Три дня Кёко пробыла служанкой великой таю Симабары, и уже к концу первого дня её худшие опасения подтвердились: кошмар-то кошмар, но вовсе не такой, какие ей снились в детстве после страшных дедушкиных историй о мононоке. О том кошмаре, который принесла в её жизнь Такао-даю, и рассказать было стыдно, ибо дни Кёко наполнились хозяйственной работой, которой она занималась ещё в пору девичества, до того, как сделаться оммёдзи. Словом, скука смертная!

Единственное, что ей удалось выяснить достаточно быстро – уже на следующий день после вступления в должность, – так это то, что Такао-даю не только первая красавица дома «Бэнтэн», но ещё и пьяница да бездельница, каких поискать. Она пила много саке – Кёко прежде полагала, что столько пьют лишь мужчины; никогда не пропускала послеобеденный сон и, наевшись инжира, всегда оставляла для Кёко какое-нибудь поручение на ночь (видимо, заботилась, чтобы та не пресытилась отдыхом). Все три дня, впрочем, поручение было одним и тем же – простым в той же мере, что и странным: вымыть все полы в спальне и коридоре кипятком, уделяя особое внимание углам. Полоща тряпку, Кёко всматривалась в паркетные швы, пытаясь углядеть там красных муравьёв или каких-нибудь других жуков, которые, наверное, истязали Такао-даю, но за всё время никто в комнату к ней так и не заполз. Посещали её одни лишь мужчины.

Каждого своего гостя таю принимала у себя – даже не спускалась, чтобы встретить их, как то делали ойран, которые нередко задевали Кёко плечом или бедром, когда проходили мимо. Если у тех мужчины сменялись чуть ли не ежечасно – Кёко всегда старалась очень быстро пробегать мимо их комнат, чтобы случайно не услышать лишнего, – то таю за день могло навестить всего два любовника, и с каждым она проводила по полдня. А между их визитами залезала в заранее подготовленный Кёко офуро, намывалась до блеска и заново подбирала всё от и до: одеяние, украшения, причёску, макияж. Перед каждым клиентом она представала разной – такой, какой её хотели видеть. Всегда любезная и обольстительная, играющая на контрастах и отлично чувствующая грань между «Ох, как неприлично!» и «Фу, как непристойно!». С одним она игриво прикрывалась рукавом, когда смеялась, а с другим – пела, громко шутила и плясала. То было воплощение женской гибкости, не прямо-таки острого, но цепкого ума и лукавой красоты, какая ничуть не уступает гейшам. Однако очарование сие рвалось по швам и опадало, стоило Такао-даю поклониться на прощание, а клиенту – шагнуть за дверь.

– Что, приглянулся, а? Небось и не видала никогда такого богатства.

Подглядывая за тем, какие чаевые отсыпают Такао-даю мужчины после того, как завяжут свои хакама, и подслушивая, как они затем оплачивают месячный счёт[30] внизу, Кёко узнала, что Такао-даю зарабатывает около восьмидесяти серебряных мон за одну встречу. Кёко столько не наскребла бы и за месяц, изгоняй они со Странником даже по одному мононоке в неделю! Хотя все деньги и уходили дому удовольствий в оплату долга, солидную их часть Такао явно оставляла себе, потому что на туалетном столике искусных предметов обихода и заколок было не сосчитать. Гребень, которым таю доверила себя расчёсывать перед сном – после того как закончит втирать в руки травяной крем из красивой шкатулочки, – венчали изумруды.

– Украдёшь что-нибудь – велю гю отрезать тебе язык, – предупредила таю, закидывая себе в рот засоленный физалис. – Как Аяха будешь. Весь дом удовольствий вздохнёт с облегчением, наконец-то избавившись от твоей болтовни.

Кёко сжала в тонкую линию губы и лишь чудом успела задушить выступившие на них ядовитые слова, даже клок шелковистых чёрных волос Такао-даю не выдрала, сдержалась, хотя те как раз скользили у неё между пальцев. Правда, локоны всё-таки запутались возле затылка, а именно затылок таю велела ей не чесать, дёргалась каждый раз, стоило Кёко к нему подобраться. В этот раз Кёко снова случайно забылась и повела гребень не туда, слишком высоко, и успела нащупать пальцами что-то твёрдое у Такао в волосах. Похоже, жгут какой-то или, может быть, булавку. Кёко попыталась осторожно ноготком его подцепить, и тогда Такао-даю взвилась, выбила у Кёко из рук расчёску и завизжала:

– Пошла вон!

– Куда? Вы сами велели мне футон в вашей комнате постелить за ширмой и спать здесь.

– Я передумала.

– Мне вернуться в комнату для слуг?

– Да, убирайся!

«Капризная девка, – раздражённо обругала её Кёко, пока подбирала и возвращала на место гребень, а затем быстро скатывала футон, чтобы уйти туда, откуда её прошлой ночью яритэ[31] сама же подняла, дабы переселить в покои таю. Мол, это позволит ей лучше поручения своей «старшей сестры» исполнять. – То приди, то уйди… То спи здесь, то спи вон там. Я ей что, собака?! Я юная госпожа из пятого дома оммёдзи!»

«А она – жертва мононоке», – вспомнила Кёко уже спустя несколько секунд, когда Такао-даю её неожиданно окликнула:

– Нет, нет, постой! Я передумала. Опять… Остановись.

Кёко замерла, но не потому, что не могла ослушаться приказа. Не в навязанном ролью послушании было дело, а в том, что Кёко наконец-то связала одно с другим. Оставалось только убедиться.

– Вы боитесь чего-то, госпожа Такао, поэтому не хотите оставаться в одиночестве? – спросила Кёко в лоб, удерживая свёрнутый в рулон футон под мышкой. – Боитесь, что мононоке снова придёт?

Выражение лица таю в отражении зеркала, к которому она прилипала каждый вечер после всех гостей, словно на мириаду осколков треснуло, настолько изменилось. Она спрятала глаза под чёлкой, как скрывала эмоции под слоем белой пудры, которую не смывала даже по ночам.

– Да, боюсь.

– Если бы мононоке хотел вас убить, он бы уже давно это сделал, – хмыкнула Кёко и с наслаждением отметила, что спина таю содрогнулась. Она и не пыталась её утешить, скорее, наоборот. – Не все мононоке хотят утащить жертву на тот свет. Большинство хотят, чтобы вы страдали. Например, клиентов ваших убивая.

– Да, это похоже на правду, но…

– Разве что мононоке не ваша бывшая служанка и никакие узы, которые заставили бы её сохранять вам жизнь, на самом деле вас не связывают. Тогда да, мононоке мог бы и вас вместе с клиентами прихватить в следующий раз, ведь тогда вы не являлись бы объектом его ненависти, а значит, не были так уж и важны.

– Нет. Всё было в точности как вам с учителем поведала тётушка Ёсино. Ничего другого в «Бэнтэн» не происходило, и вспоминать я о том сейчас не хочу, – отчеканила Такао-даю так быстро, что Кёко вздохнула разочарованно. Правду, как заученные стихи, не произносят. Несомненно, Странник прав: где-то им да врут. – У тебя есть какие-нибудь защитные амулеты? Талисманы? Я видела пару раз оммёдзи, у них у всех были бусы из солнечной яшмы и…

– Да, мой учитель такие любит, но у меня есть только это.

И Кёко скрепя сердце пожертвовала на комнату таю несколько офуда, охраняющих покой. Иероглифами на них слово «Покой» выведено и было. Один на ширму с внешней стороны, за которой таю спала, второй – на окна, а третий – на порог. Там, где заканчивались острые края песочно-жёлтой бумажной ленты, начиналось и растекалось по периметру священное пространство, даже если ничего святого в самом месте не было вовсе. Кёко понадеялась, что ками того храма, где они со Странником взяли эти талисманы, не сочтут то за богохульство.

После того как Кёко закончила, Такао-даю стала выглядеть спокойнее, однако к своим волосам больше её не подпустила. И снова налакалась горячего саке, попросив Кёко принести ей токкури[32] «на крепкий сон».

– Ты же убьёшь духа, если он вдруг явится за мной, правда? – спросила жалобно и не очень членораздельно она, вытянувшись на постели в развязанном халате.

– Мы не убиваем мононоке. Мы их изгоняем, а точнее – упокаиваем, – ответила Кёко. Пришлось уткнуться носом в одеяло, чтобы не чувствовать горького запаха рисовой водки, просачивающегося к ней из-под ширмы от таю.

– Но меч у тебя есть?

– Нет.

– Тогда на кой ты мне нужна?! – Такао-даю фыркнула, раздался плеск и звон, с каким падает сосуд и разливается саке.

– Здесь я как обычная синдзо, а не…

– Ой, не придуривайся. Тётушка сказала, ты будешь защищать меня от духа, пока вы что-то там проверяете вдвоём с учителем. Что ты вообще умеешь, а? Даже волосы расчёсываешь скверно.

– Я умею танцевать кагура.

– И что, это правда нас спасёт? – Такао-даю на том конце комнаты явно повеселела от услышанного.

Кёко же, наоборот, сделалась серьёзной. О танцах она давно ни с кем не говорила, не вспоминала даже, но о гашадакуро – Рен – и замке даймё так и не забыла. Как и о том чувстве, что тот последний танец ей подарил. Она определённо ощутила силу.

– Вполне возможно. Но только в самом крайнем случае, потому что я обещала учителю больше никогда этого не делать. Мой танец… Он особенный. Действует на мононоке как священное оружие, но при этом тратит много ки, то есть моей жизненной энергии. И если за этим не уследить, то можно лишиться всякой подвижности и считайте, что умереть. Такое с моим дедушкой случилось – и под старость происходит с большинством оммёдзи. Со мной же может случиться намного раньше при неосторожности и… Я очень этого боюсь. Но в то же время… Танец и упокоение… Если бы я научилась этому в полной мере, я изгоняла бы мононоке как никто другой из моей семьи! Но у меня даже потренироваться этому возможности нет. Если Странник увидит, он просто…

Такао-даю захрапела.

«Наверное, я и вправду много болтаю», – тяжко вздохнула Кёко, отпуская край одеяла, который всё это время задумчиво теребила в пальцах. Сквозь щели между расписанным полотном ширмы и каркасом проглядывался тлеющий очаг и бледный профиль таю с чёрными волосами, разметанными по подушке. Грудь её вздымалась мерно, а сопение напоминало свист. Таю явно добилась своего – сон её и впрямь был крепок.

«Насколько, интересно?»

Очевидно, очень крепок, потому что Кёко сумела обшарить весь туалетный столик таю и при этом её не разбудить. Так она узнала, что в шкатулках у неё вовсе не украшения, не крем и даже не пудра из рисовой муки, а целебный бальзам. Очень много бальзама, которым она каждые несколько часов мажет руки.

* * *

…В те моменты, когда Такао-даю не требовалось присутствие Кёко, основными поручениями для неё была беготня туда-сюда по делам «Бэнтэн»: за рисом, за благовониями, за чистыми полотенцами, за починенными в мастерской гэта, за гречневой лапшой с окунем в ятай, которую заказал тот или иной подвыпивший клиент. Кёко могла бы послать вместо себя Аояги, но это была возможность ненадолго вырваться из борделя, и она ею наслаждалась. Накидывала на себя подбитое ватой кимоно и шла на центральную улицу Симабары с пёстрым красным фонарём наперевес, на котором было выведено название дома удовольствий. Под ним, в белом одеянии синдзо, даже со своим слепым глазом и кожей под стать лежащему на улицах снегу, Кёко словно становилась невидимкой. Её фонарь же был визитной карточкой, показав которую можно было получить в долг всё на свете: и еду, за приготовление коей владелец ятая брался, едва завидев фонарь Кёко вдалеке; и лекарства, если какую-то ойран скрутила диарея иль мигрень; и даже покрыть расходы на отправку писем.

Последним Кёко беззастенчиво воспользовалась, когда покинула «Бэнтэн» на утро второго дня, пока её госпожа разучивала новую песнь на цитре, готовясь к визиту местного чиновника. Кёко прохрустела по снегу обледеневшими ногами до почтовой станции и выложила там на отправку одну связку мон – медных, конечно, а не серебряных, как у таю. В приложенном к переводу письме Кёко рассказывала сёстрам и Кагуя-химе обо всех своих приключениях и путешествиях, умалчивая, правда, о таких неблагопристойных деталях, как место, где она сейчас находилась (и попросив на почте отметку Симабары не ставить – просто указать, что отправление из Киото).

Кёко могла бы наплакать целое ведро от сожаления, что получить ответное письмо у неё не получится. Ведь к тому моменту, как её собственное доставят в имение Хакуро, Кёко уже окажется в другой префектуре. У Кагуя-химе, должно быть, море конвертов с печатями разных городов накопилось за эти полгода! Кёко старалась писать ей по одному в месяц. И всякий раз желала им с сёстрами успехов, благоволения богов и приятных поводов потратить отправленные деньги, а дедушке – здоровья.

И при этом даже не знала, жив ли он до сих пор.

Стоило подумать об этом, как незримая когтистая лапа, похожая на лапку Мио, хватала Кёко за сердце. Поэтому она предпочитала гадать о другом: кого родила Кагуя-химе? Мальчика или всё-таки девочку? Родить она уже должна была совершенно точно, Кёко месяца отсчитывала по узелкам на подкладке своего рукава, чтобы не сбиться.

«Мой братец или сестрица должны уже самостоятельно держать головку, – думала Кёко, когда отдавала письмо, и, цокнув языком, добавила туда ещё и те деньги, что собиралась оставить себе на новый дзюбан. – Им сейчас нужнее».

А затем она воротилась из почтового отделения в «Бэнтэн», прихватив с собой порцию гречневой лапши с окунем, за которой её снова и посылали.

– Кто это? Твоя ученица? Может, она тоже присоединится к нам?

– Нет, ученица на то и ученица, чтобы только учиться. Пускай стоит и смотрит.

Кёко ещё никогда так не жалела о собственной исполнительности. Принесла лапшу ровно к тому часу, который называла ей Такао-даю, но как будто бы опоздала. Она по-девичьи оцепенела с подносом в руках, молча взирая на то, как таю седлает бедра клиента, даже ширму не задвинув, будто им обоим хотелось быть пойманными.

– У неё уже есть избранник, я слышала, – промурлыкала Такао-даю мужчине на ухо. Глаза у того были маленькие, чёрные и блестящие, прямо как у вороны. Ворон же был вышит и на плечах снятого, прилежно сложенного кимоно – чиновничий клан. – Она путешествовала с ним до того, как попала сюда. Наверное, потому и пришла, чтобы поднабраться для него опыта… Верно, моя синдзо? Я права? Смотри внимательно, запоминай. Пригодится.

Когда Такао-даю стала преподавать ей более наглядно и язык её так переплёлся с языком клиента, что было невозможно сказать, где чей, Кёко почти бросила на пол поднос и вылетела из комнаты. Это выглядело даже хуже, чем нарисованные всюду сюнга – так, словно они ожили… Но самым худшим было то, что память у Кёко как калька, на которой хочешь не хочешь, а отпечатывается всё увиденное, даже голые и скользкие переплетённые тела.

«Забудь, забудь, забудь! Как это развидеть?!»

С тех пор Кёко решила не доверять тому расписанию, которое ей таю дала, а спрашивать о часах визитов у яритэ – не для расследования, но ради своего душевного здоровья.

* * *

– Животное, здесь животное, госпожа Мунэ! Выдворите её, а то всех клиентов спугнёт!

– Брысь, брысь отсюда! А то шкуру спущу, на подкладку для зимнего кимоно пойдёшь!

Стоило Кёко несколькими часами позже заслышать, как визжат ойран, а следом за ними и яритэ, она сразу поняла, кто в «Бэнтэн» в гости пожаловал. Правда, обычно Мио действовала умнее, оставалась место изгнания караулить, а в нём самом не участвовала. Или же проникала внутрь через окна, если Странник всё-таки добивался от неё какой-либо помощи. Но в этот раз Мио зачем-то пошла на таран: ломилась в бордель прямо через служебную дверь и отказывалась сдаваться, шипела, кусалась, царапалась, а оттого подняла целый переполох.

– Кыш, кыш! – повторяла яритэ, размахивая кочергой с ещё оранжевеющим раскалённым кончиком. – Бешеная ты, что ли? Никак не уймётся!

– Это моя кошка! – воскликнула Кёко, роняя тазик с водой, который требовалось отнести в комнату таю.

Яритэ обернулась к ней с горящими, как её кочерга, глазами. Мио тоже посмотрела и замерла. Прежде она плясала на дощатом крыльце, перепрыгивала с места на место, как блоха, чтобы кочерга не попала, куда метила.

А уворачиваться от ударов всегда было тем проще, чем меньше ты в размерах. Потому, вероятно, Мио и выглядела как кошка самая обычная, только красные кисточки на прижатых к макушке ушах выдавали, кто она на самом деле. Выдал бы и по-змеиному раздвоенный язык, открой она пасть и высуни его. Кёко того и боялась – что Мио из себя выйдет, а потом разбухнет до своей истинной формы кайбё и кого-нибудь сожрёт, – поэтому все свои дела побросала и вмешалась незамедлительно.

– Не твоя больше кошка, коль ты на службе теперь у «Бэнтэн»! Здесь не место для животных. Или хочешь, чтобы у нас клиентов не стало, а?! Желаешь нам всем помереть с голода?

– А что, мужчины Симабары настолько пугливы, что коты для них звери лютые и опасные? Что же это за мужчины такие? – спросила Кёко, загораживая Мио спиной. Кочерга теперь раскачивалась из стороны в сторону у неё перед носом – яритэ и не думала её опускать. Наоборот, раскрутила сильнее, в такт своим словам:

– Не в мужчинах дело, а в приметах! Там, где есть кошки, нет клиентов. Вон владелица Гэккаро тоже думала, что в башне под луной сидит[33], пока эти четвероногие демоны её не очаровали. Приютила у себя двоих, а ровно через год башня-то и пала! Закрылся её дом. А знаешь почему? Потому что кошки!..

– Поняла я, поняла. Позвольте мне самой с кошкой разобраться. Я её кормила долго, вот она за мной везде и следует.

– Оно и видно, что кормила, – фыркнула яритэ и кочергу наконец убрала. – Вон какая жирная, хоть на убой вместо коров веди.

– Сама ты жирная!

Кёко встрепенулась, моргнула зрячим глазом и растерянно оглянулась на Мио. Непонятно, было ли то к худу или же к добру, что яритэ решила, будто это Кёко сказала. Кочергой ей по бедру прилетело так, что, по ощущениям, к месту удара стеклась вся кровь в её теле, чтобы образовать там страшный пунцово-лиловый синяк.

Смахнув выступившие слёзы, Кёко быстро юркнула за фусума и закрыла их за собой, вместе с Мио оказавшись на заднем крыльце. Оттуда открывался вид на длинные бедные на́гая, разбитые на задворках шумных улиц, – там, наслушалась Кёко, проживали по семь, а то и сразу десять человек юдзё без лицензии и те, кто «на себя» пытался работать, а потому был вынужден ветхим жилищем с соломенно-тростниковой крышей довольствоваться. Если лицом «Бэнтэн» был обращён в глубь Симабары, всегда в его веселье и суматохе купаясь, то с противоположной же стороны другой мир открывался, тихий и в каком-то смысле даже умиротворённый. Фонари раскачивались вдоль узких безлюдных проходов, ветер приносил с собой стужу и запах еды из ресторанчиков по соседству. Кёко невольно замечталась, как затащит Странника в один из них после того, как они здесь закончат, и заставит купить ей всё, что только есть в меню, в качестве компенсации за отмороженные ноги и уже порядком истрёпанные прихотями таю нервы.

Возможно, Мио тоже угостить придётся. Она всё ещё фыркала на закрытые двери, взбешённая до того, что между передними зубами вспенилась слюна.

– Бордель?! БОРДЕЛЬ?! – вскричала Мио так, что Кёко пришлось пригрозить отныне подавать ей на ужин только один редис, чтоб она перестала орать. Перила лестницы, укрывшиеся за ночь махровым снегом, обросли узором крохотных кошачьих лапок там, где Мио, запрыгнув, ходила по ним туда-сюда. – Этот лис что, совсем из ума выжил?! Куда он тебя привёл? Где он сам? Мне надо срочно обсудить с ним, что именно он понимает под словами «экзорцизм» и «обучение»!

– Уверяю тебя, его отношение и к тому и к другому было весьма своеобразным ещё до борделя, – ответила Кёко. – Однажды он позволил нас похитить просто потому, что ему было лень идти пешком…

О том, что она ни разу за эти дни Странника не видела, Кёко умолчала. Откровенно говоря, её уже давно стали посещать мысли, не предпочёл ли Странник завершить их обучение досрочно и сбежать, заодно прихватив с собой Кусанаги-но цуруги. Но раз он не оставил её тогда в замке Такэда, то с чего ему бросать её сейчас? Да и его цукумогами был по-прежнему при ней – этот витражный мотылёк с трещиной поперёк крыла, из-за которой он теперь не мог летать и лишь отчаянно цеплялся Кёко за воротник.

Если бы не это, ситуация и впрямь выглядела бы тревожной. Странник её ещё никогда так надолго не оставлял. Они договорились, что пробудут здесь не дольше пяти дней, а значит, бояться нечего – чары Странника заставляют людей забыть, кто он такой, только на девятый.

«Времени навалом, даже если расследование и затянется. Странник придёт… Наверняка он уже здесь!»

На улицу Кёко только через служебный вход выходить разрешали, а вот на первый этаж с гостевыми залами, концертами и празднествами толком не пускали, мол, «слишком неопытна и чудна́, чтоб показываться людям». Поэтому, там ли Странник, Кёко не ведала, но надеялась. И испытывала при мысли о нём нечто похожее на чувства, с какими вспоминала о доме.

Скучала сильно.

«Зато Мио теперь тоже здесь».

Ещё и бодрая, абсолютно выздоровевшая за те пару дней, которые они не виделись. Впервые в жизни её присутствие бодрило, ведь в одиночку Кёко так до сих пор и не приблизилась к разгадке мононоке.

– Раньше тебе не было дела до наших со Странником расследований, – заметила Кёко, однако достаточно резко, когда ей надоело слушать стенания Мио и такие упрёки, как будто Странник действительно подписал с хозяйкой Ёсино настоящий контракт. – Ты даже в изгнании проклятого монаха не участвовала, смотрела с крыши пагоды и смеялась, когда у меня кровь из ушей пошла от колокольного звона и я оглохла на неделю. Ходишь за нами хвостом – уж извини за выражение, – но никакой пользы не приносишь. Я так понимаю, тебя волнует лишь то, что может оказаться для нас смертельным, дабы продолжалась летопись для твоей госпожи… Так вот, сообщаю: бордель – это не смертельно! По крайней мере, не смертельнее, чем все прочие места, где обитают мононоке.

– Может быть, и не смертельно, но всё ещё ужасно! – зашипела на неё Мио, распушив на боках шерсть и свесившись с перил. – Ты пятнаешь честь моей Когохэйки! Своим пребыванием здесь ты её позоришь!

– И каким же образом это её позорит? – нахмурилась Кёко. – Не знала, что императрицу кошек, которая людьми потчевать любит и не ведает даже о разделении онсена на мужской и женский, можно смутить упоминанием продажной любви. В таком случае просто вычеркни его из своих хроник, и всё. Давай назовём это «домом свиданий». Такие, кстати, в Симабаре тоже есть. Правда, чем отличаются – не знаю…

– Ничем не отличаются, всё гнусь и людская порочность! Не было бы такой катастрофы, не будь ты… – Мио прервала свою гневную тираду на полуслове и тряхнула всей задней половиной тела за неимением хвоста. – У тебя есть десять минут, чтобы собрать свои вещи, пока я сама не схватила тебя зубами за шкирку и не выволокла отсюда!

– Да что с тобой такое?! – на сей раз Кёко и сама закричала слишком громко. Ох, упаси ками кто увидит, что она с кошкой болтает, будто то человек! Даже оммёдзи не поняли бы такого, не то что малообразованные служанки. – Знаешь что, Мио?.. Довольно! Мне пора возвращаться.

– Ты никуда не пойдёшь!

– Ещё как пойду. Ты мне не нянька!

И, сделав шаг за порог отодвинутой двери, Кёко с хлопком закрыла её прямо перед чёрной, точно обугленной мордой, ощеренной и нахальной.

– Ишь, чего удумала, – ворчала Кёко, подбирая с пола все принадлежности и таз для умывания Такао-даю, которая, наверное, уже бесилась из-за её опоздания. – Командовать ещё мной будет, шерстяной комок! Как на мою циновку мочиться, так это она первая, а как помочь нормально или, по крайней мере, не мешать… Вот же, ещё и вода в тазу уже остыла!

Кёко перехватила таз одной рукой, а другой потянула за дверь дальней комнаты в конце коридора, где, помнилось ей, стояли две дубовые бочки, в одной из которых снег топился для мойки, а в другой – для приготовления пищи. Дверь, однако, не поддалась. Тогда Кёко поставила таз себе в ноги и попробовала обеими руками. Снова ничего. Закрыто. Она нахмурилась, наклонилась к расщелине между сёдзи и прислушалась к скрипку.

«Крап-крап-крап», – доносилось из комнаты и вправду нечто похожее на капание воды, как если бы кто-то вентиль до конца не прокрутил. Вместе с тем что-то скреблось и булькало. Кёко уже догадывалась, что перепутала комнаты и даже коридоры – нет здесь никаких бочек, – но вместо того, чтобы расстраиваться, наоборот, воодушевилась.

«Что за звук? Что за шаги? Там кто-то ходит», – убедилась Кёко, когда сквозь щель у пола ей на носки пролилась зыбкая тень и тут же убежала.

А затем на той стороне раздался сдавленный кашель.

Кёко подняла руку, чтобы осторожно постучать, и тут же закричала. Бамбуковая трость яритэ не просто хлестала, а жалила, и тыльная сторона ладони Кёко тут же алым вспыхнула. Затем заболела спина между лопаток – следующий удар яритэ прилетел прямо по хребту.

– Ты чего нос свой суёшь в чужие спальни? Разобралась с кошкой? Почему твоя госпожа всё ещё без горячей воды?!

Кёко не позволила себе выдать, насколько ей было больно, чтобы не доставлять яритэ лишнее удовольствие от работы, которой она и так слишком наслаждалась. Кёко молча подняла кадку и, украдкой взглянув на дверь, чтобы запомнить её расположение и вернуться позже, понеслась прочь мимо других синдзо и камуро, многозначительно притихших.

Продвижению в расследовании дотошный надзор яритэ и насторожённое отношение других служанок явно не способствовали. Кёко ещё в первый день заметила, сколь напряжённая атмосфера в «Бэнтэн» царит – порождённая не то мононоке, не то распрями, которые всегда змеились там, где под одной крышей собиралось слишком много женщин. Совсем молоденькие девочки вздрагивали от каждого шороха и, шепча молитвы, хватались за тканевые мешочки-омамори под запа́хом кимоно, купленные и освещённые в храмах. Те, что постарше и посноровистее, предпочитали занимать беспокойный ум ручным трудом, но всё равно исходили холодным по́том и нечаянно прокалывали себе пальцы иголкой, когда шили. Никто, кроме Аяхи, не садился с Кёко рядом во время обеда, даже когда она во всеуслышание объявила, что не прочь разделить с желающими бенто[34], если кто-то любит корни лотоса и запечённых осьминожек. После же ни у кого попросту не было на неё времени: днём служанки «Бэнтэн» готовились к ночи, а ночью – пытались дожить до дня. Никаких смен не было, графика тоже: ты работала тогда, когда была нужна своей госпоже, и отдыхала урывками, когда отдыхала она. Основную часть времени дом раскачивался на волнах неуёмной Симабары, как переполненный корабль, и свободных рук постоянно не хватало. При этом Кёко стала замечать, что в «Бэнтэн» полно пустующих комнат – та странная с подозрительными звуками тоже оказалась ничейной, когда Кёко, прокравшись мимо яритэ, снова туда пришла. Дверь на сей раз была незаперта. Только неаккуратно застеленный футон с красными, плохо застиранными разводами лежал под открытым настежь окном – и несколько увядших цветочных лепестков, тоже красных, рядом.

* * *

Напряжение, бурлящее в «Бэнтэн», достигло своего апогея на третью ночь. Вернее, то было почти утро, такое холодное и чёрное из-за снежных облаков, что и впрямь за ночь сошло бы. Первое, что поняла Кёко, едва распахнув глаза: ей снова не удастся поспать хотя бы пять заслуженных часов. Второе – всё потому, что кто-то за стеной душераздирающе вопит.

Так могли вопить только жертвы мононоке.

К тому, что за эти дни к их списку прибавится по крайней мере ещё одна, Кёко была готова с самого начала и в какой-то мере в глубине души даже надеялась (это здорово помогло бы ей в расследовании). Она даже свой зачарованный оби с бубенцами тайком в спальню Такао-даю протащила и, едва проснувшись, тут же перекинула его через плечо, как походный узелок. Бумажные талисманы – «Покой», «Оцепенение», «Сон», «Неуязвимость» – лежали под подушкой. Кёко хоть и спросонья, но тут же ловко выдернула нужные, смахнула с лица всклоченные волосы и бросилась на зов.

Вместе с ней это, судя по всему, сделал весь «Бэнтэн»: Кёко пришлось протискиваться через заспанных юдзё, многие из которых примчались от клиентов практически нагими. Спальня дзёро[35], где перед входом все собрались, была лишь на четверть такой же роскошной, как у Такао-даю. Впрочем, её владелица и сама уступала той в красоте и утончённости. Возрастом дзёро уже достигла лет двадцати пяти, что было большой редкостью для представительниц её профессии. Длинные и струящиеся волосы цвета корицы спутались у щёк, маленькие тёмные глаза в обрамлении крашеных ресниц смотрелись непропорционально на крупном лице с толстыми губами. Грудь её была такой же – Кёко заметила это, потому что дзёро даже не удосужилась запахнуть ворот кимоно. Рядом с ней отдыхал юноша, ещё почти мальчишка, кудрявый и светлокожий, явно чужестранец. Должно быть, он перебрал вина, потому что плохо соображал и постоянно тёр глаза, пока дзёро уже несколько минут кричала.

– Голова, голова! Оторванная голова!

Даже Такао-даю после целой токкури саке пробудилась, прибежала прямо в муслиновом чёрном халате и вместе с остальными судачащими таращилась на скулящую девицу, тычущую пальцем куда-то себе в лоб.

– Вот тут, вот тут она сидела! Прям на мне!

– Кто? Кто? – Кёко не сразу заметила госпожу Ёсино. Сначала почувствовала запах табака – более едкий и горький, чем у Странника, похожий на обычный костровый дым, – а уже затем увидела, как она, растолкав своих подопечных локтями, присаживается рядом с дзёро и берёт её за плечи. – Кто здесь был, Хэйтаро?

– Оторванная голова! – продолжала повторять она. – Женская со звериной пастью! Шагала на волосах вместо ног, спустилась прямо с потолка, а потом начала смеяться и моё лицо вылизывать! Я не могла пошевелиться от страха, тело не слушалось, будто лёд кан-но ири сковал. Клянусь, госпожа, здесь правда было чудовище! Пожалуйста, пожалуйста, защитите меня! Не дайте мононоке меня забрать! Пусть клиентов лучше моих берёт. Только не меня!

Кёко сощурилась, а госпожа принялась цокать языком и наглаживать несчастную дзёро по спине, приобняв, как родную дочь. Только в выражении лица при этом ни намёка на нежность не мелькнуло – скорее, хозяйская досада: как не вовремя с захворавшим питомцем приходится возиться. Кёко же озадачилась: «Оторванная голова? Но разве Ёсино не говорила, что мононоке – ноппэрапон?»

Это могло только две вещи означать: либо Ёсино ошиблась (считай, соврала), либо…

– Я не думаю, что это был мононоке.

В комнате стоял такой гвалт от женщин, которые зарёванную дзёро рвались утешить, что Ёсино довольно скоро не выдержала и выгнала их прочь вместе с фыркающей, вечно недовольной яритэ. Та причитала, что надо вести себя потише, не вопить, даже если призраки прямо под кожу лезут, ведь «много клиентов осталось на ночь в “Бэнтэн”, услышали небось тоже, сейчас понесутся новые сплетни!».

В конце концов в комнате, помимо дзёро и её молодого клиента, остались только сама Ёсино, Кёко и Такао-даю – последнюю попросили задержаться, чтобы не было так подозрительно, что задержалась Кёко.

– Если бы это правда был мононоке, то один из вас был бы уже мёртв. Вероятнее всего, он, – Кёко кивнула на полураздетого юношу, который, бормоча извинения на их ломаном языке, быстро завязывал штаны. – А ещё…

Она коротко перечислила несколько примет, обычно следующих за любым мстительным духом, как засуха следует за зноем: запах сырости и разложения, словно даже не ты на кладбище пришёл, а кладбище пришло к тебе; холодный воздух, почти стужа, но не зимняя, нет, а тоже замогильная; следы от рук и ног, лап и хвостов, чего-то на стенах и даже потолке; и, главное, опасность, которую оммёдзи чуют, как волки – раненую дичь. Кёко тоже учуять старалась, медленно покрытые лаком ширмы и тансу несколько раз обошла. Вынюхивала, чуть ли носом по ним водила, прочертила пальцем каждый шов в полу, надеясь, что где-то да испачкается в запёкшейся крови, смоле или липкой грязи.

И ничего не нашла.

Если и пахло чем-то, то только благовониями, которые перебьют всё на свете, и немножечко вином, собравшимся в лужицу возле опрокинутого сосуда. Кёко понюхала его тоже и, совершенно несведущая в алкоголе, не смогла разобрать, свежее оно или испорченное, нет ли там какой-нибудь примеси. Впрочем, было достаточно и того, что сосуд вмещал в себя порядка литра, а пролилось совсем ничего.

«Значит, остальное выпили…»

А когда живёшь под прицелом мстительного духа, видеть всякое по ночам, напившись, вполне закономерно.

Госпожа Ёсино тоже наверняка о том подумала, покосилась на сосуд и гладить дзёро перестала.

– Я заболею? Я заболею? – бормотала дзёро, обхватив себя руками. Раздетая по пояс и раскачивающаяся назад-вперёд, она и впрямь на больную походила, но отнюдь не телом. – Теперь я точно подхвачу хворобу, да, тётушка? Может быть, я уже больна?

Ёсино покачала головой, велела ей укрыться одеялом и постараться вновь заснуть, а Такао-даю попросила разок снизойти до роли синдзо и сходить на кухню, чтобы принести горячий чай с сушёной валерьяной. Плохо говорящего на местном языке юношу яритэ любезно подхватила под руку и повела вниз, как только Ёсино выставила его за дверь.

– С чего ваша дзёро решила, что должна непременно заболеть? – спросила у неё Кёко, выйдя следом после того, как дзёро наконец-то успокоилась. Для этого Кёко ещё несколькими защитными талисманами пришлось пожертвовать, наклеив их на дверь – по-другому дзёро отказывалась прекращать истерику и причитала, что вот-вот умрёт. – Встреча с мононоке или любым другим духом вовсе не предполагает, что вы обязательно подхватите душевный или любой другой недуг. Это случается лишь в случае одержимости или если позволить мононоке к себе «пристать» и питаться вашей ки…

– Бедняжка просто не в себе, как и многие здесь, из-за присутствия сверхъестественного духа, – ответила Ёсино вежливо, но сухо. – Надеюсь, ваш учитель скоро поймёт, где его место, и признает, что чем раньше вы проведёте обряд изгнания, тем быстрее всем здесь станет лучше.

– Простите?.. Вы сейчас звучали крайне неуважительно…

– Работа оммёдзи не так сложна, как это воспевается в театре и легендах. Любой, тоже имея особый короб или меч, мог бы обойтись без вашей помощи. Готова поспорить, вам двоим просто понравилось здесь. Ты и впрямь неплохо справляешься с моей таю, а твой учитель – с клиентами…

– Простите?! – снова переспросила Кёко и опять же не удостоилась ответа.

– …Если захотите, вы оба даже можете остаться. Вовсе не обязательно притворяться, что до сих пор мононоке ищете. Просто работайте, как все, и будьте как все. Неужели это так ужасно?

И Ёсино пустила ей в лицо струю белёсого удушливого дыма, а затем, не дождавшись, пока она откашляется, вернулась в спальню дзёро и захлопнула фусума. Наверняка не столько для того, чтоб присмотреть за напуганной бедняжкой, сколько для того, чтоб эффектно закончить их с Кёко разговор.

Если прежде Кёко двигало чистое любопытство и упорство ученицы, которая мечтает превзойти своего учителя, то с этой минуты её движущей силой стала ещё и злость. Подобное пренебрежение оммёдо было страшнее даже самой лютой брани.

«Да как она посмела говорить такое об учителе!.. И обо мне!»

Кёко словно открыла в себе потайной источник ки, столько энергии ей вдруг гнев придал, даже цукумогами, сидящий у неё под воротником, вылез и принялся успокаивающе гладить её плоским крылышком по щеке.

Вернувшись в постель, она ворочалась с боку на бок ещё целый час, не в силах уснуть, и с закрытыми глазами дожидалась рассвета и возвращения Такао-даю, которая осталась вместе с хозяйкой у дзёро. В дополнение ко всем последним событиям, которые и без того будоражили, под окнами буянил какой-то мужчина, должно быть, пьяный. Кёко разобрала только, как он кличет без перерыва: «Такао! Такао!» – и, посочувствовав очередному безответно влюблённому, перевернулась на другой бок.

Лишь в час Тигра[36] веселье в Симабаре всегда шло на убыль и становилось тихо. Кёко, привыкшая к безмолвию ночного леса, где они со Странником останавливались на ночлег до наступления холодов, по этой тишине скучала. Потому хоть и не могла уснуть, но наслаждалась, а заодно причёсывала мысли, пребывающие в полной неразберихе.

Цок. Цок. Цок.

Скрип. Скрип. Скрип.

Кёко не стала сразу размыкать веки, решила подождать, пока источник звука подберётся к ней поближе, а пальцы тем временем запустила под циновку, ища свой зачарованный пояс и извещающие о любом зле бубенцы. Хоть те и оставались немы, она сжала бумажный талисман. Стараясь лежать неподвижно, принюхалась к воздуху, но благовония заглушали все посторонние запахи (если они здесь были) в один душно-сладкий котёл. Тогда Кёко обратилась в слух и осязание. Такао-даю ещё не возвращалась и уж точно не ходила по полу так, будто резала лезвиями деревянные доски. Фусума она точно закрыла за собой, а из окна не дуло – его Кёко закрыла тоже, чтоб сохранить тепло после прогоревшей весь вечер ирори. Значит, в комнату было не войти, не выйти из неё.

Это точно был не человек.

Скрип.

Кёко распахнула глаза.

Как и говорила дзёро, оно спустилось с потолка. Должно быть, как-то просочилось между плиточными изразцами, которыми тот был выложен, или через отверстие между дверными перекладинами, надорвав где-нибудь бумагу. То существу труда бы точно не составило, когти у него были острее катаны, отливали в темноте металлическим блеском и бряцали о балку, по которой оно карабкалось. Косматое, круглое, как шар, странно виляющее вправо и влево всем туловищем, но ни ног, ни рук не имеющее – вообще никаких конечностей! Только чёрные патлы и что-то поверх, как покров из серебристой, полупрозрачной кожи с волочащимся белоснежным шлейфом позади.

«Голова! Действительно голова!»

Она наконец-то спрыгнула вниз, закрутилась волчком и, не страшась Кёко и её протянутого талисмана с возбуждённо звенящим цукумогами, предупреждающе пересевшим на её запястье, подобралась к циновке.

Белый шлейф растянулся по полу и упал. Оттуда, где чернота и серая кожа расползались, на Кёко воззрились два разноцветных светящихся глаза – жёлтый и голубой.

– Кхе, кхе!

На циновку Кёко посыпались ошметки паутины и пыль, похожая на угольную крошку, а затем на колени ей прилетел склизкий и слюнявый комок, сбитый из первого, второго и нечаянно проглоченной во время умывания шерсти.

– Подавилась, – прохрипела Мио и выплюнула ещё один такой.

Кёко терпеливо молчала, пока она не закончила кряхтеть и приводить себя в порядок. Она как раз успела за это время отдышаться и схватить за шиворот своё сердцебиение, умчавшееся вскачь, а оправившись, сказала:

– Так это ты та «волосатая голова», которая дзёро с клиентом напугала?

– Я комнаты перепутала! – ответила Мио в своё оправдание, всё ещё фыркая и стряхивая весь тот мусор, который успела нацепить на себя, пока пробиралась откуда-то с крыши по балкам. – Решила, это ты там в обнимку с проходимцем лежишь…

– Я?! Ты меня искала? Зачем?

– Слышала накануне звуки из дома странные, будто калечат кого-то. Подумала, вдруг тебя? Ты ведь не занималась здесь ничем таким, правда? То, что калечение напоминает, г-хм, но им не является. Прошу, скажи, что нет!

Она наступила Кёко на грудь тяжёлыми лапами с торчащими во все стороны коготками, приставив свой мокрый нос к её сухому, и Кёко едва совладала с желанием подразниться и попритворничать, но побоялась, что Мио тогда точно обратится кайбё и в зубах утащит её из «Бэнтэн». Привычка хранительницы Высочайшего ларца вечно мозолить ей глаза действовала на нервы, но уже становилась обыденностью. Кёко не знала, как прогнать Мио в этот раз, и не успела придумать ничего дельного. Всё её внимание вдруг запуталось в складках белой простыни, которую притащила и бросила Мио, растянув по полу.

Льняная ткань, повидавшая многое и обзаведшаяся множеством катышков, скребла пальцы, как наждак. Багряные пятна, явно свежие, которые ещё не успели потемнеть и покрыться коркой, расходились от центра к уголкам, крупные и с маленькими вкраплениями, похожими на брызги.

«Прямо как та простынь в пустой комнате, откуда доносились странные звуки. Только эту не успели застирать…»

Кёко не стала их слишком близко к лицу подносить, но издали понюхала.

Запах крови оммёдзи не спутает ни с чем.

– Где ты это взяла?

– В одной из спален, пока твою найти пыталась. Решила, тебе будет интересно взглянуть, насколько редко в «Бэнтэн» постельное белье стирают. А ты ещё спишь точно на таком же!

Кёко не понимала, издевается Мио или же правда не понимает важности своей находки. Вероятно, ей было попросту плевать на расследование. Все эти месяцы её интересовало что-то другое, что, как любая правда, было зарыто где-то посередине – между мононоке и Кёко. Она наспех скомкала простыню и подмяла под свою, когда услышала за фусума плывущие, характерные лишь для одной женщины в «Бэнтэн» шаги.

– Прячься!

Хвоста у Мио не было, так что Кёко дёрнула её за уши с красными кисточками. Та зашипела, но послушно юркнула под одеяло, которое Кёко с краю приподняла. Такао-даю прошествовала мимо, не глядя, зашла за ширму, опустилась на циновку и, осушив половину оставшейся с вечера токкури – Кёко уже хорошо запомнила звук её жадных, прерывистых глотков, – очень быстро засопела. Только пробормотала, когда укладывалась:

– Чокнутые. Вокруг меня одни чокнутые. Оторванная голова, как же… Будто она не знает!

Кёко лежала молча ещё несколько минут после, дожидаясь, когда Такао-даю точно-точно уснёт, глубоко и крепко. Мио копошилась где-то между её лодыжек, шерсть щекотала босые ступни, и под одеялом сделалось жарко и тесно. Кёко ойкнула и снова приподняла одеяло, чтобы разноглазая морда выглянула на свет, когда один из острых коготков цапнул её за ляжку.

– Где Странник?! – раздражённо спросила Мио.

– Не знаю, – ответила Кёко, морщась и потирая царапину. – Мы разделились почти сразу же, как пришли в «Бэнтэн».

– Для чего?

– Во-первых, он не очень-то смахивает на ойран или синдзо, и это в таком месте большая проблема. Во-вторых… У нас спор. Мне нужно узнать за оставшиеся три дня больше, чем узнает он. Если не будешь ныть и поможешь, обещаю больше не кормить тебя редиской.

Мио снова завертелась, поцарапала Кёко ещё кое-где, отчего та едва не запищала и не вытолкнула её с циновки ногой.

– Что у вас за развлечения такие – на собственную жизнь спорить?! Это же мононоке! Просто играть в кицунэ-кён[37] не пробовали?!

Кёко придавила её рукой, чтоб замолкла, перестала возиться и постаралась заснуть. Мио ничего не оставалось, кроме как свернуться там же, у неё в ногах, калачиком, и вместе они стали ждать начала четвёртого дня.

* * *

Тот, несмотря на возложенные на него надежды, толком ничего им обеим не принёс. Кёко промаялась с обычной работой и Мио до самого вечера. Но больше, конечно же, с Мио. Той доставляло изощрённое удовольствие носиться по коридорам между ног юдзё и, едва кто-то из них успевал закричать, прятаться где-нибудь под полом или на балках, доводя тем самым до нервного срыва яритэ, бегающую за ней по «Бэнтэн» с бамбуковой тростью и прытью, какую обычно не ждёшь от женщины её тучной комплекции. На просьбу заняться чем-нибудь полезным, раз она так хочет, чтоб они трое поскорее покинули «Бэнтэн», Мио пообещала «притащить ещё грязных простыней, правда, не факт, что там будет именно кровь». Кёко оставлять в покое она явно не собиралась, из-за чего та с трудом пережила четвёртый день.

Под его конец кое-что интересное всё же случилось.

– Я такая красивая, – бормотала Такао-даю во сне. – Я не заслуживаю быть такой красивой…

Кёко скривилась, подобрала с пола очередную пустую токкури, оставшуюся от визита последнего клиента, и тихонько покинула спальню. Красивая Такао-даю с задранным до живота кимоно и с размазанной по лицу пудрой захрапела ей вслед, совершенно равнодушная к лучу солнечного света, случайно впущенному Кёко из-за дверей.

Незадолго до этого она всё-таки нарушила завет Странника не спрашивать никого о мононоке напрямую и предприняла попытку. Но как и следовало ожидать, ничего не добилась – ойран на неё только шикали, веля не кликать беду и захлопнуть рот, а синдзо убегали. Чтобы снова бесцельно не бродить по борделю, заглядывая в подозрительно пустые комнаты, и не нюхать воздух, пытаясь учуять кровь, Кёко решила подвести итоги и, возможно, отыскать Странника и сдаться. Он-то наверняка достиг гораздо больших успехов в расследовании! По крайней мере, в той его области, где требовалась скрытность: Кёко несколько раз находила его талисманы с тёмно-красным цветком на дверных косяках и под потолком, которые она однозначно не клеила и даже не имела в своих запасах («Как он вообще дотуда достал?! Прыгал, что ли?»). Значит, Странник тоже был здесь и всё исследовал – и, в отличие от неё, что-то наверняка нашёл. Иначе это давно обнаружила бы Кёко.

«Мононоке убивает с короткими промежутками примерно в одну неделю», – пометила Кёко на дощечке, отломанной от рассохшегося ящика из кладовой, поскольку выдать какие-либо принадлежности для письма, кроме старой, погрызенной кем-то кисточки, ей отказались. Там же, среди коробок, Кёко и спряталась, подпёрла спиной один из шкафов, на котором дозревали связки хурмы, источающие сладкий медовый аромат. На одном фрукте и офуда колыхался тот самый, необычный офуда Странника, которого ещё вчера тут не было. Цветочный узор на нём словно её дразнил, напоминал, как сильно она отстала. Кёко косилась на него недовольно, но продолжала писать: «Первое убийство в начале декабря, второе – в десятых числах… Пятое совсем недавно, за день до нашего со Странником прибытия. Скоро будет шестое?»

Она зло кинула кисточку себе в ноги, ибо на этом её знания о мононоке закончились. Для необъяснимых зацепок же – «Много благовоний. Много лекарственных бальзамов. Запертая в комнате служанка, которая потом исчезла. Застиранная кровь на футоне» – места много не требовалось, всё уложилось буквально в пару строчек, и больше половины дощечки осталось пустой.

– А ты чего подсматриваешь? – спросила Кёко у витражного мотылька. Она настолько привыкла к тому, что он шуршит где-то у неё под воротником, что уже даже почти не обращала внимания, когда с её плеча, любопытствуя, наклонялся. – Для хозяина своего шпионишь, а? Разве это честно?

Как и ожидалось, цукумогами ничего ей не сказал. Только нарисованное лицо между крыльев будто стало выглядеть как-то насмешливо. Кёко в отместку пощекотала ногтем то местечко под его трещиной, которое про себя звала «стеклянным пузиком», и улыбнулась, слушая звон, в котором угадывалось недовольство.

Мио, примостившаяся в плетёную корзину с яблоками неподалёку, подняла голову.

– А этот пенёк давно здесь стоит?

– Кто?

– Ива, – раздалось с порога каморки. – Ива.

Аояги и вправду замерла в дверях, переодетая из своего многослойного кимоно, слишком уж приметного, в рабочий наряд-каппоги, и поставила перед Кёко деревянную миску уже очищенного, замоченного и оттого налившегося краснотой физалиса, а затем медленно поклонилась.

«Точно, – вспомнила Кёко растерянно. – Такао-даю же велела физалис засолить! Совсем забыла. Но…»

Рукой она нырнула в свой рукав, пошарила там пальцами, ища мягкий и бархатный ивовый лепесток, который после того, как Аояги ещё вчера ночной горшок таю почистила, однозначно не доставала больше.

– Ива. Ива, – сказала та легко и по-доброму, как говорила обычно.

Но отнюдь не как обычно она себя вела. Самостоятельно.

– Вот бы мне тоже духа-служку иметь, – вздохнула Мио завистливо. – Что? Что у тебя с лицом? Надоел тебе сикигами, так отдай мне!

– Нет-нет, – забормотала Кёко растерянно. – Не в этом дело. Просто я не приказывала ничего Аояги, она как будто…

– Дрянная, поганая, испорченная девчонка! Такая же, как твоя госпожа!

– О-ой, – с неуместным весельем протянула Мио, навострив уши. – Кажется, кого-то наказывают.

Кёко уронила с коленей дощечку и чуть не смахнула с плеча витражного мотылька, но вовремя удержала последнего за целёхонькое крыло, когда ноги понесли её на крик.

Кричали в «Бэнтэн», однако, часто. Так же часто Кёко видела, как младшие камуро одёргивают рукава и прячут запястья, синие, каким у Кёко до сих пор было бедро под дзюбаном после удара кочергой. Порой она слышала из-за угла шум, звонкий и хлёсткий, как будто стегают коня, и терпение её мало-помалу достигало предела. Как переполненный сосуд, оно лопнуло, когда обычный крик превратился в надрывный вой. Кёко быстро нашла его источник – из той комнаты врассыпную бежали синдзо, а Кёко просто шла против течения, пока не оказалась там, где нужно.

– Глупая, несносная, безмозглая девка! Был бы у тебя язык, давно бы бросили подыхать в канаву. Нет в тебе иной ценности, кроме твоего молчания, так ты всё равно нашла, чем хозяйке насолить! Что тебе госпожа Ёсино говорила?! Что? Ах, ты ведь не можешь повторить, точно. Тогда кричи! Это у тебя хорошо получается.

Яритэ – бывшая проститутка «Бэнтэна» преклонных лет, когда уже нужно своё здоровье беречь, а не портить чужое, – Кёко с самого начала не понравилась. И вовсе не потому, что ударила её раз-другой то кочергой, то этой самой бамбуковой тростью, которой теперь избивала съёжившуюся на полу Аяху. Яритэ ругалась на всех постоянно и так же постоянно трепала языком с лысыми гю и любила нагрузить камуро тяжёлой работой вроде таскания вёдер, прекрасно зная, что им не хватит силы даже одно поднять. Особенное наслаждение ей доставляло измываться над теми, кого только-только выкупили у родителей и кто был настолько мал, что постоянно плакал и до сих пор сосал большой палец во сне.

Так что это был не первый раз, когда Кёко с этой женщиной сцепилась. Но впервые она не ограничилась словами: подлетела, выхватила у неё из рук бамбуковую трость, от хлёстких ударов которой в ушах звенело не меньше, чем от крика, и замахнулась на неё. Яритэ тут же взвизгнула тоже, закрылась руками… Но Кёко сдержалась. С трудом.

Одним махом она сломала пополам трость о колено.

– Невозможно! Это же бамбук! Твои руки, – выдохнула яритэ с ужасом от того, что у Кёко вообще-то вызывало гордость, – сильные, как у мужика!

– Да, потому что я оммёдзи, сражаюсь с мононоке и неплохо владею мечом. Может, показать? – ответила она так, как не помнила, чтобы отвечала кому-либо в жизни. Дерзко. Так же дерзко из её испещрённых мелкими шрамами пальцев посыпалась бамбуковая стружка на идеально подметённый и вымытый пол.

Яритэ промолчала, но в своём уродливом от бесплодного гнева лице ничуть не переменилась, а потому не дала Кёко поводов думать, что прежде та не знала о её истинной цели в «Бэнтэне».

«Нет-нет, все они прекрасно знали с самого начала! Все работницы, не только Такао-даю. Ох уж эта Ёсино… Всех предупредила».

Кёко оглянулась на дверь, из-за косяков которой на неё таращилась дюжина испуганных глаз, словно маленькие синички в скворечник заглядывали.

«Так они поэтому от меня шарахались? Для чего их вообще предупреждать нужно было, если только не для того, чтобы не взболтнули лишнего и не рассказали правду?»

– Надо было сделать так с самого начала, – хмыкнула Кёко себе под нос, стряхивая с ладоней щепки.

Комната, где камуро обычно сбивались в стайку вокруг очага и штопали одежды старших сестёр, сейчас больше напоминала пыточную, устеленная иголками и осколками фарфора (должно быть, они чаёвничали, когда разъярённая яритэ сюда влетела). Аяха калачиком лежала на полу, обхватив себя руками и придерживая развязанное кимоно, сползающее со спины там, куда метили удары трости. Тонкие длинные полосы налились фиолетово-багровым, перечёркивая острый позвоночник, как засечки на стволе. Её причёска разметалась, скрыла зарёванное красное лицо. Столько слёз уже натекло, что они собрались у Аяхи на подбородке и капали на ворох снятых одежд.

Когда яритэ осторожно, на цыпочках обошла Кёко по дуге и, грозя ей тётушкой Ёсино, выскочила за дверь, Кёко закрыла за ней фусума, подошла к избитой камуро и, присев рядом, тронула её разгорячённую и воспалённую спину. Та тут же отмерла.

И вдруг кинулась к очагу.

– Аяха, стой!

Высокий и круглый хибати[38] из латуни, передвинутый из центра комнаты к углу, трещал, пережёвывая недавно скормленные ему кедровые поленья. Огонь чихнул и плюнул оранжевыми искрами прямо Аяхе в рукава, проглатывая её всунутые в очаг руки до запястий. Кёко не успела помешать. Когда она схватила Аяху за край кимоно и с силой откинула назад, пламя уже слизало с нежной девичьей кожи первый слой и отметило её пятнистыми ожогами, в центре которых зрели волдыри. Даже ногти у Аяхи почернели: она зарылась ими в золу, несколько секунд копошилась там, стискивая зубы, будто искала само сердце хибати, и действительно выдернула нечто наружу, отобрав у огня.

Пламя чихнуло снова, и треск его затих. То, что оно жевало, было вовсе не поленьями.

– Аяха, что ты наделала?! Идзанами-но микото… Где вода? Где масло? Я сейчас! Подожди!

Кёко заметалась по комнате. Аяха же выронила странную круглую головёшку и согнулась пополам. Руки её будто в киноварь опустили – красные-красные! Едва ли такую красноту можно было умалить рапсовым маслом, половину которого Кёко опрокинула на вздутую кожу сразу же, как отыскала бронзовый чан.

– Так, сейчас я найду что-нибудь получше. Сиди, просто сиди и не двигайся!

Аяха промычала в ответ, глотая новые слёзы. Коротенький указательный палец, почерневший от угля до самой лунки ногтя, указал в сторону швейного тансу. Кёко рванула к нему и принялась поочерёдно выдвигать и переворачивать полочки. Там, полагала она, прислуга хранит иголки, спицы и нитки для шитья, но выяснилось, что в самом нижнем отделении в рядок также стояли баночки мази.

– Нашла! Несу!

Жёлто-горчичная, с этикеткой, где вместо названия – состав: красная марь, цветы аллиума, корень нарцисса, рисовая мука, сок палисандра… Пахло один в один как из шкатулок Такао-даю, которые Кёко тайком, пока та спала, обыскивала. Даже соскребла тогда чуть-чуть в мешочек, чтоб отнести к аптекарю и расспросить, но позже вспомнила, что ни аптек, ни аптекарей в весёлом квартале не водилось – болезни и лекарства, очевидно, недостаточно весёлыми считались. Впервые жалея (немного), что она так и не стала женой Юроичи Якумото, Кёко могла сказать о бальзаме лишь то, что пахнет он горько и травянисто, как землица с болот или зелёное поле после дождя. На ощупь же мазь походила на подмёрзшую слизь.

«Для чего им так много лекарств? На полке банок семь, если не больше. Неужто шитьё тут настолько травмоопасное? Интересно, а в других шкафах тоже такие есть? Как я не заметила…»

Стон Аяхи напомнил Кёко, что поразмыслить об этом можно и потом. Она задвинула шкафчик, вернулась к ней и, быстро откупорив стеклянную баночку – стекло дорогое, перламутровое, – подчерпнула двумя пальцами желтоватый сгусток.

– Потерпи.

Аяха не дёргалась, но шипела прямо как Мио, когда Кёко покрывала тонким слоем её ожоги, тянущиеся от самых кончиков пальцев и до кистей. Особенно пострадали ладони, которыми Аяха за раскалённую головешку хваталась. Та брякнула у Кёко в ногах, когда она гладила другой рукой Аяху по макушке, приводя в порядок её волосы. Затем Кёко помогла ей подвязать кимоно тонким пояском, чтобы прикрыть голую спину, которой тоже наверняка было больно; Аяха вздрагивала, сутулилась, даже когда Кёко просто дышала на неё.

– Тише, тише. Всё заживёт. Вот, смотри, у меня на ладонях тоже есть шрамы… Через пару месяцев поблёкнут, а через год-другой и вовсе незаметными станут. Правда, стоило ли оно того?.. Ради чего ты это всё, глупая?

Что именно Кёко держит в руках, подобрав с пола, она поняла не сразу. Сначала покрутила головёшку, поскребла ноготком, пока Аяха, слегка покачиваясь, держала обмазанные руки на весу. Под натиском ногтя с головешки наконец-то слезла чернота, и Кёко хорошенько почистила вещицу, почти безупречно круглую, но с какими-то отростками под низом, похожими на лягушачьи лапки.

«Так это и есть лягушка!» – озарило Кёко, когда она, поскребя ещё немного, разглядела два треугольных глаза и широкий рот, похожий на улыбку, что называется от уха до уха. Неровная, явно неумелая резьба на брюшке закоптилась, иероглифы читались, но с трудом. То было имя – Датэ Цунамунэ.

– Это твоё? – спросила Кёко Аяху, притихшую и бледную. Та покачала головой. Это озадачило Кёко ещё больше: кто станет лезть в огонь за чужим добром? ещё вдобавок и ненужным, раз Аяха даже не пытается забрать её себе. Тем не менее была готова стерпеть любое наказание – и даже сгореть заживо.

«Должно быть, поэтому яритэ так разозлилась», – догадалась Кёко. Ей живо представилось, как та выхватывает у Аяхи лягушку и бросает её в печь, а затем хватается за бамбуковую трость для «воспитания».

Однако ничего ценного в лягушке не было – уж Кёко, натасканная различать драгоценности своей семьи и распроданными богатствами Хакуро, точно бы что-то заметила. Дерево, из которого вырезана фигурка, самое обычное было, возможно, сакаки. Да и резьба совсем не искусная – изготавливал её не мастер. Годится разве что как талисман или детская игрушка.

«Испорченная, как твоя госпожа!» – вспомнила Кёко крик яритэ, нахмурилась и посмотрела на Аяху в упор. Ведь…

«Разве госпожа Аяхи не тётушка Ёсино?»

– Аяха, я задам тебе несколько вопросов. Ответь на них честно, пожалуйста, а я впредь не дам тебя яритэ и кому-либо ещё в обиду. – Кёко сжала лягушку в пальцах и спрятала себе в рукав. – Ты знаешь, кто такой Датэ Цунамунэ?

Аяха затравленно оглянулась. Фусума были наглухо закрыты, окна в зимний сезон – тоже, и никто, кроме цукумогами, подбадривающе звенящего теперь у Аяхи на плече, не мог их слышать. Но как будто слышал – Кёко тоже почувствовала это. Чужое зябкое дыхание где-то под затылком. И запах железистый, уже не благовония и не пары́ печи. Кёко потянулась пальцами к бумажному талисману за своим поясом, косясь зрячим глазом вбок, туда, откуда повеяло сквозняком прямо через стену. Даже хибати поперхнулся и затух.

– Датэ Цунамунэ, – повторила Кёко ещё тише, почти неслышно, как заклятие, и Аяха вздрогнула, схватила её за рукав, заглядывая в лицо до того призывно, что Кёко могла поклясться, что услышала её голос в своей голове: «Не надо». – Я не буду больше повторять это, если ответишь. Просто кивай, когда «Да».

Аяха кивнула.

– Датэ… То есть этот человек, он клиент «Бэнтэна»?

Аяха кивнула снова.

– Он как-то связан с мононоке? – Кивок, да ещё такой усердный, три раза подряд! – Ты видела мононоке когда-нибудь? – И ещё раз. – Ты видела его за то время, что я здесь? – И ещё. – Ты знаешь, кем мононоке был при жизни? – И снова. – Это бывшая служанка Такао-даю?

Аяха покачала головой.

– А писать ты умеешь? – спросила Кёко наивно и, когда Аяха, разумеется, опять покачала головой, растерянно моргнув, почти стукнула кулаком по полу от досады. – Ох, ну конечно. Вот же… затруднительное положение!

И всё-таки это было лучше, чем ничего. Пока Кёко, сбегав за чистыми прокипячёнными повязками, перевязывала ими пунцовые ладошки и запястья Аяхи, она то и дело мысленно возвращалась к своей полупустой дощечке с пометками и потому приступила к её повторному заполнению сразу же, как закончила. Аяха не отходила от Кёко ещё несколько часов, сидела рядом и жалась к плечу, пока Кёко рассказывала ей о двух – или, может быть, уже трёх – своих младших сёстрах, а сама тем временем писала: «Целебные мази в разных комнатах. Лягушка с именем. Датэ Цунамунэ».

Последнее, что написала Кёко, было «Не служанка». А рядом, на самом краю доски, Аяха, попросив у неё кисточку, трясущимися обожжёнными руками нарисовала паука.