошачьих ушей. Вместо них она нашла чужой наряд, в который та наверняка без спроса влезла: отбеленный лён, рисунок сосновых веток, тонкий поясок маки с изумрудной кисточкой… Выглядело знакомо.

Мио всего трижды за время их совместных странствий превращалась – не любила, как она выражалась, «менять четыре мягкие лапы на четыре несуразных макаронины». И, понаблюдав за ней немного, Кёко поняла почему: Мио только иголку держать ровно умела, но не поднос. Тот, нагромождённый закусками, ходил у неё в руках из стороны в сторону, пока она с трудом балансировала между чабудаями, разнося тарелки.

– Это девочка, – сказала Кёко и, когда Такао-даю нахмурилась с вопросительным «М-м?», стянула с себя шарф и поднялась. – Вы, наверное, хотите солёный инжир, который так отлично сочетается с саке. Я немедленно его принесу.

– Но я не…

Кёко ушла, не дослушав ни таю, ни историю, которую на сей раз, запинаясь, принялся излагать сановник в запотевших очках.

– Почему ты в одежде Аяхи?! Ты обокрала маленькую девочку?!

Мио чуть поднос на клиента, ждущего свой маринованный редис, не обронила. Будь она по-прежнему в кошачьей шкуре, наверняка бы распушилась от испуга. Но непонятно, из-за Кёко или нет: клиент, которому чуть вся редиска на плешивую голову не высыпалась, оказался тем самым, который расположение Аояги завоевать пытался. Он теперь тоже «Ива, ива» отвечал и каждый раз звучал очень глубокомысленно, но, увидав Мио, схватил её за руку.

– О, надо же, мальчик! Или всё же девочка?.. Ик! Поди-ка сюда, надо посмотреть поближе, чтоб решить…

Он потянул её к своим коленям, на что Мио взвилась, побагровела, и вместо внятного ответа у неё вырвалось визгливое, затравленное шипение. Мужчина как тянулся к ней, так её и отпустил. Покачнулся от неожиданности и, икнув опять, рухнул назад на дзабутон от резкого удара подносом, когда Мио хорошенько приложила его по лбу.

– Больно, больно! – проныл клиент, потирая голову и стряхивая с себя закуски, которыми его усыпало до самых ног. – Понял, останусь здесь. Моя первая собеседница хотя бы не дерётся. Так о чём мы там говорили?.. Ива?

– Ива. Ива.

Кёко отняла у Мио поднос, а потом схватила её саму под локоть и отвела в сторонку, где та могла набеситься вдоволь, пока не успокоится и не осознает, где оказалась и за кого её тут могли справедливо принять.

– Где ты взяла это кимоно? – упрямо повторила свой вопрос Кёко.

– Маленькой камуро оно сейчас ни к чему, – буркнула она, скрупулёзно поправляя его, как собственный.

– Почему это?

– Ей нездоровится.

– Из-за ожогов? Заражение началось?

– Понятия не имею. Та большая женщина-управительница, которая выглядит так, будто три мешка риса в одну морду за обед съедает, отвела её в комнату и зачем-то велела положить на лицо подушку. Я решила, что позже обязательно принесу ей какое-нибудь угощение с кухни и, возможно, что-нибудь ещё, чем поживиться из карманов пьянчуг удастся, хе-хе. В качестве платы за аренду кимоно.

Кёко сжала губы и резко выпрямилась.

Подушка на лице. Раскуривание благовоний. Полки с лечебными мазями. Пустые комнаты с кровью на простынях. Мононоке, которого невозможно отыскать, словно у него нет Формы.

«Покажи мне руки».

Рисунок паука.

«Нет, не может такого быть, не может! Иначе Странник не сидел бы так спокойно и не травил свои истории».

«Или же…»

– Ту камуро зовут Аяха, – сказала Кёко. – Иди к ней и будь рядом, пока мы со Странником не закончим обряд изгнания.

– Эй, я тебе не нянька!

– О, разве?

Выслушивать её гневную тираду, которой та разразилась в ответ, Кёко не стала. Сделала глубокий вдох, перехватила поудобнее керамическое блюдо – среди того, что лежало на нём, как раз нашёлся надкушенный солёный инжир – и возвратилась в нишу, похожую издалека на островок из огней, медленно затухающих друг за дружкой. Пока Кёко отсутствовала, на две свечи меньше стало, и произошла некоторая перестановка: длинноволосый поэт со своей музой-ойран удалились наверх, сановники задремали, облокотившись друг на друга, и круг сузился, стало свободнее. Кёко тем не менее собиралась сесть именно туда, где сидела прежде. Единственным, кто считал, что ей надо сесть как-то иначе, оказался постоянный клиент Такао-даю с этими его блестящими, как у вороны, глазками. Несмотря на солидный возраст, двигался он шустро, Кёко даже не успела локоть убрать до того, как сальные после жареных ракушек пальцы её схватили.

– Вот тут садись! Поближе ко мне. Ученице таю ведь учиться и пристало, верно? Ха-ха… Ой!

Кёко понравилось, как смех клиента сменился болезненным стоном и как Странник при этом, развалившийся у подпорки для фонарей, даже не пошевелился, но бумажный талисман между его когтей и острого уха затлел. Он скомкал разукрашенный бордовыми чернилами клочок раньше, чем кто-либо, не будучи оммёдзи, смог это заметить. Кёко тут же отпустили, а сам клиент опрокинулся с подушки, тряся отнявшейся рукой, из которой, ставшей похожей на жидкость, будто разом исчезли все кости.

– Не чувствую! Совсем-совсем ничего не чувствую! Кажется, у меня удар… Это всё из-за ваших дурных историй!

Кто-то посмеялся над ним, а кто-то всерьёз испугался, что подобное может произойти с ним, и бросился звать на помощь. Так уже через две минуты круг игроков сузился ещё больше, а постоянного клиента Такао-даю увели. Она сама не придала этому значения, даже не выказала своего сочувствия и не попрощалась. В воздухе повис запах жжёной бумаги, и Кёко втянула его жадно, пытаясь запомнить, как пахнет чувство защищённости.

– Госпожа Такао, – обратился Странник к ней внезапно с тем же вальяжным видом, которому не изменял весь вечер. – В Симабаре ходит слух, будто в хяку-моногатари кайданкай вам нет равных. Вчера я имел честь испить две пиалы чая с господином Оккоцу из чиновничьего аппарата Киото. На второй чашке он поведал мне, что вам даже хватило смелости стать той, кто расскажет девяносто девятую историю…

– Да, господин Оккоцу не врёт, – улыбнулась Такао-даю краем рта. Кёко показалось, что она оценила комплимент: хвалу своей красоте юдзё часто слышали, но вот характеру – почти что никогда. – Но я бы не назвала то смелостью. Скорее, я была молода и самонадеянна. Кто в семнадцать лет станет верить, что на сотую историю кайданкая за ним придёт чудище и утащит его в загробный мир?

– Но теперь-то вы верите, не так ли? – Вежливая улыбка Странника никуда не делась, но по лицу Такао-даю будто прошлись скребком – и любой намёк на веселье стёрли. – Я имею в виду… Хватит ли вам смелости принять участие в кайданкае сейчас? Это ещё не девяносто девятая история, но мы всё ближе к завершению. Прошу, окажите честь и расскажите одну из старых баек, которые вам известны.

– Боюсь, вы правы, – ответила Такао-даю, и Кёко почти щёлкнула языком от разочарования: всё-таки великая таю не клюнет так просто на удочку, сколько ты ни заворачивай крючок в лесть и обаяние. – Я верю. Поэтому больше не участвую в подобных играх, но посмотреть и послушать, как красноречивы бывают мужчины, я всегда рада.

– Понимаю и уважаю ваш выбор. Тогда давайте следующую историю снова расскажу я, раз вы так высоко оценили мой талант.

– Да, пожалуйста. Окажите честь.

– Как раз вспомнил одну легенду… Говорят даже, то взаправду было. Называется «Убийства в весёлом квартале Симабара».

«Что ты делаешь?!» – Кёко мысленно задавала Страннику этот вопрос с той самой секунды, как спустилась в главный зал, но сейчас же чуть не завопила прямо ему в лицо. Ведь таких женщин, как великая таю Идзанами, не спровоцировать столь просто, а значит, и на чистую воду не вывести. Неужели он до сих пор не понял? Такими движет не страх оказаться на задворках, но амбиции стать первой; не жажда красивой и богатой жизни, а пережитые лишения; не правда, которую кто-то где-то знает, а ложь, которую она будет отстаивать любой ценой, из собственных волос и кожи дыры в той залатает, если придётся. По-другому в весёлых кварталах не выживают и уж тем более не добиваются высот. То, что делал сейчас Странник самым топорным образом, и вполовину не было таким пронзительным и пугающим, как то, с чем Такао-даю наверняка пришлось столкнуться за эти годы, чтобы стать той, кем она была. А значит, это априори не могло сработать.

«Так что же ты делаешь, если такой, как ты, не может этого не понимать?!»

– История началась с красавицы, которая не верила в любовь и для которой та была оружием, как меч для самурая; и с девочки, которой было предначертано замёрзнуть насмерть в декабрьских снегах. Вы знаете, что даже наш могущественный сёгун до сих пор не смог искоренить практику удочерения девочек с целью дальнейшей их продажи в бордель? Люди, которых я бы не стал называть людьми, выкупают дочерей у нищих, притворяясь бездетными аристократами, якобы неспособными иметь собственных детей. Как только девочка уходит с ними, она перестаёт быть просто девочкой – и становится выгодным вложением. Так её жизнь делится на подготовку к борделю и сам бордель – ничего другого она не знает.

У клиентов в нише разом пересохло во рту, и все потянулись к своим пиалам. Никто, приходя в дом удовольствия, не задавался всерьёз вопросом, а как именно здесь оказались те, чьими услугами они собираются воспользоваться. Если же кто-то всё же спрашивал, то быстро удовлетворялся ответом: «Они сами пришли на заработки» – и верил, что так и есть. Потому что в такое удобно верить. Никто не станет есть говядину вагю, если для этого придётся участвовать в забое.

Кёко и сама глоток из чашечки сделала – не важно, чьей именно. Она следила за Такао-даю, сжимающей пальцы на коленях, но ничем себя – пока что – не выдавшей. Странник, откровенно говоря, гораздо больше вопросов вызывал: улыбался зловеще от уха до уха, когда описывал все эти моральные зверства, довольно щурил глаза. То было извращённое наслаждение, жестокое, почти садистское, с каким добивают уже упавшего врага… и самая страшная история из тех, которые он рассказывал, потому что случалась в десять раз чаще, чем все, озвученные ранее. Страшен был и сам Странник в своём презрении к этому и всем присутствующим.

– Обе героини моего рассказа – именно тот случай, только в разных его исходах. Одну купили и продали, вторую – не купили и не продали… Суть в том, что прекрасная куртизанка встретила девочку по колено в сугробе и забрала её с собой. Казалось бы, то счастливый финал, но, как я и сказал, это лишь начало. Куртизанка вспомнила, что такое любовь, и воспылала ею к девочке, которую сделала своей камуро… А вот сама камуро никого, кроме себя, на самом деле не любила.

Странник закурил, достав резную кисэру из-под растянутого ворота юкаты, обнажающего верхнюю часть груди. Тогда у его слушателей появилось несколько секунд на то, чтобы вздохнуть. Настолько завораживающе он всегда рассказывал, настолько выразительную и тягучую тональность подбирал, что оторваться было невозможно. У одного клиента саке потекло по жиденькой бородке, и он утёрся рукой, хмыкнул как-то недоверчиво, только-только подсев в нишу к остальным из-за дальнего стола. Все молчали, слушали и ждали, пока Странник выдохнет дым в потолок и тот завьётся змеиными кольцами между фонарями и волной захлестнёт колени неподвижной Такао-даю, как молочно-белый прилив.

– Много лет прожили бок о бок прекрасная куртизанка и её любимая камуро, впоследствии ставшая синдзо и лучшей ученицей дома удовольствий. Однажды, когда первая уже считалась зрелой женщиной, а вторая – только созревшей девицей, между ними случилась ссора… Клиент прекрасной куртизанки запросил её служанку вместо неё самой. Потом ещё раз и ещё… Куртизанка могла закрыть на то глаза, не будь он тем, кто обещал выкупить её и сделать своей женой. Женщина может простить предательство мужчины, но той, кого сестрой считала, – никогда. Чтобы навсегда избавиться от любимой синдзо, ставшей для неё самой опасной конкуренткой, прекрасная куртизанка напоила её вином и усыпила, а затем связала и изрезала ей всё лицо.

Кёко напряглась.

«Он рассказывает официальную историю происхождения мононоке, которую рассказала госпожа Ёсино? Но ведь Аяха подтвердила, что это ложь и мононоке вовсе не бывшая синдзо…»

– С такими шрамами ни о какой карьере не могло идти и речи! – продолжал Странник, завязывая узелки из дыма на каждом слове, которые переплетали вместе ложь и правду. – Куртизанка просто вышвырнула бывшую подопечную на улицу, всучив ей несколько мон в качестве компенсации, где та и умерла при первых же морозах. А затем… затем та обратилась мононоке и вернулась мстить. Ведь что нужно куртизанке, чтобы стать великой? Конечно же, клиенты. Именно их мёртвая синдзо принялась убивать в стенах некогда родного дома и каждому резала лицо, чтобы сразу было ясно, кто и зачем это с ними делает. Ох, и много же несчастных выпивох куртизанке и хозяйке того борделя пришлось тащить на окраины квартала, чтобы никто их не заподозрил…

– Подождите, он сейчас про недавние события и «Бэнтэн» рассказывает? – дошло наконец-то до кого-то из слушателей.

– На днях как раз произошло ещё одно убийство, нашли тело самурая из Йокогамы! Я читал в газете…

– Да бросьте! Господин Странник ведь всё выдумывает, нет?

– Не похоже… Посмотри на госпожу Такао… Почему она молчит?

– Если это не выдумка, то, выходит, все убийства…

– Они произошли в «Бэнтэн»?!

Тревожный шепоток пронёсся по всему залу сквозняком, метнулся от алькова к дальним столикам, за одним из которых увлечённая друг другом пара распивала общую чашу, а после – к сцене, где ойран пытала биву. Струна лопнула под её пальцем, раздался характерный, отрезвивший всех хлопок. Музыка затихла, и возникшие прорехи в тишине тут же заполнил гул, всколыхнувший даже свечи. Фонари подпрыгнули на крючках от одновременного, выпущенного всеми вздоха, и Кёко перестала понимать, что из этого – оханье и изумление гостей, а что – мононоке, который тоже услышал рассказанную историю.

«Он здесь».

– А до того самурая был писака из Рокудзё[47], помните? И бокка, который ещё плотником подрабатывал!

– Действительно… Они ведь все клиентами «Бэнтэн» являлись, не так ли? Я даже выпивал с ними как-то раз!

– В «Бэнтэн» орудует злой неупокоенный дух?! Получается, что мы тоже можем уме…

– Да заткнитесь вы уже! Наконец-то интересная история. Ну же, продолжай рассказывать, малец!

Недаром Странник велел укрыться женщинам шарфами и шалями. Кто-то словно распахнул окно или оставил дверь открытой, пригласив в дом удовольствий ещё одного клиента – январскую стужу. Дыхание обернулось паром на губах, а слова на языке стали льдом. Кёко поёжилась, втянула голову в воротник кимоно, обхватив себя руками, как другие. Одной Такао-даю, кажется, было совсем не холодно и ничуть не страшно. Толстый слой пудры прятал не только всякий румянец под собой, но и эмоции. Она носила не макияж, а маску – на лбу тот даже ровную полосу образовывал, там, где белила соединялись с розоватой кожей. Такао-даю плавно поднялась с подушки и взяла со стола чашечку саке.

Сделав несколько шагов, она вылила её Страннику на голову до последней капли.

– М-м, – замычал он, облизнув верхнюю губу, в ямочке над которой скопилась рисовая водка, проложившая дорожки по его лицу. – Хорошее, однако, в «Бэнтэн» саке!

Рот у Кёко приоткрылся от шока и не закрывался до тех пор, пока Такао-даю не подтолкнула её носком, приказывая встать. В тот момент перед ней встал выбор – отвесить великой таю хорошую затрещину или подчиниться. Странник закурил, пока Кёко всё ещё раздумывала, обтёр прежде о сухой рукав кисэру и тряхнул волосами, чтобы сбить с их кончиков саке. Можно было подумать, что он махнул головой в сторону двери.

«Ой, а ведь действительно махнул!»

И в воротничке что-то знакомо зазвенело, очевидно, вернувшись туда вместе с шарфом, когда Странник её тогда укрыл. Цукумогами явно Кёко торопил, скрёб шею под затылком угловатым крылом. С трудом подчиняя себе ватные ноги, Кёко встала и всё-таки никого не ударила.

«Ты станешь хорошим оммёдзи, если будешь впредь слушаться меня. Велю уйти искать офуда – и ты уйдёшь. Велю спрятаться – ты спрячешься», – сказал ей Странник однажды. Кёко не подвела его в этот раз: когда Такао наспех влезла в свою золочённую накидку, подбитую шерстью, Кёко схватила со стойки бумажный зонт и устремилась за ней к главным дверям «Бэнтэн».

– Такао! Куда ты собралась?! – заверещала яритэ, вылетая из коридора и кидаясь им наперерез. – Хозяйка велела тебе развлекать гостей и никуда не уходить, пока не уйдут они!

– Мало слишком гостей, одни коробейники собрались да чиновники мелкие.

– Среди них министр…

– Министр, а не сёгун. Такие весь кошель жёнам отдают, от них ни дорогих подарков, ни хороших чаевых не жди. Нам нужны другие гости, толковые, щедрые. Больше, больше гостей. Пойду позову!

– Нет-нет, тебе не следует никуда выходить в ближайшее время! Ты же, г-хм, знаешь, что тебя недавно искали… Тем более для парада ещё рано…

– Время парада тогда, когда я того хочу.

Такао обошла яритэ и вышла в промёрзлый, светящийся в сумерках квартал.

* * *

Кёко не хотелось признавать это, но на сей раз яритэ была права: для парада, когда все юдзё Симабары выходят красоваться, было ещё слишком рано. Небо налилось лиловым светом, как большой синяк, но половина фонарей ещё не зажглись. Мужчины в это время только заканчивали работу, и поэтому квартал был ещё не таким людным, каким станет через час. Ранние гости бродили от веранды к веранде разных домов, присматриваясь, пробуя и выбирая. Возможно, именно этим Такао-даю и хотела воспользоваться, ведь стоило любому мужчине завидеть её, как выбор его был предрешён.

Впрочем, Кёко сомневалась, что ей на самом деле есть сейчас до кого-то дело. Погружённая в свои мысли, она плыла под красным бумажным зонтом через перекрёстки, что называется, «восьмёркой»: сначала выдвигала вперёд одну ногу, затем придвигала к ней вторую, и всё это не отрывая обе от земли. По-другому ходить у таю было не только не принято, но и попросту опасно: литая платформа их гэта достигала две ступени лестницы в высоту и превращала обычную прогулку в спектакль, почему вокруг таю всегда собирались толпы. Даже сейчас, несмотря на неуместный для того час, за Такао-даю уже протянулась вереница восхищённых поклонников.

Снег сыпался с неба, и скоро зонт полностью в него оделся. Кёко старалась нести красно-розовый фонарь с росписью «Бэнтэн» впереди, не раскачивая его, чтобы дорожка из света для её госпожи была ровной и не растекалась. Несмотря на то что это Кёко тем самым решала, куда таю пойдёт, она не знала, куда её вести, шла просто и слушала:

– Ничего не знает, бестолковый оммёдзи. Мелет то, что слышал от других, а сам не понимает. И никогда не поймёт!

Такао-даю бормотала себе под нос, совершенно забыв о Кёко, будто фонарь перед ней плыл по воздуху сам по себе. Вместе они брели, как два неприкаянных призрака, мимо киноварных домов, дымящих ятаев и шумных домов свиданий, на крыльце каждого из которых сидели первые красавицы с яркими трубками и курили, пытаясь завлечь прохожих. Вверху тянулись резные арки в форме карпов и львов, бумажные гирлянды и их переплёты, скрюченные ветви облетевших ив, пытающихся рассмотреть в зеркальной глади реки вокруг Симабары своё неприглядное отражение. Заиндевелый кирпич под ногами Кёко похрустывал, ветер кусался, а таю всё продолжала ворчать:

– Мужчины… Все они такие! Невозможно без саке выносить их лживую речь. Пусть она всех их там перебьёт! Пусть перебьёт… Ненавижу!

– Такао!

И мужчина в полосатом кимоно, с длинным, забранным на затылке хвостом бросился к ней через улицу, махая руками. И снег, что кружился в воздухе, осел на щеках таю и сделал их ещё белее. И осыпалась оттого маска из пудры и ледяное, как январь, равнодушие.

– Такао! Это правда ты? Моя Такао!

Кёко остановилась и подняла фонарь повыше. Ступив в его свет, мужчина оказался юношей с персиковой кожей, ещё без морщин и изъянов. Говоря про таких, всегда добавляют слово «изнеженный», но решительности это его не умаляло: расталкивая прохожих, он в считаные мгновения оказался подле Такао-даю и бесцеремонно притянул её к себе, обомлевшую. Кёко не стала встревать – не знала, должна ли, – и, крепко держа фонарь, смотрела, как юноша вздыхает над таю, почти кричит, цепляясь за неё и не скрывая чувств:

– Я искал тебя! Я хотел тебя увидеть! Мой дядя больше не помеха, слышишь? Теперь я сам даймё! Я сообщил о том в «Бэнтэн», но они всё равно отказались меня пускать, сколько бы золота я ни предлагал. Почему? Почему они отказались? С тобой что-то сделали? Это из-за того, что мы… Такао. Такао, посмотри на меня!

Она изворачивалась, пряча в сыплющемся снеге и тенях лицо, пока юноша не встряхнул её как следует и не повернул к себе насильно, схватив за подбородок. Там, на пудре, остался след от его пальцев. Золотая накидка смялась на её плечах под другой его рукой.

– Неужели это ты распорядилась меня не пускать? Ты больше меня не любишь? Нет, я не верю. Ну же, посмотри мне в глаза, Такао… Ты…

А затем юноша резко отпустил её, отдёрнул руки и попятился назад.

– Эи?! Что ты сделала с ней, Эи? Где моя Такао?!

Красный бумажный зонт ударился о землю, покатился по тротуару, и Кёко бросила в снег фонарь, потому что он больше был не нужен. Такой взгляд, какой был у таю, она прежде видела лишь у подбитых зверей – панический и полубезумный. Таю ударила юношу в полосатом кимоно наотмашь, рассекла длинными ногтями ему щёку и, скинув высокие гэта, бросилась бежать по снегу босиком.

– Датэ Цунамунэ!

Юноша, растерянно глядящий таю вслед, вздрогнул и обернулся. Тогда Кёко спешно залезла в свой рукав, нащупала там фигурку лягушки из почерневшего от пламени дерева и протянула ему:

– Полагаю, это ваше?

– Нет, – ответил он, но пальцами коснулся так, будто касался нежнейших лепестков цветка, и так же ласково погладил. – Но я знаю чьё.

– Не объяснитесь?

– Это талисман, – прошептал юноша, и Кёко пришлось неприлично близко наклониться, чтоб расслышать: он едва шевелил побелевшими губами. – Юдзё мастерят такие, чтоб привлечь определённого клиента, и хранят за ширмой, а потом, когда клиент всё-таки приходит, отпускают лягушку в реку… – «Как то приглашение, письмо для принца», – поняла Кёко. – Но я так и не пришёл. Такао меня ждала. Ох, моя Такао… Что они с ней сделали…

Кёко пришлось пятнадцать минут продираться через толпу, наводнившую центральную улицу Симабары с первым меланхоличным ударом храмовых колоколов. Юдзё с длинными красными шлейфами; горожане, переплывавшие ради них через окружающий Симабару ров; актёры театра кабуки, спешащие на вечерние представления; бродячие музыканты, перебирающие заледеневшими пальцами отверстия на сякухати, мелодию которых Кёко почти не слышала за неистовым звоном цукумогами под ухом. Сломанным крылом он указывал ей путь, а Кёко распихивала всех, кто на нём стоял, роняла наземь ругающихся на неё ойран, поскальзывалась сама из-за того, что дорога совсем обледенела, а ноги замёрзли и не слушались. Все фонари на прилавках и навесах зажглись, и в Симабаре стало светло почти как днём. Но найти сбежавшую таю это так и не помогло.

«Дрянная, поганая, испорченная девчонка! Такая же, как твоя госпожа!»

«Я не заслуживаю быть такой красивой…»

«Ты позоришь имя Такао-даю!»

Кёко не сразу поняла, что цукумогами ведёт её обратно в «Бэнтэн». В главном зале по-прежнему горело несколько десятков бирюзовых свечей, последних из ста, и остывали пиалы с горячим пряным саке на столиках. Никто к ним почему-то не прикасался. Никого в принципе на своих местах не было – все клиенты и работницы жались спинами к стенам, разошлись, освободив всё пространство до лестницы. Музыкальные инструменты валялись на сцене без футляров, а на полу остались брошенными закуски и перевёрнутые подносы. Тишина казалась вязкой, как рисовый отвар, ещё бы немного, и стала осязаемой. Кёко никак не могла найти взглядом Странника в толпе, загородившая её собой Аояги мешала обзору. Таю тоже нигде не было.

Зато была распушившаяся бесхвостая кошка, с шипением проскочившая у неё между ног, и скрюченная, плюющаяся кровью женщина, от которой она бежала.

– Паучья лихорадка! Это паучья лихорадка! – закричал кто-то.

Звон бьющейся посуды, вопли, беготня. Хрипящая госпожа Ёсино в своём полосатом халате осилила несколько ступеней, спустилась до середины лестницы, на которую все смотрели, и скатилась с неё кубарем, покрытая зловонными чёрными язвами с головы до ног.