Первым, что бросилось Кёко в глаза, было то, что Странник выглядит довольным, а вторым – что это на самом деле лишь притворство. Зубы его неспроста острее стали, а кумадори – сплошь и беспробудно чёрным.

Всё плохо. Очень, очень плохо.

Но по крайней мере, не с ним. Кёко никогда не забудет, каким он был ещё четыре дня назад: болезненный и изнурённый собственной природой и проклятием, обрушившимся на него за то, что он посмел эту природу пробудить; его кожа всегда была молочной, но румянец не был ему чужд так, как Кёко, – и всё же оставил его тогда белым накрахмаленным полотном. Оттого было так отрадно видеть его теперь, вновь живым и сильным. Глаза – снова зелень и опасный гулкий лес. Та трещина, через которую чёрные лисьи хвосты пробивались, развеваясь за его спиной, окончательно срослась, а сами хвосты ушли. Холодный ветер только вьющиеся волосы трепал, блестящие и собранные лентой у лопаток. На пурпурных рукавах не осталось грязных зачерствевших пятен, спина стала идеально прямой и ровной, и каждый шаг пружинил, лёгкий, будто Странник ничего не весит и парит. Так он быстро миновал ряды хлынувших в стороны ёкаев и подошёл к церемониальному столу и Кире, неся короб на плечах, на сей раз, без сомнений, настоящий.

– Кёко, – произнёс он снова, мягко, ласково, и что-то такое извиняющееся было в этом его тоне, что Кёко, даже не уверенная, за что конкретно он прощения просит (и просит ли вообще), сразу же ему его дала. Последний уцелевший цукумогами подскочил и пропел у Странника на плече мелодично, как будто вместо хозяина пытался объясниться. – Отойди назад, Кёко. Соя, следи за сикигами.

К её удивлению, Соя повиновался незамедлительно и обратил лезвие нагинаты на существо полулисье-получеловеческое, которое не шевелилось в ожидании указаний хозяина, угодившего в плен.

– И без тебя знаю, что мне делать, – всё-таки не смог промолчать Соя, хотя к тому моменту уже занял напротив сикигами позицию. – Но… Разумно ли это? Управляет-то уродцем Кира, а значит, и следить нужно в первую очередь за Кирой. Сикигами ведь можно управлять и мысленно, как то делает твоя ученица.

– За Киру отвечаю я, а вот чего ждать от подчинённого древнего духа лисицы с чужих земель, мне неведомо, поэтому кто-то из нас должен полностью сосредоточиться на ней. Умение распределять силы так же важно, как сама сила.

– Неужели у меня отросла прямая чёлка и ослеп один глаз?

– Что? Нет.

– Тогда с чего ты решил, что я твоя ученица, и взялся меня поучать?! Мы не…

– У вас тут семейная ссора? Я не мешаю? – встрял Кира и, поскольку он сейчас мог только головой крутить, выразительно смотрел то на одного, то на другого по очереди.

«Да уж, лучше им вдвоём впредь не проводить совместных изгнаний. Как кошка с собакой даже в такой ответственный момент», – подумалось Кёко, уже послушно отступившей назад, за Аояги, раз Странник так велел.

Она так по нему соскучилась и так доверяла – теперь, после разлуки, сильнее прежнего, – что ни в коем случае не посмела бы ослушаться. Единственной, кто всё ещё демонстрировал неуместное неподчинение, была Аояги: она вышла вперёд и загородила Кёко собой, хотя та ей такого не приказывала.

Месяцами горевшее желание показать себя Кёко немного сгладила своим выступлением вначале, но этого всё ещё было недостаточно. Поэтому хоть и послушалась, но судорожно продолжила соображать: взгляд метался от Киры к сикигами, а от сикигами к залу, к ёкаям, среди которых не нашлось ни одного смельчака – все немые зрители. Как могла, Кёко искала там подсказки – недостающие фрагменты головоломок, будто ещё одни осколки от её меча.

«Сосредоточься… Юкиши теперь тоже здесь, на нашей стороне, и держит Маё. Остальные ёкаи бездействуют, потому что лишь часть Киру поддерживает, а остальная – и вправду боится. Сикигами Тамамо к Кире привязан, но неизвестно, к жестам или же достаточно одной его воли, как Соя и сказал… Значит, оба всё ещё представляют угрозу. Мио же странно тихая…»

– Наконец-то ты явился, – снова подал голос Кира. – Если что-то и способно тебя выманить, то лишь твоя ученица, да? Зато смотри, какое торжество тебя встречает! Нравится?

– Так ты ради меня всё это затеял? Мило. А мог бы просто подождать седьмого дня…

– Не мог, – ухмыльнулся Кира. – Кое-кто сказал, что до окончания седьмого дня с тобой будет проще сладить.

Они оба обратили взоры к Сое, смысл участия которого нахмурившейся Кёко до конца так и не открылся, но кое-что она поняла: семь хвостов – значит, семь всего.

«Минут, сколько Странник в своём истинном обличье может быть; часов, сколько он расплачивается агонией после; и дней на восстановление… Ну конечно!»

– Тогда у меня для тебя плохие новости: я уже в полном порядке. Юкиши и впрямь замечательно выхаживать умеет, – сказал Странник. – За что большое ей спасибо.

Кира переменился в лице, хотя это казалось невозможным, ибо вовсе не лицо это даже никакое, а маска. Не как та, которую Кёко или же Соя носили все это время, а вторая личина – лживая настолько же, насколько вычурная и белоснежная. Имя Юкиши сквозняком по пещерному храму промчалось, когда Кира беззвучно одними губами его повторил, и остановилось где-то у лисьего алтаря, куда юки-онна Маё подтащила и где свет ажурных фонарей преломлялся об их фигуры. Снаружи, почти закупоривая собой пещеру, свистела вьюга – её неизменная спутница.

– Ах, так вот что за женщину слышала девчонка-оммёдзи в пещере с предателями, – прошипел Кира, явно обращаясь к Юкиши. – Следовало догадаться, но я так не хотел в это верить… Разве хорошие матери поступают так со своими детьми?

– Хорошие матери не воспитывают чудовищ, – ответила она. – А значит, мать из меня никудышная, и я не имею права так зваться.

«Юки-онна, прозванная матерью конаки-дзидзи, также мать Киры? Но разве Странник не сказал, когда вошёл, что он на самом деле ногицунэ? Кира её воспитанник?»

– Однажды я уже бывал на равнине Насу, – заговорил Странник снова. Начал издалека и, прямо как во время обряда изгнания, стал обходить обездвиженного Киру по кругу, держа одну руку на ремешке своего короба, будто готовился вот-вот его спустить. Но отчего-то Кёко показалось, что будь это изгнание настоящим, оно бы так и не состоялось. Странник ещё никогда не жертвовал своими цукумогами, чтобы кого-то сдержать; никогда так отчаянно не искал способы снова набраться сил, идя ради того на всякие ухищрения; и уж точно никогда не мешкал, когда воздух искрился от угрозы. А значит… «Он тоже всё ещё не знает или не понимает чего-то». – Когда мы только пришли, ты несколько раз упомянул своего отца, но никогда – меня. Сначала я решил, что то последствия моих чар, но ты ведь только мою внешность должен был забыть, а не самого меня. А ведь я провёл в деревне у твоего отца, который ещё на руках тебя нянчил, целую весну… Именно так я почти сразу и понял: ты не вспомнил меня, потому что это не ты.

«Древнейший род цуру вырезал! А ведь цуру почти столь же редки, что шакко!»

«Какая подлость… До чего амбициозный щенок!»

«Хитрее всех хитрецов из нашей породы. Сыграть роль старейшины и шерсть на перья поменять, чтоб от целого мира утаиться, не так-то просто».

«Ух ты, никогда прежде в деревне Насу не был!»

Кёко не сразу поняла, откуда доносится этот многоголосый, разрозненный гомон. Даже ёкаи завертели головами. То лисьи алтари ожили: изображали они Дикого лиса – Киру, ибо он всех себе поклоняться заставлял, – или же кого-то ещё, но именно от них отделились тени, что в свою очередь расслоились на множество духов. Тоже лисьих, тоже многохвостых; зыбкие, эфемерные, как дым от костра, они принялись кружить вдоль стен пещерного храма, осматриваться, но большинство из них – а Кёко насчитала около тридцати – пригнули морды и оскалились на Киру.

«Считается, что все лисы происходят из одного рода. Именно поэтому во плоти или же в форме духа, но они всегда охотно являются на любые лисьи торжества…»

Так вот как это происходит – один в один как на свадьбе шакко кицунэ! В таком случае Странник, должно быть…

– Привёл их? – выдохнул Кира, и если он и был способен на неподдельные эмоции, то это была одна из них – ужас, какой его даже стеклянный плен, сорванный ритуал и истинный Дикий лис, ставший врагом, не заставили доселе испытывать. – Печать… Фонари…

– Твоя печать снята, – подтвердил Странник. – Вместе с Юкиши мы справились. И весь род лисий теперь засвидетельствует твоё падение. И все они, не сомневайся, остановят тебя, если довершишь начатое. Не из благородных побуждений, нет, а потому что никто не захочет, чтобы ещё один лис возвысился над другими лисами.

– Почему ты не хочешь позволить мне присоединиться к тебе? – прошептал Кира с таким выражением, будто и вправду не понимал. – Неужели тебе не одиноко? Этот лисий род… Он не мой и не твой. Даже кицунэ презирают диких. Мы же с тобой от одной голодной слюны, из одной шерсти, что ночи темнее, из страданий и боли, от рождения носимых в костях.

– Не сравнивай нас, – отрезал Странник безжалостно. – У нас с тобой нет ничего общего. Довольно мне поклонников и последователей нынче, по горло вами сыт. – Соя хмыкнул возле плеча Кёко, но – неужели! – стерпел. – Хочешь стать таким, как я? Ты никогда не будешь как я, потому что ты принадлежишь сразу двум мирам, а значит, ни одному из них. Ты лис, ибо один твой родитель был лисом, и ты человек, ибо второй родитель был человеком. Тебе не поклоняются – тебя страшатся, а это не одно и то же. Тебя не выбирали и не дарили тебе часть веры вместе со своими сердцами – ты и то и другое взял насильно. И поэтому ты хуже, чем мононоке! Кёко. – Странник вдруг позвал её снова, и она покрылась мурашками с головы до пят от того, что он сделал это в такой напряжённый и без того ошеломляющий момент. В его зелёных глазах вдруг зрачков почти не стало, настолько они сузились – дурной знак. Он снова к силе своей взывал – невольно, на уровне инстинктов; так хищник встречается с хищником, – но ничего другого у них сейчас и не было. Даже талисманов. – Кёко, какая, по-твоему, у Киры была бы Форма?

– Что?..

– Будь Кира взаправду мононоке, а все это – обрядом изгнания, то какую бы Форму ты, как оммёдзи, назвала?

Кёко растерялась. Нашла взглядом Маё, всё ещё отчаянно дёргающуюся в сильных руках Юкиши, и заметила, что лисьи духи вокруг притихли – с любопытством подёргивают ушами, тоже ожидая ответа.

«Те фонари, – принялась размышлять Кёко, заметив, что свечение у входа в пещеру и вправду изменилось, стало ярче и естественнее, оранжево-золотое, как если бы чары больше не заслоняли закат. – Так они запечатали вовсе не Тамамо и даже не нас, а всю деревню, чтобы тайное и ужасное тайным же оставалось. Наверное, это Юкиши Киру научила, ведь она колдунья. И тогда Кира…»

– Его Форма, – произнесла Кёко, прочистив горло и вскинув подбородок, – полукровка-ногицунэ и колдун, брошенный в лесу младенцем.

– Правильно, – кивнул Странник. Цукумогами на его плече приободряюще запел, крыло с трещиной поперёк дрожало. – А его Желание?

– Возвыситься до ками.

– Ага. – Странник опять кивнул. – А Причина?

Кёко приоткрыла губы, чтобы вдохнуть поглубже и ответить снова, но вдруг обнаружила, что отвечать ей нечего – причину она не знает и не видит до сих пор. И, судя по тому, что Странник не пожурил её за невнимательность и ничего не подсказал, именно в этом заключалась вся дилемма.

«Именно это Странник и пытается сейчас понять».

– Скажи мне, Кира, кто рассказал тебе о том, как я стал Диким лисом? Кому ты собирался отдать мой короб до того, как согласился обменять его – на словах, по крайней мере – на пособничество Сои?

Кира ответил не сразу. Сначала опустил глаза так, будто не собирался отвечать вовсе, а когда Странник приблизился к нему – редкое зрелище, чтобы он так терял терпение! – снова поднял голову и широко улыбнулся. Всё это время верхушки его крыльев с чёрно-белыми перьями на угловатых костяшках не переставали возбуждённо трепетать.

– Друг из Эдзо хотел передать тебе, что он пережил все ниспосланные судьбой несчастья и всё ещё при деле, – сказал Кира с улыбкой. – И с нетерпением ждёт твоего возвращения домой.

Если бы Кёко не провела со Странником последний год, если бы не изучала его вечерами возле мерно жужжащего костра и не замечала, как меняются его черты в зависимости от истории, которую он рассказывает, сплетая для неё кукол и декорации из дыма кисэру, то, возможно, даже не поняла бы сейчас, что именно с ним случилось. Почему челюсти щёлкнули и резко сомкнулись, так крепко, что и мечом было бы не расцепить; почему он отшатнулся, словно его толкнули в грудь, и потерял равновесие и твёрдость. Почему глаза его распахнулись, зрачки запульсировали, то расширяясь, то сужаясь обратно, грудь поднялась и застыла так, как если бы он вдохнул, но не смог выдохнуть. И даже цукумогами на его плече затих.

Если бы Кёко не была ученицей Странника весь этот год и не училась прилежно не только оммёдо, но и ему самому, то не поняла бы, насколько сильно он напуган.

– Он убьёт его, он убьёт его! – заверещала Маё.

И Странник, несомненно, собирался это сделать. Он поднял руку ладонью кверху и, когда Кира вытянулся странно, заёрзал в тисках жидкого витража и замычал. Что-то хрустнуло там, в сплаве из цукумогами – возможно, рёбра Киры, – и рот его искривился, платина волос с обрезанными у лица прядями потускнела, шея выгнулась под неправильным углом, прежде чем сломаться. Кира, однако, ещё продолжал дышать. Кокон из гладкого бесшовного стекла потемнел, словно там, внутри его, брызнула чёрная, как дёготь, кровь, но затем воссиял перламутром и серебром. И те самые перья на кончиках крыльев, выглядывающих из-под плена, затрепыхались опять.

Стекло заскрежетало.

«Он пытается выбраться!»

«Остановите его! Сдержите его!»

«Добей его, Дикий лис!»

Лисьи духи заверещали, ёкаи повскакивали и, пользуясь всеобщим переполохом, бросились бежать из храма, подальше от Киры и сражения, которое теперь было неизбежно. В панике они снесли Юкиши с ног, а та отпустила Маё – и, освободившись, глупая лисичка кинулась вперёд. Рукава Кёко уже были закатаны, тесная свадебная накидка сброшена, а лакированные ножны Кусанаги-но цуруги удобно лежали в руке, но она всё равно не смогла до неё дотянуться, хотя бросилась наперерез. То, что Маё всё же вырвется, Кёко предвидела, а то, что обратится прямо в прыжке, ударив её наотмашь единственным хвостом, – нет. Кёко отлетела и больно приложилась головой о барельеф, до звона в ушах и головокружения. Маё же перескочила через тории, через опустевшие смятые дзабутоны и Странника и, обрушившись на Киру сверху, ударила по стеклянному заговорённому сплаву всеми четырьмя лапами одновременно.

«Невероятно сильная!» – поразилась Кёко, когда от одного этого удара сплав трещинами покрылся, как узором, от вершины до самого его основания. Свечение вокруг Киры мигнуло и довершило начатое, все старания цукумогами, весь их плен раскрошило на части.

Витраж осыпался и замёл мерцающим песком весь храм.

– Маё, – вздохнул Странник не то чтобы удивлённо или слишком огорчённо, а скорее устало, прикрывая рукавом глаза, когда ветер часть крупиц погнал им в лица, не дав улечься. Бурая лисица с тёмным кончиком хвоста загораживала Киру собой, пока он, сидя на коленях, от блеска стекла отряхивался, приводил в порядок алое одеяние и крылья. – Маё… Почему ты защищаешь его?

– Семья! – воскликнула она, почти проплакала, и снова сделалась собой, растрёпанной девочкой с колотящимся сердцем и лихорадочно мечущимся по полу хвостом. Задние лапы остались лисьими, на шее пробивалась шерсть – настолько взволнованной была Маё, что потеряла контроль над собственным телом.

Кёко опустила выставленный Кусанаги-но цуруги.

Юки-онна, пытавшаяся спасти подобранных людских младенцев. Полукровка-ногицунэ, выживший благодаря ей и с возрастом ставший для всех кошмаром. То, как он вознамерился добраться до звания ками, до самих небес, стать божеством… И как приютил ещё одну полукровку, девочку, не рождённую из утробы живой матери, а вырезанную из чрева уже мёртвой, убитой Кирой самой первой во имя ритуала десять лет тому назад. Если для Странника не складывалось то, откуда Кира знал, как ему облачить в плоть свои желания, то Кёко не понимала другого: зачем Кире понадобилась Маё? Зачем растить ту, что похожа на тебя, кроме как из сострадания и любви, которые ему, без сомнений, неведомы? Чтобы она защищала его, как сейчас? Или чтобы…

«Я сытая. Но я должна есть».

– Маё! – Странник позвал опять, но та за собственным рычанием его не слышала. Тогда шаг вперёд сделала Кёко:

– Маё… Ты больше не обязана слушаться его. Ты можешь больше не есть ничьи сердца.

Вот теперь они со Странником и впрямь поменялись местами, потому что смотрел он на неё так же, как она на него минуту назад – совершенно ничего не понимая и запутавшись.

– Вот тот грех, от которого ты просила тебя очистить, – пробормотала Кёко и осторожно шагнула к Маё, которую Кира тут же обхватил рукой, будто защитить пытался. Но не саму Маё, а свой эксперимент. – Вот зачем ты ему нужна была – такая же полукровка, каким родился он. Вот в чём на самом деле заключалась его роль в создании нового Дикого лиса – не вырасти, а вырастить.

– Я пыталась, – всхлипнула Маё надрывно, но обращалась она вовсе не к Кёко и не к Страннику. Сутулые плечи под белоснежным – ритуальным – кимоно мелко дрожали, кончик носа и щёки порозовели от щиплющего их мороза и слёз, когда она потянулась к Кире, превосходящему её в росте на целую голову, обнимающему по-отечески нежно и так же нежно по спине поглаживающему. – Я так старалась отрастить хотя бы ещё один хвостик! Я так не хотела тебя разочаровывать…

– Ты меня не разочаровала. – Кира обхватил длинными пальцами круглое, припухлое личико, которое должно было стать красивым, точёным и миловидным уже через пару лет. – Ты сделала именно то, что от тебя требовалось. Ты позволила мне заботиться о тебе, любить тебя и вырастить, как свою… Этого мне более чем достаточно. Ты ведь всё ради меня сделаешь, не так ли? Всю себя, если потребуется, отдашь?

– Кира… Конечно! Конечно, братец…

Его ласковые слова сопровождались трепетом крыльев, вдруг приподнявшихся, и тем, как незаметно спустилась его рука с её щеки к тонюсеньким хрупким рёбрам. Никто ничего не успел сделать, даже осмыслить произошедшее. Мононоке Тамамо вдруг издал рёв скорее волчий, чем какой-либо ещё, и напал на Сою, добровольно насадившись на его нагинату грудью, чтоб пресечь взмах и не позволить пронзить Киру со спины. Кёко же исключительно по дурости своей промедлила, а Странник… Она не знала, что со Странником. Он успел только выкрикнуть: «Соя, синтай!», а уже в следующее мгновение будто перестал сам себе принадлежать. Замерев, смотрел, как плохое становится ужасным, а ужасное – кошмаром наяву, который каждого из них будет преследовать ещё очень много лет.

Алый шёлк натянулся и разошёлся. То, что Кёко всё это время принимала за журавлиные крылья, ими и было, но – как и всё остальное в Кире – подло украденными и незаконно присвоенными. Должно быть, он снял их с настоящего старейшины – предельно осторожно и аккуратно, надо признать, потому что ни одно перо не выглядело повреждённым. Только толстые неровные стежки чёрной нитью, крепящиеся прямо к коже, выдавали грубую работу. Но без них крылья бы не стали полноценным продолжением его тела; не поднимались тогда, когда Кира поднимал руки, и не хлопали, когда он хотел ими хлопнуть. Вот и сейчас они расправились, на сей раз будто сами по себе, и на мгновение скрыли от всех присутствующих и Киру, и Маё, а когда опустились…

Перья осыпались и разлетелись во все стороны, обнажая угольно-чёрный мех, сбитый в клочья от того, как долго его скрывали. Андоны, подвешенные на стенах, затряслись, и несколько из них угасли. Точно так же угасли глаза Маё, когда отросшие когти Киры, подобные чёрному ониксу, из которого были сделаны алтари, пробили её грудную клетку.

Он вытащил её сердце наружу в сжатом кулаке: маленькое, как у крольчонка, и ещё колотящееся от боли. Кровь затекла под обрывок такого же красного шёлкового рукава и побежала по девичьему белому кимоно, до последней нитки пропитала его, прежде чем под ноги Маё закапать. Она упала почти мгновенно, просто завалилась вбок, когда Кира её отпустил, даже не удосужившись придержать. Раздался глухой удар о землю, медные волосы разметались и укрыли её застывшее лицо, которому было суждено остаться детским.

Кира поднял её сердце ко рту и вгрызся в кусок багряной плоти, завершая жертвоприношение.

– Вы оба ошиблись, – проурчал новый Дикий лис с окровавленным лицом, что уже удлинилось, поросло таким же лоснящимся мехом, как всё остальное, стремительно растущее в размерах. – Мы с Маё делили все украденные сердца на двоих. Не потому, что я правда пытался её возвысить, заставить отрастить хвосты раньше положенного срока на тот случай, если их не смогу отрастить я. Нет, просто так мы становились ещё ближе, а мой пир – сытнее. Моя последняя, долгожданная, собственноручно приготовленная трапеза… Друг из Эдзо не соврал, сказал абсолютную правду! Сердце воспитанницы… Сердце самой преданной и любимой, того, кого ты растил годами… Оно намного – намного! – сильнее всех прочих сердец, смертных и бессмертных.

– Ивару! – закричала Кёко.

Только это она и успела сделать, когда девять хвостов раскрылись веером за спиной Киры и один из них сгрёб её, а затем едва не размозжил об стену. Некогда изящный, утончённый юноша, чья красота была сравнима разве что с чистым горным хрусталём, за считаные секунды обратился в громадного зверя. Ничего от цуру в нём не осталось – вероломный ногицунэ даже его в самом себе пожрал. Такому и в императорском дворце было бы тесно, не говоря уже о пещерном храме. Тот заходил ходуном, ажурные фонари запрыгали, с потолка посыпались мелкие камешки, и один из сводов треснул, разломился, едва не похоронив под обломками Кёко, которую Аояги только-только вытащила из-под лисьего хвоста.

– Ивару! Очнись, Ивару!

– Приди в себя! – закричал Соя. – Идиот!

Странник стоял там же, где и до этого, – у первого ряда ныне пустых дзабутонов напротив церемониального стола и тела лисьей полукровки с вырванным сердцем, лежащей под ним, – а затем рухнул на колени и обхватил руками голову. Стеклянная крошка от цукумогами вперемешку с каменной пылью покрыла разводами пурпурное кимоно, а кровь, ореолом растёкшаяся вокруг Маё и скопившаяся у коленей Странника, запачкала хакама. Его рот открывался и закрывался в тяжёлом дыхании, как у человека, который тонет и идёт ко дну. Все звали его и кричали – даже Юкиши и лисьи духи, – но никому, кроме него самого, не хватило бы сил напомнить себе, что он вовсе не там, не в Эдзо, где всё случилось впервые. Прошлое повторилось.

И всё же это не его прошлое. А у его ног в окровавленном одеянии – вовсе никакая не Фуса.

– Я же сказала, что дважды этот трюк не сработает!

Мио, которую Кёко всего миг назад видела возле тории, прикованной к ним заговорённым ошейником, вдруг оказалась прямо у Киры под мордой. Улыбнулась так хитро, как только может улыбаться демоническая кошка, которой нельзя доверять, даже когда она притворяется побеждённой. Пасть её раскрылась, с кончика по-змеиному раздвоенного языка сорвались несколько плюющихся искрами угольков – не иначе как колдовство, заранее подготовленное, – и прижгли ошейник. Кира её раза в три больше был, а может, и в четыре, но, как только ошейник затлел и треснул пополам, Мио прыгнула, вцепилась прямо ему в морду – метила не иначе как в глаза, – и кошачье шипение смешалось с лисьим рёвом.

– Ивару!

Кёко вскрикнула ещё раз, но затем сдалась – «Бесполезно!» – и кинулась к Сое, потому что он бился с сикигами Тамамо один на один. Длинные серповидные когти уже разодрали в клочья его чёрное кимоно и оставили несколько длинных ссадин на маске. Кёко плоской стороной ножен ударила мононоке в живот и отвлекла её на себя на пару с Аояги, которая, может, и не была боевым сикигами, но, мельтеша вокруг, всегда врагов изрядно раздражала. Так Кёко в конце концов зажала Тамамо в углу. Чтобы просто сразить её, убить, как связанного договором духа, у них много времени уйдёт, поэтому Кёко надеялась, что Соя знает, что делает. Он судорожно по храму рыскал, заглядывал в каждый его уголок и под каждый алтарный камень.

– Разбей их! – успела крикнуть Кёко, прежде чем ей снова пришлось под когтями Тамамо пригибаться и уворачиваться от лисьих хвостов, потому что Мио всё с Киры не слезала и тот в бешенстве крутился волчком. – Разбей… алтари… Ну же, Соя!

Синтай. Вот о чём Странник говорил.

С детства Кёко окружали храмы так же, как и жертвы мононоке, приходящие в их имение на порог. Будь кровля храма изумрудной или же чёрной, стой сам храм на вершине камиурских гор или же в низине среди болотных вод, будь он маленьким или же большим, как тот, Золотой, в Киото… Под крышей каждого так или иначе живёт божество. У него может быть вместилище рукотворное – зеркало, шкатулка или меч, – а может быть природное – водопад, какой на севере равнины Насу течёт, или целый огромный лес. Порой ками даже свою часть оставляет – хвост, например, или палец, – а порой поселяется в предмете целиком, чтобы лично принимать и распробовать все приносимые угощения. То и зовётся синтай. То и есть душа храма, пока сам храм – это плоть. И, как любая душа, синтай должен быть спрятан от посторонних глаз, ибо не станет синтая – и божество храм оставит тоже.

Не станет синтая – и разорвётся связь.

– Тамамо с Кирой вовсе не договором связана, не как я с Аояги! Силой… Насильно привязал! Поэтому у Киры должен быть сосуд. Попробуй разбить алтари!

Тамамо, будучи выше Кёко ростом за счёт длинных мужских ног с пришитыми к ним лапами, всё же дотянулась до неё и порезала. Красных пятен на некогда свадебном кимоно прибавилось. Кёко и так запыхалась окончательно, пока кричала, и если бы не Аояги, под когти сикигами подставившаяся и пошедшая оттого не ссадинами, но глубокими трещинами, то от самой Кёко уже бы ничего не осталось. Она привалилась спиной к церемониальному столу, пытаясь отдышаться, пока Соя толкал один лисий алтарь за другим, разбивал каждый и таким образом дошёл до десятого.

Как раз из него что-то и выскочило, поскакало по полу и едва не затерялось среди обломков, очень на них похожее. Кёко едва успела на колени упасть и поймать магатама[112], серо-голубой и матовый, должно быть, выточенный из осколков того самого камня, в котором больше ста лет обитал дух Тамамо. Кёко огладила большим пальцем его гладкий, шлифованный изгиб и кивнула Сое, подбросив магатама в воздух за секунду до того, как он прицельно обрушил на него нагинату. Камешек раскололся надвое, и Тамамо, схлестнувшаяся с Аояги, вдруг тоже треснула поперёк.

– Спасибо вам, оммёдзи.

То были первые и последние слова, сказанные её настоящим голосом – лишённым всякой боли и страданий, таким, каким и впрямь императора несложно обольстить. Затем сикигами почтительно склонил голову перед Кёко, Соей и Аояги – и та упала, оторвавшись от тела с противным влажным звуком. За ней попадали и все остальные части тела, когда грубая вязь швов разошлась. Вскоре от Тамамо ничего не осталось, кроме груды зловонной плоти – частей рыжей лисицы, которой она была когда-то, и частей её возлюбленного императора, вытащенного из могилы, чьё тело давно сгнило и за несколько мгновений сгнило опять, распустив в пещере кислый смрад залежалого трупа. Зато дух освободился, а значит, и они трое – от лишнего врага.

Кира. Остался Кира.

Его новая форма и впрямь от божественной недалеко ушла: Кёко о таком количестве хвостов – о девяти – только в легендах слышала, не видела даже ни у одного из лисьих духов, безучастно наблюдавших за происходящим и ждавших, чем же всё разрешится. Мио же и вправду Кире глаза выцарапала: они вытекали из глазниц кровавой массой, но тут же заживали, и ногицунэ в ответ вгрызался в Мио. Кремовая шкурка намокла от багряного глянца, и в конце концов Мио, сброшенная, бессильно обмякла под старыми ториями. А дальше…

«Оникс. Это означает “вдовство” или “гибель в девичестве”».

Кёко сглотнула, но не сдвинулась с места, не ринулась к выходу из пещеры и не сбежала, как требовали поступить её инстинкты – оммёдзи и не-оммёдзи. Смерть пришла на равнину Насу, и они с Кёко давние знакомые. Каждый раз она как-то да умудрялась с ней разминуться, как-то да обойти; возможно, потому что всегда хорошо видела ту черту, за которую нельзя заходить. Кёко рисковала, но в меру, знала, когда пора остановиться, чтобы не упасть, – прямо как при беге по крышам. Кёко никогда смерти не проигрывала, и этот раз не станет исключением, даже если сон – видение кудана – утверждал обратное.

Именно так она сказала себе, когда отложила Кусанаги-но цуруги, чтобы избавиться от лишнего веса, и попятилась к церемониальному столу, на котором, разгромленном, среди каменной крошки и фонарей всё ещё лежали колокольчики судзу ямаубы.

«Вот почему Кира осёк тогда Маё, когда она пыталась танцевать кагура. Ему стало не просто неприятно, а больно, ведь он даже хуже, чем мононоке, как и сказал Странник. А значит…»

«Чем ёкай злее, тем больнее ему от танца. Эффект может даже быть близок к изгнанию мононоке».

– Ах, чуть не забыл… Я же хотел и твоё сердце сожрать тоже! Прежде чем сожру Первого Дикого лиса.

До церемониального стола совсем немного оставалось, когда Кира всё-таки её заметил. Соя вонзил в лисью спину меч, и та изогнулась дугой с выпирающими позвонками, похожими на гребни. Девять хвостов взвились, ударили его наотмашь, плоть вытолкнула лезвие обратно, как занозу. Мио истекала кровью там, под ториями; Юкиши было не видно за метелью, которая уже ворвалась в пещеру и покрыла подушки слоем зернистого снега. Лисьи духи, кицунэ со всех краёв Идзанами, бездействовали, немо наблюдая за тем, как история закручивается спиралью и душит всех присутствующих образовавшейся петлёй. Среди всего этого хаоса и кровопролития музыка кагура подарила Кёко мимолётное блаженство. Жезл-судзу идеально лёг в руку вместо меча, взмах свил нежную ноту вместо жестокого удара, как те, которые тщетно обрушивал на Киру Соя, захлёбываясь кровью под своей надломанной маской. Здесь даже танцевать было негде – ни сцены, ни маломальского свободного от осколков и завалов пространства, – и потому Кёко забралась прямо на стол.

Аояги перерезала путь чёрному окровавленному лису, пытавшемуся до неё добраться, и ради того, чтобы хоть немного его задержать, потеряла руку: та отломилась от плеча с хрустом, с каким отламывается ветвь. Жертва, однако, была напрасной, ибо Кёко, толком ничего не видя из-под всклоченных волос, успела сделать лишь несколько движений. Несомненно, они причинили Кире боль, сравнимую разве что с той, в которой умерла ныне припорошенная снегом Маё. Потому он о Кёко и вспомнил. Потому и взревел так неистово и ударил по стенам храма хвостами, отчего стол под ногами Кёко разломился. Затем что-то хлопнуло её по спине, но не толкнуло, а, наоборот, притянуло назад. Боль, ужалившая следом под рёбра, была свирепой – туда до основания погрузились лисьи когти.

Кагура-судзу упал и ударился об пол. Его звон стал последним, что Кёко услышала, когда её кагура закончился и все мечты оборвались.

Никто не кричал её имя. Она сама звала себя и пыталась раздуть угасающее сознание, точно высечь искры на промокшей хворостине: «Держись, Кёко! Пытайся бороться, Кёко!» Но борьба та слабой выходила и нелепой. Как насекомое, нанизанное на спицу, Кёко брыкалась и дёргалась, пыталась соскочить, но только глубже, кажется, насаживалась. Дышать стало невозможно, в лёгких булькнуло, и вместо воздуха Кёко выдохнула кровь. Во рту не осталось другого вкуса, кроме железа, и Кира, как следует дав ей пропитаться им, только тогда поднёс её ко рту. Пасть его раскрылась, и на Кёко, всего в несколько сунов от лица, уставились охристые глаза с узкими зрачками. Ноги и руки её больше не слушались, повисли по бокам, и кое-как Кёко лишь отвернула в сторону голову, но один из хвостов обвился вокруг шеи, утопив всё лицо в чёрном лоснящемся меху, и насильно повернул её назад.

– Не понимаю, кто ты, – проурчал над ней Кира. – Может быть, смогу понять, когда попробую.

«И вправду чудо, дар самих богов – молоко кудана… Всё один в один прямо как приснилось».

Кёко подумала об этом с поразительной лёгкостью, скорее с удивлением, чем со страхом. Когда Кира вонзился ей в солнечное сплетение, боль была похожа на обжигающую вспышку, точно Кёко бросили в огонь. Это придало ей сил, но не было в том ничего хорошего, ведь так всегда бывает перед смертью. Тяжело больные тоже всегда вдруг встают на ноги, говорят и улыбаются, прежде чем лечь обратно и почить. И всё же руки Кёко заколотили по ощеренной, окровавленной морде, ногти попытались дотянуться до глаз и выдавить их в сотый раз. Ногами же она пнула Киру под горло. Кровь текла так обильно, что Кёко стала мокрой и скользкой. Визжала она безостановочно и пронзительно, потому что вот эта – вот эта самая – боль была на сон совсем непохожей. Не было ничего реальнее и сильнее её, ничего, что Кёко бы познала лучше. И, веря, что она готова отталкивать смерть до скончания времён, Кёко в какой-то момент сдалась и добровольно распахнула для неё объятия, только бы всё закончилось.

Не будет возрождения дома Хакуро и младших сестёр, которых она отведёт в чужой дом с приданым. Не будет гордой улыбки на лице дедушки, который – фантазировала всегда Кёко – точно нашёл бы на это ки, если бы услыхал обо всех её подвигах. Точно так же не будет оммёдо и мононоке, записанных в семейную книгу под её именем. И ученицы рядом с лисьим учителем больше не будет тоже.

«Я старалась, мама, дедушка… Я так старалась, честно».

– Очнись же ты! Она сейчас умрёт!

– Дикий лис! Дикий лис, прошу!

– Котёночка… Джун-сама…

Разные голоса смешались в кучу, но один голос был громче всех:

– Идзанами-но микото, Идзанами-но микото! Если ты слышишь меня, если жива в тебе хоть капля любви ко мне, неомрачённой моими деяниями, если ты всё ещё моя мать, как мать ты ещё восьми миллионам, то, прошу, обрати на меня свой взор.

Свадебные фонари горели, но для Кёко в храме всё угасло. Мороз даже свет оборачивал в пар, прямо как дыхание, но Кёко его больше не чувствовала и сама почти не дышала. Она видела только проблески голодной лисьей морды, обрамлённой угольной шерстью, что сплошь в её собственной крови, но зато слышала всё и даже больше. Странник, по-прежнему стоящий на коленях, лихорадочно и хрипло шептал. Он молился, и Кёко была рада так умирать – под его баюкающий голос и со знанием, что он здесь, так или иначе.

– Идзанами-но микото! Услышь меня и исполни мою великую просьбу, первую с начала времён и последнюю до их окончания. Идзанами-но микото, я должен превратиться сейчас… Прямо сейчас! Позволь мне!

Губы Кёко дрогнули, но их залила кровь, и мысль – «Уходи! Уходи же, дурак! Ты не справишься с Кирой!» – не отозвалась вслух ни единым звуком. Вместо неё заговорил кто-то другой; кто-то, кто не был Соей, рубящим нагинатой хвосты, или Мио, бормочущей что-то об императрице и снова проваливающейся в небытие. Голос женский, но не такой, как если бы он принадлежал человеку, ёкаю с равнины Насу или вообще этому миру. Его даже не трогало пещерное эхо, и звучал он у Кёко где-то в самой голове:

«Ты ещё не изгнал тысяча триста шестьдесят шесть мононоке».

– Я знаю, я знаю, я…

«И семь лет ещё не прошло».

– Я знаю!

«Таков закон. Ты можешь обращаться раз в семь лет, и ты истратил свою попытку в доме, что назван в честь любви и любовь же продаёт».

– Знаю!

«Тогда о чём именно ты меня просишь?»

– Об исключении. Позволь обратиться ещё раз, раньше срока, и лиши меня шкуры ещё на четырнадцать лет. Хочешь, изгоню семь десятков мононоке в придачу? Что хочешь сделаю и отдам… Только дай мне её спасти!

А затем тишина. Кёко решила, что больше уже ничего не услышит, потому что и лисью морду на ней, грызущую рёбра и пробирающуюся под них языком, тоже сокрыла тьма. Кёко старалась дышать, сосредоточиться на том, как её растерзанная грудь поднимается и опускается, невзирая на раскалённую боль, и, возможно, только этот нежный, чистый голос помог ей вытерпеть. Кёко не знала своей настоящей матери, но чувствовала себя так, будто та несёт её в темноту в своих объятиях.

«Семь десятков мононоке взамен? А если я скажу, что плата – ещё семь сотен?»

– Я согласен.

«И жить тебе и странствовать по свету одному семь сотен лет…»

– Я согласен.

«И не вспомнит тебя никто, даже те, кто сейчас помнит, и не назовёт истинным именем больше».

– Я согласен.

«Снова всех хвостов лишишься и семь месяцев проведёшь в мучительном прошлом в обмен на семь минут силы, которой всё равно может оказаться недостаточно, чтобы победить его».

– Я согласен.

« Хорошо, – ответил голос вкрадчиво, на мгновение замолчав. – Да будет так».

То, что произошло дальше, Кёко запомнила плохо. Возможно, потому что всё только казалось ей таким долгим и мучительно медленным, а на деле заняло меньше минуты. Когда тело твоё рвётся, как изношенное кимоно, когда свадебный наряд превращается в замызганные кровью лохмотья, когда самопровозглашённое новое божество пожирает тебя и смакует, каждая секунда превращается в вечность. Только истинная смерть приходит по щелчку пальцев – или спасение.

– Я ждал, я ждал, когда же ты себя покажешь! Тебя не должно было быть в деревне Насу, я ждал только воришку-беглеца, укравшего твой короб, но сразиться с Первым ногицунэ… Иварасамбе со снежных гор Эдзо… Победить тебя – моё сокровенное желание!

Всё, что поняла Кёко, – Кира почему-то вдруг её отпустил, и кровь ей на лицо брызнула уже не её, а с запахом мускуса, слишком горячая и слишком тёмная, как дёготь. Она со стоном ударилась о каменный пол и откатилась куда-то, потом ударилась снова и, кажется, приоткрыла залитые глаза, потому что каким-то образом снова смогла видеть. Не лисью острозубую морду над ней, а брюхо и массивные лапы. Кёко лежала прямо под ещё одним чёрным зверем, ничуть не уступающим в размерах первому, с веером хвостов, обращённых в жалящие стрелы. Один зверь на другого набросился, налетел, целясь ему в горло. Так два лиса, как стравленные бешеные псы, вцепились друг в друга намертво – Новый бог и Старый.

– Кёко! Держись за меня.

Даже в таком состоянии, ползком на рваном животе и вся в крови, она искала Кусанаги-но цуруги – «Меч, мой меч! Реликвия Хакуро осталась там!», – потому и не заметила, как Соя её нашёл. Сам весь изрезанный и искромсанный, даже не в силах нагинату поднять, не то что человека. Он оттого Кёко и не понёс, а потащил, кое-как удерживая одной рукой её, а второй – холку подворачивающей все четыре лапы Мио. Пещера трещала и ссыпалась: вслед за мелкой галькой с потолка обрушивались целые валуны. Два лиса рвали на части и друг друга, и храм – оставаться там было попросту опасно. Коль не обломки их похоронят, так грызущиеся туши.

– Держись, держись. Мы уходим отсюда.

Темнота над головой сменилась серым небом, а грязный камень – покровом чистым и белоснежным, как свадебный наряд. Соя тащил Кёко за собой по снегу, и снег этот окрашивался в красный под её спиной. Холод слегка притупил боль и замедлил кровотечение. Они остановились у дерева в пяти кэнах от входа в пещеру: Соя то ли не мог идти дальше, тоже упав, то ли ждал вердикта – кто появится из пещеры первым и станет победителем. Страшные звуки оттуда доносились ещё несколько минут: рычание и вой, грохот и скулёж, а затем вдруг – тишина. Кёко только повернуть голову смогла и разлепить заиндевевшие ресницы. Она тоже ждала – смерти и того, кто её приносил, путешествуя по Идзанами с деревянным коробом и наказанием Матери. Это ожидание ощущалось как вечность, только снег кружился над деревьями и бесшумно ложился на алую, тянущуюся к ним тропу, пытаясь её прикрыть.

Когда из темноты пещеры показалась длинная чёрная морда, Соя вытер рукавом свою треснувшую маску, снова встал на ноги и выставил нагинату. Зверь хромал, но шёл уверенно, огромные лапы оставляли на снегу такие же огромные следы. В глазах у Кёко всё двоилось, поэтому она никак не могла сосчитать хвосты: один, два, три… Семь их или девять?

Ивару или Кира?

Ответом ей стало то, как Соя уронил свою нагинату. Та воткнулась в землю, а сам Соя отступил на шаг назад от Кёко, оставив её одну, и поклонился. Чёрная шерсть была мягкой и тёплой, пахла терпким звериным мускусом, и Кёко прижала ладони к своим ранам под рёбрами не для того, чтобы остановить кровь, а чтобы не запачкать блестящий мех. Хвосты укрыли её, обернули в кокон, образовав безопасное мягкое ложе, и притянули под опустившиеся лапы. Мокрый нос ткнулся в её щёку.

Даже ребёнком Кёко так сильно не плакала, как сейчас, когда Ивару обнял её.

– Успокойся, успокойся… Тише…

– Я умру? – всхлипнула Кёко. Это всё, о чём она могла думать теперь, когда убедилась в том, что её учитель жив. Страх за себя оказался слабее, чем страх за него, но вернулся вместе с пульсирующей болью в верхней половине тела. Кёко даже не смотрела туда, знала, что увиденное её не обнадёжит. После такого не выживают. После такого умирают в агонии, истекая кровью, прямо как она сейчас.

– Нет, конечно. Ты не умрёшь, – сказал Ивару, обхватывая и зажимая её залитый кровью живот своим хвостом. – Кто иначе расскажет миру сказания о мононоке? Их ведь ещё так много.

Его слюна и вправду действовала как маковое молоко и лучшие обезболивающие снадобья. Он принялся зализывать раны, которые было невозможно даже зашить, и Кёко расплакалась сильнее прежнего, тронутая его стараниями. Лицо намокло, бледные щёки обветрились. Она кое-как свернулась калачиком и вцепилась в чёрный мех пальцами, стараясь изо всех сил, чтобы они не разжимались как можно дольше. Лишь когда этот момент всё же пришёл и её хватка, несмотря на все усилия, ослабла, Кёко наконец-то закрыла глаза и признала, что больше не может. Она слышала урчание и чувствовала язык, скребущий по изорванной коже, даже когда сам Ивару повалился в снег рядом с ней и тоже застыл.

Так страшное пророчество и божественное наказание исполнились.