Кёко и впрямь не умерла. Вместо этого она снова стала видеть сны, которые на самом деле снами не были.

«Опять! Странник ведь предупреждал, что у таких, как мы, душа легко от тела отходит при малейшем нажиме… И что мне теперь делать? Просто ждать, пока это пройдёт, как тогда в замке Шина Такэда?»

Она ненавидела то время, когда её дух бесцельно бродил по чужим землям и воспоминаниям, едва ли не больше, чем то, что собиралась умереть у Странника на руках, и до сих пор была не уверена, что не сделала этого. По крайней мере, на Реку Душ, которую пересекают мёртвые, прежде чем оставить одну жизнь и перейти в другую, место не походило. Кёко снова как в стеклянной колбе оказалась, не могла пошевелиться и даже открыть рот, но ясно видела при этом кленовую рощу. От красного цвета момидзи после того, что в храме случилось, теперь немного подташнивало.

– Сейчас у меня семь хвостов – на семь же минут я могу вернуть мех один раз в семь лет. Семь часов я брежу после, вижу то, чего видеть никогда бы больше не хотел, и ещё семь дней мне требуется на то, чтобы полностью восстановиться. Ты понимаешь, к чему я веду?

– Помощь моя нужна? Так бы и сказал, а то растянул болтовню, как всегда, на час!

«Так он всё-таки рассказал ему!» – ахнула Кёко, стоя там, где её никогда не было, но где она словно тогда была – в священной роще в центре селения, что баюкала проклятый камень, среди снежных сугробов и между двумя мужчинами, каждый из которых ей теперь – после всего, что они сделали, – по-своему был дорог. Один в маске, другой без неё. Один – лис, а другой лисом лишь притворяется. Первый с коробом за плечами стоял, незаметно пряча трясущиеся руки в подкатанных рукавах, чтобы скрыть на них ещё не исчезнувшие пятна крови, а второй тренировался с нагинатой наперевес, балансируя на пне.

– Не боишься, что я ученицу у тебя уведу? – В лезвии нагинаты отразилась маска тэнгу, рот был вырезан в лакированном дереве, а дерево не могло изгибаться, но он как будто ощерился. – Ей-то небось уже надоело путешествовать с занудливым плутом.

– От плута к плуту не ходят, – хмыкнул Странник, поправляя ремешок короба. Звучал он уверенно, сомнений или переживаний не выдавал, но для Кёко каким-то образом было ясно как день: они кипят у него под рёбрами так, что те трещат от натиска. Она бы никогда не смогла доказать, но знала, что и в груди у него болит. У неё отчего-то болело тоже. – Два дня уже прошло. Ещё пять проследи за ней и за тем, чтобы ничего не случилось. Это вся моя просьба.

– Слишком смело, – хмыкнул Соя, подбрасывая в руке нагинату, не то разминаясь, не то красуясь.

– Что именно?

– То, как открыто ты говоришь, что ещё пять суток будешь слаб. Там, где живут ёкаи, у всего уши есть. Иногда по несколько сразу.

Странник обернулся к нему, когда уходил, уже стоя на красно-белой кромке. Он ничего не сказал в ответ, только краешком рта улыбнулся, и Кёко услышала в этой улыбке, как у себя в голове: «Рассчитываю на это».

Лис не просто потому, что острые зубы имеет, несколько хвостов и тёплую шкуру, а потому что хитёр и опасен. Кёко и так догадывалась, но убедилась лишний раз: Странник никогда бы не позволил себя в тупик загнать, а Кёко – рисковать собой понапрасну и одной разбираться с проблемой. Странник обо всём позаботился, даже о том, о чём, говорил, позаботиться должна она, и никому не доверял в полной мере. Потому обманывал первым и сеял правду крупицами, как рис на затопленном поле: где-нибудь да взойдёт, где-нибудь да даст его честность с бесчестностью горько-сладкие плоды.

– Приютишь доброго странника? Щедро отблагодарю, не обижу.

– Нет у меня надобности в шпильках и чашках из твоего волшебного короба.

– А надобность в свободе и исправлении старых ошибок есть?

За красными клёнами ютилась ветхая минка, как у мудзина, но с крышей тёмно-синей и окованной льдом. Чудо, как она такой толстый слой снега выдерживала и даже не прогибалась! Порог замело, а под расписанными морозом окнами распустился робай. Недаром его восковой сливой прозвали: лепесточки жёлтые, полупрозрачные, любые холода сносили и расцветали в них, как в солнечных лучах. Прикосновение стужи им только в радость было, потому и рукам юки-онны, состригающей пожухшие листья, они поддавались охотно.

– Мне бы только поспать где-нибудь, – произнёс Странник, стоя у неё за спиной. Настойчивость он всегда проявлял такую, что впору была поговорка: «И пыль превратит в гору», – оставался деликатен и терпелив, но отказывался уходить, столкнувшись с равнодушием и молчанием, которые любой другой счёл бы за отказ. – В пище я нуждаться не буду. В каком-либо уходе – тоже. Только в тишине. Крепким должен быть мой сон, чтобы никто не побеспокоил. Могу ли я тебе его доверить?

– А на что тебе ученица?

– Моя ученица должна быть с Кирой, чтобы он чуял подвох, но какой именно – не понимал как можно дольше.

– Не боишься за неё? Кира многое с ней сделать может.

– Он сделает, – кивнул Странник, но на сей раз как внешне спокоен был, так и внутри. В груди у Кёко – у него – больше не болело. – Начнёт, вероятно, с того колдовства, которому ты его обучила, и попробует выяснить, что она знает. Потому и не должна знать вообще ничего. Тогда оставит в покое. Та корзинка, которую ты одолжила, смягчит его недовольство и увлечёт. Мой короб в последнее время всех увлекает. Так что? Я захожу в дом или мне искать другой приют?

Как юки-онна видела его лицо в зеркальной поверхности льда, который сама возвела оградой вокруг клумб робая, так и Кёко его видела. Тоже сквозь перламутровую, искажающую цвета призму, в которой множество трещин образовалось от её присутствия. Ни рук, ни ног у Кёко не было, но оставался единственный зрячий глаз, которым она и подглядывала. Правда, когда моргала, то одна трещина зарастала, и приходилось искать другую. Тогда ракурс немного менялся. Так Кёко за спиной Странника вдруг оказалась, короб всё ещё на нём был, чёрные блестящие волосы вились над его плечами, частично забранные под ухом слева, чтобы прикрыть темнеющий лиловый кумадори, который вниз по шее с той стороны протянулся. Узор медленно окутывал всё тело Странника, как ядовитый плющ, и кожу в тех местах слегка покалывало. Кёко даже это на себе ощущала.

– Сколько дней тебе нужно?

– Четыре.

– А не пять? Кира уже вытянул из твоей ученицы, что хвостов у тебя семь, значит…

– Я ещё лет сто назад узнал, что срок восстановления можно сократить с помощью покоя и чая на снотворных травах. К тому же время сейчас на равнине Насу из-за печати течёт иначе. Это тоже на проклятие влияет, – поделился Странник, уже перешагивая крыльцо. – Киру и остальных определённо ждёт сюрприз.

В хижине юки-онны даже пламя как лёд выглядело – хрустальное, прозрачное, с сизым оттенком и острыми гранями, – но всё равно согревало. Именно возле него Странник и развернул свою циновку, но сначала ширмой и грудой медных кастрюль отгородился, точно в углу хижины не незваный гость притаился, а обычный бардак. Даже отсутствие одеял его не смутило: уже через минуту Странник лежал на полу так вальяжно, подложив руки под голову, словно ему предоставили лучшую комнату в императорском хондзине. Короб он поставил рядом, а вокруг него – двадцать три позвякивающих стража, своих стеклянных мотыльков. Они прилепились к деревянным стенкам, как серебряная роспись.

– Не бойся. Тебя он не убьёт, как тех, других. Всё ещё считает тебя примерной матерью, думает, ты за него. И это хорошо. Ты знаешь, что любой неверный шаг может стоить тебе жизни. Пускай так и дальше будет, – сказал Странник юки-онне напоследок, зевая столь широко, что Кёко, парящая где-то под потолком, могла посчитать все его зубы и выпирающие клыки в особенности. Два сверху и два снизу. – Просто постарайся устроить всё так, чтобы никто меня не нашёл. Но если что серьёзное случится с моей ученицей или вдруг пойдёт не так – сразу разбуди. А теперь… Спокойной ночи.

И Странник затих, а Юкиши, закончив прихорашивать робай у порога, занавесила ширму в довесок одеялом, чтобы она точно нигде не просвечивала. На хрустальном очаге закипал суп, крышка на котелке уже подпрыгивала, а неподалёку сквозняк раскачивал пустую колыбель из овчинной выделки и папоротниковых листьев, на которую Юкиши бросила тоскливый взгляд. Затем минка словно бы развалилась, краски размазались и поплыли вместе с тонкими, вылепленными чертами лица юки-онны. Если Странник ещё не спал до этого момента, то в ту секунду, очевидно, уснул. Его воспоминание оборвалось, и всё, что Кёко прежде могла разглядеть в хижине, тоже исчезло.

Зато появилась она сама, обмякшая на длинных тонких руках, обрамлённых у плеч чёрно-белыми крыльями, а на запястьях – багряным шёлком.

Даже не привязанная к телу сейчас, всего лишь бесплотный дух и отщипанный кусочек сознания, Кёко испытала прилив дурноты от этого зрелища. Кира даже не пытался быть бережным: унеся из общего зала, не уложил её на футон, а кинул. Но одеяло сверху натянул и поправил положение ног так, как если бы Кёко легла сама и сама же уснула, и снотворный чай с молоком кудана был здесь ни при чём. Андон на крючке уже перегорел и погас к тому часу, как он с ней закончил.

Кёко впервые видела себя вот так со стороны. Оказывается, волосы её отросли уже до плеч, а когда путались – «Прав был папа!», – и впрямь напоминали воронье гнездо. И вовсе не стаскивала ночью с неё одеяло Мио, которую она каждый раз в том обвиняла: Кёко сама раскрывалась, как почти сразу раскрылась и сейчас, когда Кира ушёл и бесшумно задвинул за собой ширму.

«Должно быть, я всё ещё вижу тот кошмар-пророчество про свадьбу», – догадалась она, заметив, что на лбу у неё блестит пот, да в таком количестве, как если бы её окунули лицом в реку.

– Ты хорошо справляешься, юная госпожа. Я и не подозревал, что ты всё это в памяти хранишь, даже нашу встречу. Потерпи… Совсем чуть-чуть осталось.

Всё это время Кёко считала, что и голос Странника ей тогда приснился; как и его рука на её всклоченной макушке, и ласковое утешение под самым ухом. Если не порождение молока кудана и вмешательства Киры, который всю её память тогда наизнанку вывернул, то, должно быть, обыкновенный плод девичьей тоски и чувств. Но были, оказывается, настоящими и голос, и рука, и утешение – всё это откуда-то из-за фусума просочилось и выросло в фигуру, лишь наполовину осязаемую. Старый, заживающий укус на плече у Кёко, который на мгновение вспыхнул в темноте красным.

– Скоро я наберусь сил и вернусь к тебе…

– Ты всё-таки навещал меня в ту ночь! И Киру из моей головы прогнал!

Кёко сама не ожидала, что так воскликнет. Что она вообще способна говорить. Будь этот мир всего лишь сновидением внутри другого сна, прошлым или же иллюзией, а она – по-настоящему оторванным от тела духом – может быть, уже тела даже не имеющим, окончательно с ним расставшимся, – то у неё бы ничего не получилось. Ведь именно из-за этого участь призраков даже незавиднее, чем участь мононоке: мелькаешь тут и там, видишь то и это, слышишь всякое, но ни на что повлиять не можешь и даже ничего не ощущаешь. Однако Кёко сразу следовало заметить: всё это время она что-то да чувствовала, причём просто прекрасно и так же остро, как вживую. Боль в грудине, покалывание на коже, жжение на пальцах.

Она вовсе не призрак и даже не где-то, а часть кого-то определённого и очень особенного.

И тело, лежащее на футоне, вдруг стало её телом – руки и ноги появились, отяжелели и окрепли, глаза распахнулись, а тёмная фигура, что наполовину здесь, а наполовину нет, стала «здесь» целиком, склонилась над ней, гладя по волосам, и обрела лицо.

– Эй, – Странник улыбнулся ей и накренил голову вбок. – Это я должен в твоей голове быть, а не ты в моей. Ты что тут делаешь, а? Как ты вообще научилась? Уходи скорее… Мне вот-вот не самое приятное время из моей жизни начнёт сниться. Не хочу, чтобы ты это видела.

Значит, Кёко не ошиблась. Когда ты часть кого-то, то и этот кто-то – часть тебя. И прямо сейчас, стоило ей осознать это, потянуться к Страннику и схватить его за запястье, как мир опять сложился пополам, подобно оригами, и переменился. Из-под половиц с футоном, на которых они сидели, восстали скалистые горы, занесённые снегом до самых верхушек; тёмный андон снова зажёгся, раскололся на тысячу частей и рассыпался в мелкие вкрапления звёзд на тёмном небе, а сама комната обратилась в пустынный белоснежный простор. Там, где прежде стояла ширма, расписанная стаей журавлей, вдруг возникла маленькая девочка в обносках, едва научившаяся самостоятельно стоять. Слёзы не успевали скатиться по её щекам, как тут же застывали от холода, и маленький рыжий хвостик между пухлыми ножками жалобно трясся, как у щенка, пока рядом, разгоняя пургу, какая только на одном из восьми островов Идзанами могла случиться, не распушился хвост намного больше. Вернее, целых восемь – и все чёрные как смоль. Только одного, девятого, до божественности тогда не хватало.

Тень огромного зверя нагнулась вниз, и заливистый детский плач умолк, заглушённый согревающим блестящим мехом.

– Кёко, пожалуйста, уйди.

Странник отдёрнул руку. Пурга потемнела, горы свернулись, как прокисшие сливки, и ушли обратно под деревянный пол. Хижина Киры, однако, не вернулась. Она исчезла так же, как Эдзо, и ничего ни от того, ни от другого не осталось – только один Странник, по-прежнему сидящий перед Кёко на коленях, зажмурившийся и отклонившийся назад. Если бы сейчас было куда сбежать, он бы, несомненно, убежал.

– Так Фуса – это не твоя возлюбленная?

– Что?

И всё встало на свои места.

И вся тяжесть из груди Кёко, которую она носила в себе с того вечера в хондзине, сама о том не подозревая, вдруг исчезла.

И всё очевидно стало, начиная от того, как Странник на колени при виде мёртвой Маё рухнул, и заканчивая тем, почему это Маё и была, отчего между «воспитанницей» и «последней жертвой» Кира свою безумную параллель провёл.

«Она обожает зиму, потому что можно комкать шарики из снега и строить горки изо льда».

«До Фусы я не знал, что могу принимать людскую форму. Но по-другому она плакала, боялась… Хотя сама наполовину была лисой. Фуса, Фуса… Лисёнок с сердечком белого крольчонка».

Хозяйка кайдзю… Так Странник её назвал однажды. А кайдзю ведь… это детские игрушки.

– Фуса – твоя приёмная дочь, – прошептала Кёко в темноте, что снова начала рябить, освещаясь вспышками – белая и снежная, чёрная и бархатная, снова белая, – оставляя тронутыми только вытянувшееся, удивлённое лицо Странника и его распахнутые зелёные глаза.

– Дочь? – переспросил он, нахмурив брови, отчего кумадори на его лице опять изменился. Странник повторил медленно, внимательно, перекатывая это слово на языке между клыками, точно пробуя: – Приёмная дочь… Я никогда не использовал эти слова, но, возможно, они и впрямь подходят лучше всего. Я нашел её во время охоты одну, до сих пор не знаю, как она забрела в такую даль и куда подевались её родители. Она в снежки играть любила – в горах то было единственной забавой – и кайдзю, которых в качестве подношений оставляли. Несколько я ей сам купил, ради того впервые в город спустился… – И Кёко была готова поклясться, что на мгновение перестала видеть Странника, но увидела очень похожего на него растрёпанного юношу, замотанного в обрывки тканей, что лишь отдалённо похожи на кимоно; мычащего, потому что слова ему плохо даются, и тычущего когтем в прилавок торговца, туда, куда указывает смеющаяся девочка, сидящая на его плечах. – Ей было семь, когда я вернул её к людям, потому что решил, что так для неё будет лучше. А через год, когда ей исполнилось восемь, я…

Он так и не смог договорить, и Кёко не стала его заставлять. На секунду она увидела, как это было, но не подала виду: девочка в меховых сапожках точь-в-точь как у неё обхватывает голову бешеного скалящего зубы зверя, бесстрашно жмёт к своей груди и плачет: «Кусай, кусай же, ну! Я хочу, чтобы ты выздоровел!»

Кёко и Странник оба замолчали ненадолго, и громкий мозаичный мир вокруг тоже наконец-то затих, давая им обоим небольшую передышку.

– Мне не стоило возвращать её людям. Мне не стоило… – забормотал он и покачал головой: – Может, Кира и обрёл девять хвостов, но он никогда бы не смог стать настоящим богом.

«Потому что не чужое сердце сделало Ивару богом, – понимала теперь Кёко ясно. – Его им сделала ярость от потери семьи. А Кира никого не терял. Он никогда никем по-настоящему и не дорожил вовсе».

– Но почему ты решила, что тогда в хондзине речь шла о возлюбленной? – спросил вдруг Странник и с любопытством сощурил глаза из-под кудрявой чёлки.

– Не знаю, – соврала Кёко.

Она решила так, потому что люди всегда первым делом думают о том, чего больше всего боятся. Тело у неё сейчас было лишь условно, но сердце уже колотилось от страха. Этот страх ничего общего с тем, который перед мононоке испытываешь, не имел, но был в разы хуже. Казалось, Кёко тонет и сгорает заживо одновременно.

– Кёко, – мягко произнёс Странник. – До Фусы я даже не принимал человеческий облик. – И пододвинулся ближе, так, что их лбы прижались друг к другу, снова воссоздавая вокруг студёную ночь и метель на северном острове. – А до тебя я никогда не хотел никого…

За свистом ветра она не расслышала, что он сказал, но улыбка его сияла ярко. Он игриво щёлкнул её чёрным когтем по носу и тем самым сделал что-то, отчего весь мир вокруг Кёко перевернулся ещё раз – факелы, толпы людей с телегой, полной свежего мяса, пещера и зловещее рычание, – а затем разорвался пополам.

* * *

И Кёко проснулась, теперь уже по-настоящему, но сесть резко, как обычно, и уж тем более вскочить ей не позволил тугой слой бинтов вокруг живота, под которым её от малейшего движения пронзала боль.

– Надо же… Досталось тебе сильнее всех, но именно ты очнулась первой. Тем не менее мне не кажется, что вставать – хорошая идея. Хотя как знаешь, конечно…

Последнее Юкиши добавила потому, что Кёко действительно встала: облокотилась рукой о пол, оттолкнула сначала верхнюю часть тела, перекатилась на колени и кое-как, с кряхтением, со стонами, вытянулась вверх по ширме, цепляясь за её край. То, что с ней говорила именно Юкиши, она не видела, но была в том уверена – второй раз этот бархатистый голос, как у великой таю, уже ни с одним другим не спутаешь. Да и бывала Кёко в этой хижине раньше, не плотью своей, но духом и чужим воспоминанием. Она даже знала, что там, в дальнем углу за очагом, стоит старый, зетёртый бронзовый ларец, в котором Юкиши хранит отрезы ткани для детских пелёнок, потому что Странник уже заметил это ранее, а значит, и Кёко тоже. Над ирори не чугунный карп висел, как у всех, а лягушка – символ того, что всё потерянное однажды вернётся, – а в токонома вместо реликвий Юкиши выращивала семена, которые у неё плохо прорастали. Там же сосуды с молоком хранились, правда, Кёко боялась спрашивать, кто его давал. Надеялась только, что не кудан.

– Ивару. Где Ивару?

Это имя привкус крови теперь во рту имело, как, впрочем, и любые другие слова. Губы Кёко высохли и потрескались, красная корка запеклась в уголках рта, язык опух и болел, нечаянно прокушенный где-то в тот момент, когда Кира в неё вгрызался. Она стояла босая и практически голая и даже этого не замечала. Только косимаки, повязанная вокруг бёдер, наготу кое-как прикрывала – остальное тело в одежде не нуждалось, было скрыто в бинтах красно-жёлтого цвета, пропитанных сукровицей и лекарственными мазями. Несомненно, к последним приложил лапу мудзина: Кёко уже запомнила этот горький запах, консистенцию и то, как быстро они залечивают любые раны. Раз даже ей помогли и прямо сейчас она снова стоит, пусть и шатаясь, то должны помочь и Ивару.

Только где же он? Где?!

Юкиши повернулась к ней, сидя на плоской подушечке, из которой от старости уже лезли пух и нити. Белоснежная, распускающая мороз даже возле очага – хрустальный огонь в нём жалобно шипел, – она указала длинным ногтем на соседнюю ширму.

– Ивару!

Он лежал в том же месте, которое выбрал для себя, когда впервые тайком пришёл к Юкиши и попросил охранять его сон. Вот она и делала то же самое снова: он – спал, она – охраняла. Всех троих, Мио тоже, покуда её кремовая шкурка, отмытая от крови, но сбитая в клочья, вздымалась там же, на соломенной подстилке. Кёко не знала, к кому из них броситься в первую очередь, с трудом дошла до обоих, игнорируя предупреждение Юкиши о расходящихся швах, и упала на колени между ними, чтобы каждого проверить. Мио дышала ровно, но рёбра её, очевидно, были сломаны все до единого и ещё не срослись: кожа была натянута и неестественно выпирала там, где должна была оставаться плоской. Кёко погладила её между чёрных, прижатых к макушке ушей, а вторую ладонь приложила к горячей щеке Странника.

Это зрелище уже не пугало её так, как впервые: ворох одеял, слипшиеся от пота волосы, сгорбленная спина, когда он лежит на боку и мелко дрожит. Кёко хотелось стянуть с него все ткани и одежду, чтобы дать остыть, но она помнила старую ошибку: сталь в огне закаляется. Так заново куются чары, сдерживающие его природную суть. Если немного отогнуть угол одеяла и порыться под ним рукой, можно было нащупать чёрный мех и несколько неубранных хвостов, но Кёко не стала их трогать. Она просто застыла так, сидя на коленях, обнажённая, истерзанная и зашитая, но всё равно умудряющаяся больше сочувствовать не себе, а ему.

– Ивару…

Тёмно-лиловый кумадори утопал в болезненном глянце и лихорадочном румянце на щеках. Голая грудь выглядывала из-под одеяла, тоже в шрамах и следах сражения, кривых рубцах от когтей, что уже, благо, не кровоточили. Как и Мио, он хрипел на каждом вдохе и словно выдыхал огонь, распалённый бредом, что служил для него наказанием. Он не слышал Кёко, потому что уже внимал тем снам, которые шептало ему на ухо древнее проклятие.

– Восстановление его долгим будет, многого не жди, – сказала Юкиши, когда Кёко убедилась, что ничего, кроме этого самого восстановления, ни Страннику, ни Мио не грозит, и вышла из-за ширмы. На каждом шаге приходилось зажимать рукой живот, иначе казалось, шов и вправду разойдётся и внутренности снова вылезут наружу. – Если условия нового договора правдивы, то, возможно, ты и свой дом в деревне построить успеешь.

– Так вы тоже слышали? – вскинула голову Кёко. – Тот голос…

Ей не хватило смелости назвать вслух, кому он принадлежал. Это могли принять за оскорбление, покуда она не смогла бы произнести её имя с должным почтением после того, сколь суровое наказание её учителю было ниспослано. К тому же даже оммёдзи, идущей рука об руку со смертью, сложно поверить во встречу с самой жизнью и её началом. Но что, если…

– Это слышали все, кто находился на равнине Насу, – ответила Юкиши и отвернулась от очага. Она сидела на коленях там, в центре комнаты, и что-то подогревала, вертя над ирори крючок с черепахой. – Её присутствие всепроникающему солнцу подобно, а гнев – его огню.

– Зачем же ты, Ивару… Из-за меня…

– Ради тебя, – поправила её Юкиши, и Кёко стало одновременно и хорошо, и больно. Ещё сильнее, чем до этого. – Это другое.

Кёко поджала губы и снова обернулась к ширме. Даже отсюда она слышала, как он ворочается, чувствовала волны исходящего от него жара и как подстилка пропитывается по́том.

– Теперь он страдать будет, – вырвалось у неё совсем тихо. – Видеть прошлое, что привело его сюда, снова, снова и снова. Годы в Эдзо и ритуал, который пытался повторить Кира…

Юкиши посмотрела на неё пристально, а когда в тебя вглядываются настолько белые глаза, то кажется, будто за шиворот выворачивают мешок снега.

– В тебе есть что-то его, – сказала она. – Это старый укус на плече?

Ран на теле Кёко уже было так много – особенно укусов, – что она не сразу поняла, про какой из них говорила Юкиши. Привалилась спиной к ширме от вновь накатившей слабости и нащупала пальцами небольшой шершавый след на ключице в форме серпа.

«Так вот что это за переплетение мыслей и душ такое…»

Кёко никогда не забывала тот случай, когда нечаянно вошла в тело Странника в замке даймё, свой дух с его плотью соединила и практически влезла внутрь, как в одежду, – и мысли, и чувства, и страхи оттого впитала и испытывала как свои собственные. Должно быть, то же самое случилось сегодня, только соединилась с ним не Кёко, а он с ней, прежде чем она инстинктивно обернула эту связь в обратную сторону, словно изменила течение реки.

Кёко почти улыбнулась от этого, но затем посмотрела вниз, на свои босые, покрытые синяками ноги и пальцы рук со сломанными ногтями, и улыбка её исчезла. Только одно зеркало в доме Юкиши стояло, пыльное и помутневшее от времени, но Кёко и в том смогла разглядеть себя: теперь она и впрямь была бледнее, чем сама юки-онна. Любой бы принял её за оживший труп, которым она и должна была стать после того, что Кира сделал с ней.

– С такими ранами, как у тебя, люди не живут, – сказала Юкиши то, что Кёко и сама прекрасно знала, оттого и сжимала так нервно пальцы, лежащие поверх бинта на животе. – Из какого ты рода?

– Моё имя Кёко Хакуро.

– Один из великих домов оммёдзи? – Она снова заинтересованно оглянулась на неё через плечо, укрытое чёрным шёлком волос. – Хм… Тогда, возможно, всё дело в огромном количестве жизненной силы. Слышала, у оммёдзи её больше, чем у простых людей. Или, может, всё благодаря лисьей слюне… Твой учитель продолжал зализывать твои раны, даже когда терял сознание от своих. Так или иначе, тебе повезло, Кёко Хакуро.

То, что причина вовсе не в количестве её ки, Кёко говорить не стала, ведь если не этому она обязана своим выживанием, то, значит, чему-то другому. Или действительно лисьей слюне, или же чему-то, на что всё чаще и уже давно указывало всякое-разное, начиная с Мио и заканчивая Новым богом, пытающимся сожрать её. Но об этом Кёко сейчас просто не могла думать, чтобы у неё не подогнулись колени и душа снова от тела не отделилась. Держась рукой за стенку, она неуклюже натянула на себя шёлковую юкату, чтобы прикрыться. Ту ей Юкиши подала, прежде чем кинуться на плаксивый зов из подвесной колыбели. В руке дева снега держала маленький сосуд с продолговатым горлышком, который и подогревала над огнём.

– Ребёнок, – выдохнула Кёко. – Тот, которого вы несли несколько дней назад по лесу? Он выжил?

– Ещё рано говорить. Обычно все они уже умирают к моему приходу – или нестерпимый голод первее до них добирается, или лесные звери, – но этот пока держится. Не знаю, сколько ещё протянет…

– А этот сосуд вы достали из короба Странника?

– Да, как и молоко.

– Тогда всё точно будет хорошо. Подслащенный рисовый отвар… Человеческих детей можно вскармливать им. Меня так в младенчестве кормили, когда мать умерла.

Юкиши ничего не ответила, но Кёко показалось, что она приняла это к сведению, потому что ухаживала за малышом с таким трепетом, будто за родным: достала из колыбели, прижала к тёплым складкам своего кимоно и, слегка покачивая, подставила к его рту горлышко сосуда. Хныканье сменилось причмокиванием, и Кёко буквально увидела, как облегчённо опустились плечи Юкиши. Искрящийся от мороза воздух вокруг улёгся, даже потеплел. Наверное, заботиться о человеческих детях для неё было сродни тому, как если бы Кёко пыталась выходить ещё слепого новорождённого бельчонка, у которого и пуповина ещё не отсохла: никто не подскажет, что делать, тыкаешься наугад и просто ждёшь, получится или нет. У Юкиши прежде не получалось… Только один раз.

– А что там происходит? – спросила Кёко, кивнув на дверь и окна, из-за которых шум доносился несколько пугающий, потому что ритуальную музыку напоминал. Кёко узнала ритм барабанов и флейту, какие сопровождали её и Сою к алтарю, и зябко поёжилась. Где-то вдалеке слышались вой, гогот разношёрстных существ и их смех. Но прежде чем Кёко успела бы заподозрить дурное и начать искать Кусанаги-но цуруги где-то под стопкой своих вещей, сложенных в углу, Юкиши сказала:

– Праздник.

– В честь…

– …смерти Киры, – закончила за неё она, поджав губы. – Давно не слышала, чтобы они так радовались.

На их месте Кёко бы тоже праздновала, пожалуй, а Юкиши тем временем скорбела – хотела она того или нет. Гогот на улице стал громче на несколько секунд, сквозь сёдзи проступили очертания ёкаев и свет их факелов – шествие двигалось мимо хижины.

– Вы ни в чём не виноваты, – сказала Кёко. Не обязана была, но хотела и не стала сдерживаться. – Никто не мог знать, каким вырастет полукровка-лисёнок, брошенный всеми умирать.

– Он был ногицунэ, – прошептала она, продолжая кормить ребёнка, и только он, кажется, сдерживал тот иней, который крался от подола её кимоно к ногам усевшейся на дзабутон Кёко. – Ногицунэ недаром зовут «дикими». Вместе с другими ёкаями они не живут, потому что ужиться не способны. Они могут только пожирать. А я совершила ряд непростительных ошибок, которые только сильнее этот его голод раззадорили… Научила колдовству, которому не пристало учить мужчин, тем более лисов. – Кёко узнала это свечение, которое перламутром под её длинными рукавами поползло, пульсируя: мороз и заклинания. – Когда освоил его азы, уже через месяц несколько детёнышей каппа нашли замученными около границы. Ему тогда было всего тринадцать. А потом та граница, которую я сама когда-то и провела – сначала чтобы Киру от мира защитить, а потом чтобы защитить от Киры, – превратилась в клетку. Вместо того чтобы её разрушить, он укрепил её – и сделал нерушимой.

– Не все ногицунэ такие. Тот, кто лежит сейчас за ширмой, тому пример.

– Он ками. Это не то же самое. Да и почему ты так уверена, что однажды он не сожрёт тебя? Один раз ведь уже укусил. Там, откуда Странник родом, верят, что если существо хоть раз людскую плоть вкусит, то только она отныне и сможет его голод утолять.

На это Кёко нечего было возразить. Но после того, как Странник ради неё пожертвовал именем, что обрёл, хвостами и даже своим рассудком, Кёко бы добровольно ему своё горло подставила, если бы он попросил. Укусит так укусит. Сожрёт – так пусть она перестанет существовать и растворится в том, благодаря кому по-настоящему так ярко и полно пожила.

– Вы не только пытались свергнуть Киру, сговорившись с нурэ-онной, близнецами и другими, – сказала Кёко. – Вы и шакко кицунэ от свадьбы отговорить пытались, зная, что он сделает с ней и её женихом. А когда не получилось, то убедили её на границе деревни церемонию провести, чтобы лисий род смог через завесу чар пробиться, присутствовать и обо всём узнать. Ещё бы немного, и у вас даже в одиночку бы нарушить планы Киры получилось. После этого Кира уже не мог продолжать собирать сердца, ему нужно было торопиться и закончить… Но вы ведь тоже не знали про Маё? Про то, что он собирается с ней сделать.

– Не знала, но должна была, – ответила ей Юкиши бесцветным тоном. – Лисий полукровка вызвался приютить другую лисью полукровку… Это не могло хорошо закончиться, но я верила, что Маё удастся пробудить в Кире человеческую сторону, раз не удалось мне. А она оказалась лишь ещё одной невинной каплей в его кровавом море. Я так боялась Киру, что позволила этому морю разлиться, и оно чуть не затопило весь мир.

Ребёнок на её руках опять захныкал. Молоко в сосуде, видимо, закончилось. Юкиши отложила его, а ребёнка приподняла, прижала животом к своей груди и похлопала по спинке, помогая срыгнуть. Кёко хотела ей помочь чем-нибудь, может, подсказать – в конце концов, ей с новорождённой Сиори и Цумики на пару с Кагуя-химе приходилось нянчиться, – но Юкиши быстро приноровилась. Мать бесчисленных конаки-дзидзи и одного ногицунэ… А теперь – тёплого, живого и человеческого дитя, задремавшего у неё на плече.

– Я могла бы отнести его к людям, – пробормотала Кёко. – Подыскать ему семью…

– Посмотри на себя. Куда тебе ещё младенца в охапку?

И то верно. Кёко и на дзабутон-то посреди комнаты присела только потому, что с трудом могла стоять. Живот её болел, рёбра болели, руки болели… Словом, было проще назвать место, которое у неё не болело, нежели всё перечислять. Голова кружилась, как будто она слишком долго висела вверх тормашками.

– Тогда… – выдавила она упрямо, слегка потирая висок, как будто это могло остановить пляшущий перед глазами разноцветный круговорот, – как оправимся и уйдём с учителем, пошлю хикяку[113] к вам в деревню с продовольствием, скажу, чтоб оставили у границы. Больше молока, погремушек детских, какой-нибудь одежды… По-хорошему вам нужна корова. Я могла бы обратиться к…

– Зачем тебе это? – перебила её Юкиши резко, но голос тут же понизила, чтобы не потревожить только успокоившегося младенца.

– В благодарность за помощь, конечно. Я бы и пояс вам свой отдала, раз так понравился, да не могу, важен он для ремесла оммёдо. Однако я знаю, кто может вам такой же пошить. При встрече обязательно её попрошу.

Юкиши сощурилась подозрительно, и Кёко задалась вопросом, что сказала не так. Ребёнка она снова в колыбель уложила, сытого и оттого провалившегося в безмятежный сон, а сама выпрямилась, дошла до очага, взяла миску и забулькала чем-то в котелке. Это «что-то» оказалось супом – зелёным и пахучим, с маленькими колечками гнилого лука на поверхности и заветрившейся рыбьей стружкой.

– Я схожу к мудзину за свежим лекарством для тебя и твоих друзей, а ты пока поешь. Тебе нужны силы.

– Да, – сказала Кёко, неохотно притягиваясь к деревянной ложке. – Я определённо пришлю вам продовольствие.

«Иначе ребёнок на такой стряпне и впрямь долго не проживёт».

Желудок её крутило от голода, и пришлось всё же сделать несколько глотков из миски, чтобы он успокоился, но Кёко была неслыханно рада отложить трапезу из-за внезапного гостя. В конце концов, есть, когда кто-то стоит в дверях, неприлично! Даже если этот кто-то – разбойник без лица и совести. Кёко попереживать о том, в порядке ли он, забыла, потому что всё ещё не знала, насколько он того заслуживает: из-под завалов-то вытащил, но перед Кирой всё равно провёл. Самого Киру, впрочем, тоже, и именно это и делало необходимость определиться с отношением к нему такой трудной задачей. Так что Кёко пока ограничилась тем, что перестала есть и запахнула юкату получше, пряча не столько нагую грудь, сколько бинты.

– Сердишься на жениха своего, красавица?

– Сержусь.

– Я тебя спас.

– И предал.

– Это была комбинация гениальнейших уловок, благодаря которым мы все и живы. Советую это признать, а то и дальше болотную жижу есть будешь, охотничьими трофеями не поделюсь.

Ему повезло, что Юкиши уже ушла к мудзину и не услышала этого, а Кёко – что Соя поймал в лесу упитанного кролика, потому что его добыча, похоже, стала единственной съедобной вещью в хижине. Он потряс им, уже освежёванным, и сел у очага, по-хозяйски снял котелок с крючка и нацепил на него кусок сырого розового мяса с торчащими лапками. Чёрное кимоно с белым хаори, вышитым золотыми нитями, осталось прежним, разве что этих самых нитей прибавилось: ими он, догадалась Кёко, латал дыры и прорехи в ткани после сражений. Одежду ещё можно было починить, а вот маску, очевидно, нет: на одном лисьем ухе виднелся скол, а на щеках – длинные борозды и ссадины. Соя их, однако, не стеснялся, маску оставил и гордо носил.

Закончив натирать кролика мирином и специями, он оставил очаг, повернулся к Кёко и произнёс:

– Только я тогда должен был в капкан с фонарями и печатями попасться. Там, в лесу, где мы наткнулись на лисью свадьбу, была ловушка. Кто-то донёс Кире, что драгоценный короб в сторону Насу из Киото движется. Он собирался короб у меня отобрать и отправить тому, кто продал ему «рецепт божественности».

Кёко резко отняла ладони от супницы, о которую грелась – после того как она потеряла в храме огромное количество крови, руки её постоянно озябшими были, – и напряглась всем телом. Только резкая боль в солнечном сплетении заставила Кёко расслабиться, чтобы не натягивать лишний раз швы.

– Откуда ты знаешь?

– Как, ты думаешь, Кира уговорил меня на сделку? В каком-то извращённом смысле мы с ним даже подружились.

– У тебя крайне сомнительный выбор друзей, ты в курсе, да? – хмыкнула Кёко мрачно. – Как и способы их заводить.

Соя задумался на мгновение и пожал плечами, очевидно, не найдя в том ничего плохого.

– Того, кого Кира назвал «другом из Эдзо» и кто определённо ему тоже настоящим другом не был, зовут Экаши. – Он понизил голос, заговорил вкрадчиво и тихо. И хотя угли кочергой ворочал – высокий огонь тушил, чтобы кролик чернотой не закоптился, – но маску свою периодически обращал к ширме. Похоже, лишний раз при Страннике это имя произносить не хотел: помнил, что случилось в последний раз, когда кто-то упоминал вслух этого человека. Впрочем, оно и неудивительно, ведь… – Это предводитель культа тех северных племён, которые поклонялись Дикому лису. Именно он придумал сердцами его кормить, чтоб взрастить настоящее божество. Это он отправил на смерть Фусу и стал тысяча триста шестьдесят шестым из тех, кого Дикий лис пожрал в ту ночь, сойдя с ума, но, очевидно, каким-то образом выжил или нашёл способ вернуться. Кира именно ему короб в обмен на знания обещал, но, честно, сомневаюсь, что короб действительно нужен народу Эдзо… Они просто Странника хотят назад заманить. Потому Странник корзинку, талисманами обшитую, и оставил. Подозревал, что Кира питает к тому интерес. Но, как выяснилось благодаря его со мной уговору, он выполнять свою часть сделки с северными племенами всё равно не собирался. Скорее всего, оставил бы короб себе. В конце концов, Фуса – одно из величайших сокровищ Идзанами… Хотя, на мой скромный взгляд, сам Иварасамбе куда ценнее.

Кёко, щурясь, тщательно взвешивала каждое его слово, чтобы не дать себя снова обмануть. От этого у неё опять разболелась голова. Она потёрла пальцами синяк над скулой, которым, видимо, обзавелась во время падения на камни.

«Иварасамбе любых сокровищ ценнее».

– Так ты всё это время тоже не сам короб заполучить хотел. Ты внимания Странника жаждал.

– Чем я хуже тебя? – ухмыльнулся Соя, даже не став отрицать. В прорезях его маски снова что-то красное сверкнуло, должно быть, отблеск от огня, который в отсутствие юки-онны возвращал себе естественный оранжево-жёлтый цвет. Кролик над ним стремительно покрывался аппетитной румяной корочкой. – Вдруг я тоже мечтаю о славе великого оммёдзи? Разве ты бы не сделала то же самое, если бы он отказался брать тебя в ученицы?

И Кёко задумалась, вспомнив тот день, когда на колени перед Странником рухнула в изодранном свадебном платье, а за её спиной рушился храм в камиурских горах. Тогда она заявила, что нового мононоке и встречи с ним ждать продолжит, если Странник сейчас с собой её не возьмёт, но никогда от мечты своей не отступится. Может быть, если бы не случилось ни того мононоке, ни той встречи, она бы в конце концов тоже пришла к чему-то похожему.

Найти. Украсть. Привлечь. Заставить в неё поверить или стать им самой.

– Недостаточно, – прошептала Кёко.

– Что? – переспросил Соя.

– Недостаточно объяснений, чтобы я простила.

– Что ещё ты хочешь, чтобы я тебе рассказал?

– Кира подговорил тебя затащить меня на церемонию, так? Использовать в качестве наживки, чтобы Странник точно пришёл. Он никогда не был по-настоящему во мне, как в жертве, заинтересован. Просто хотел выманить Странника до того, как тот полную силу себе вернёт, чтобы больше шансов победить его было. Но откуда…

– Помнишь, как Кира спросил тебя, когда мы кацудон ели, сколько у твоего учителя хвостов? – сразу начал Соя, перебив её. – Мол, на характер то влияет… Вот это – ложь! Так он срок выяснил, в который Странник до конца восстановится.

– Мой вопрос не в этом. Я спрашиваю, как Кира узнал, что этот срок ему вообще нужен? Что Странник недавно обращался и ослаб?

– А… – Соя прочистил горло неловко и поскрёб пальцем маску на щеке. – Так от меня.

Кёко бы соврала, если бы сказала, что удивилась этому. Скорее, её удивило то, как легко Соя признался. Будто всего лишь какую-то сплетню растрепал, а не главную слабость того, кто доверился ему почти как брату.

– Зачем?! – воскликнула Кёко, искренне не понимая. – А если бы Кира правда победил? А если бы Странник правда не восстановился? А если бы вообще не пришёл? А если бы…

– Да что ты заладила со своим «а если бы»! Я впечатлить тебя хотел! Понятно? – выпалил Соя и опустил кочергу. – Такое объяснение сгодится? Думал, что сам с Кирой разберусь. Я уже сражался с ногицунэ ранее, не ожидал, что он другой настолько. Паршиво получилось, признаю. Не просчитал. Ещё и цукумогами этот, который на плече у тебя торчит всё время… – Соя фыркнул. – Забыл, что он лазутчик. Странника разбудил и донёс ему обо всём.

– Так тебя это расстраивает?! Что Странник всё-таки пришёл и спас нас всех, а тебе пококетничать со мной не удалось? Вот дурак! Самовлюблённый, самонадеянный дурак, напрочь лишённый хоть какого-то здравомыслия и чувства самосохранения. Ещё и эгоист! То же мне, ухажёр нашёлся!

Ух, как Кёко завелась! Вот только… Вроде бы принялась его отчитывать, но ничего не могла поделать с тем, как от его ответа жар внутри улёгся и опять поднялся, но уже другой. Не потому, что Соя ей льстил, а потому что наконец-то сказал правду. По крайней мере, в это ей верилось куда легче, чем во всё прочее, ведь Кёко была права: ёкай иль нет, но Соя – всё ещё мальчишка. Знаешь одного – считай, что знаешь всех. И до чего похож в своих амбициях на Хосокаву… Разве что всё-таки умнее.

– Насчёт чего ещё ты мне врал? – сощурилась Кёко с вызовом, который любой другой человек в её состоянии сейчас побоялся бы бросать. Соя замолчал и сделал вид, что кочергу от нагара ногтем чистит, а сам, похоже, при этом раздумывал, как от ответа улизнуть. – Ты правда у Странника был учеником?

– Правда. Почему ты думаешь, что если я соврал тебе один раз, то обязательно вру повсюду?! Демоническую кошку, что треплет без умолку небылицы и на верную смерть тебя посылает, ты, значит, не подозреваешь, а меня…

– На верную смерть?

– То, что она пыталась убедить тебя провести обряд без Формы, Первопричины и Желания. – Он снова пошевелил кочергой угли в трескучем огне и, только когда заметил, что Кёко до сих пор растерянно молчит, пояснил: – Это невозможно, Кёко. Ты что, правда ей поверила? Я сколько путешествую, никогда не слышал, чтобы всё так просто было, а значит, эта кошка что-то задумала. – Соя хмыкнул и устремил взгляд маски туда, где за ширмой лежала Мио. – Как будто к пропасти подзывает, мол, показать, какие дивные рыбы плещутся там, в глубине, а сама думает, в какой бы момент толкнуть тебя в спину… Какое ей дело вообще, проводишь ты упокоение или нет? Разве что она хочет, чтобы ты много ки потратила и превратилась в овощ. Ты ей, случайно, дорогу не переходила? Не задумывалась никогда, не хочет ли она тебя убить?

– Хочет, – ответила Кёко, потому что знала. – Но раз до сих пор этого не сделала, значит, дело в чём-то другом. Не переводи тему! Мы о тебе сейчас говорим.

Соя вздохнул. На сей раз он ответил не сразу. Кролик успел из румяного стать золотистым, а потом покрыться коричневатыми пятнами с хрустящей корочкой.

– Ладно. Ты права. Есть ещё одна вещь, которую ты должна узнать, красавица.

Он замолчал и так об этой вещи ей и не рассказал, потому что снаружи постучали – кто-то, кто определённо не был Юкишей: дверь, заметила Кёко давно, сама перед ней отворялась, да и стук был больно уж тихим, как если бы гость осторожничал и не хотел хозяев сильно тревожить. Соя поднялся и открыл, оставив Кёко, замотанную в бинты и юката, сидеть. Ветер сметал к порогу сухие, оттаявшие листья, и в хижину снова проник шум от празднества в центре деревни, гул музыкальных инструментов и зазывного пения. Кёко подумалось, что, может быть, то снова шествие на хижину набрело, хотят угостить или угоститься, но никто в дом так и не вошёл. Соя стоял с минуту у дверного косяка, вглядываясь в ночь, а затем вдруг обернулся.

– Кёко, кажется, тебя ждут.

Ей не хотелось выглядеть совсем уж беспомощной (даже если она сейчас такой и была), поэтому встала Кёко медленно и неуклюже, но сама. Она дошла сначала до ближайшей ширмы, за живот держась, а уже затем, по стенке, – до двери и выглянула из-за плеча Сои. У кромки лес белым оставался, но в глубине стал почти зелёным. Кёко ужаснулась, учуяв в воздухе приторно-сладкую весну. Должно быть, Странник ничуть не преувеличивал, когда говорил, что из-за чар Киры время на равнине течёт иначе. То определённо пришёл сезон риссюн – начало февраля, – ибо лёд растаял, ветви капали, почки набухали от воды, и скоро первые дожди должны были удобрить землю. Нежно-розовый силуэт, стоящий у крыльца, напоминал цветок, созревший слишком рано. Аояги стояла к хижине спиной и, задрав голову, смотрела в небо. Там, где Кира оторвал ей руку, развевался пустой шёлковый рукав.

– Аояги!

– Никогда не была так долго вдали от дома. Сколько же в Идзанами изумительных мест… Надеюсь, вы и господину покажете их однажды.

Кёко чуть не оступилась. Соя вовремя придержал её за локоть, но тут же отпустил, чтобы она могла спешно преодолеть ступеньки – одну, вторую, третью… И очутиться рядом с той, кто никогда доселе с ней не говорил, но всегда был рядом. С детства готовил рыбок из вафельного теста с бобовой пастой и тайком их среди ночи приносил; помогал развешивать бельё, готовить, скакал по воздуху и крышам по её поручениям и просьбам, выполнял всё беспрекословно и даже жертвовал собой. Служил поколениями в её семье, всем предкам, и должен был ещё столько же служить потомкам… Распустился вместе с махровыми лепестками ивового дерева и отделился от них, чтобы жизнь дарить в обмен на жизнь.

– Аояги, – выдохнула Кёко и нерешительно коснулась её плеча. – Ты говоришь?

Несмотря на то что, может быть, много «изумительных мест» Аояги и вправду раньше не видела, Ёримаса всегда возил её на изгнания с собой. Когда же его изгнаний не стало, с собой её стала возить Кёко, но даже тогда она всё ещё принадлежала ему, а не ей.

«Ты поймёшь, – повторял Ёримаса, когда ребёнком Кёко заливалась слезами, снова услышав пустое «Ива» вместо ответа. – Однажды она заговорит с тобой так же, как говорит сейчас со мной. Это будет значить две вещи – хорошую и плохую: теперь ты старшая оммёдзи в роду Хакуро и полноправная хозяйка этого дома, потому что я…»

– Мёртв, – прошептала Кёко, и даже боль в разорванном животе не шла ни в какое сравнение с той, которой наполнилось от сказанного её сердце: – Мой дедушка мёртв, да?

– Да, – ответила Аояги, и глаза, которые всегда казались Кёко стеклянными – темнее, чем кора дерева, – пошли вокруг лапками морщинок, как трещин. – Мне очень жаль.

– Давно? Сегодня? Только что? Или…

– Господин Ёримаса покинул этот мир через два месяца после вашего ухода.

– Тогда почему же я начала понимать тебя только сейчас? Разве я не должна была сразу…

Кёко глотала слёзы вместо воздуха. Они текли по щекам, и Кёко не пыталась их остановить. Всё равно бы не смогла, так много тех набралось за месяцы разлуки с домом. Они в дедушкино кимоно, как в детстве, уже никогда не впитаются. Глухо падали вместо этого на землю и топили последний снег. Кёко давно была готова выпустить их, ждала этот день со смирением ещё с той секунды, как Ёримаса слёг и больше не вставал. Ей только и оставалось, что лелеять мечту ещё хоть раз его перед тем увидеть. Не увидела. День настал… А готовность Кёко оказалась притворством, покуда она скорее икала в рыданиях, чем говорила.

– Я не хотела, чтобы вы путешествие своё останавливали и возвращались домой, и сама возвращаться тоже не хотела, – ответила Аояги, снова воззрившись на небо. Привстала на носочки и вытянулась, будто пыталась до него дорасти. – Я только одному Хакуро служить могу. Я выбрала вас, да простят меня господин юный и старый.

– Юный? – И прежде чем Кёко спросила, что это значит, она догадалась сама: – У меня всё же родился брат? – Аояги кивнула, и Кёко утёрла лицо рукавом, шмыгнула носом, вынуждая себя стоять прямо и не падать, радоваться вопреки всему. – По крайней мере… по крайней мере, дом Хакуро в безопасности и будет теперь процветать. Это самое главное… это…

– Нет.

Всего одно слово, но вцепилось оно в горло Кёко как собака. Она забыла о слезах, о тоске по дедушке и жалости к себе, что он её, настоящую оммёдзи, так и не увидел, и даже рану на животе под бинтами перестала ощущать, когда Аояги вдруг упала ей в руки.

– Аояги!

На ощупь её каракоромо даже не шёлком было, а настоящим ивовым лепестком: бархатное, чуть-чуть шершавое и очень-очень нежное, того и гляди от одного прикосновения порвётся. Волосы длинные, но никогда не путаются; гладкие, как сама вода, а кожа не тёплая и не холодная – просто мягкая, и всё. Аояги не весила ничего – неудивительно, что была такой прыткой и воздушной, – и Кёко заключила её в объятия. То, что выглядело у её глаз как морщинки, вблизи действительно оказалось трещинами. Они вдруг пошли вглубь, будто до самих костей её пробрать пытались, и Аояги треснула где-то там, внутри, прежде чем прямо под пальцами Кёко начала крошиться.

– В имение заявились злые люди, – прошептала Аояги, её губы посерели, высохли и почти перестали двигаться, а глаза распахнулись широко и застыли так, чёрные, блестящие. – Прямо сейчас они срубают древо, и я вот-вот умру. Скажите, я была полезна?

– Аояги! Что это за люди? Почему они в имении? Что происходит?!

– Я была полезной? Я была полезной, госпожа?

– Да, да! – Кёко закричала так, что, должно быть, даже на празднике в центре деревни её услышали. Слёзы опять закапали, просочились внутрь трещин на теле Аояги, какими она покрылась всюду, даже под своим розовым многослойным косоде. – Я поняла, что ты пыталась всё это время делать. Быть полезной больше, чем когда-либо. Клянусь, ты лучший дух из всех живущих!

– Как приятно это слышать, – улыбнулась Аояги, краешки высохших губ едва натягивались. – Прошу, никогда больше не возвращайтесь в Камиуру, госпожа. С господином Ивару оставайтесь, ваше место рядом с ним. Пожалуйста, позвольте ему позаботиться о вас. Никто не должен вас найти, узнать, кто вы такая… Ваш секрет в моих корнях, там он навеки и останется.

– Аояги! Что с Цумики и Сиори? Что с Кагуя-химе? Аояги, умоляю, ответь!

Но она уже никому не смогла бы ответить – рассыпалась в руках Кёко на две части: одна состояла из жёсткой древесной коры, а вторая – из розовых лепестков. Все это подхватил и закружил перед лицом Кёко ветер, и она, рыдая взахлёб, как могла пыталась их удержать, до последнего хватала пальцами и сгребала в охапку. Но в конце концов ветер забрал своё, и у Кёко ничего не осталось, кроме мокрых, разъеденных солью щёк, трясущихся рук и немого ужаса, по сравнению с которым даже страх смерти казался блёклым и ничего не значащим.

«Сикигами есть слуга». Именно так твердило большинство оммёдзи. Но большинство и кошку бы другом не назвали, однако у Кёко была Мио. Большинство из них сказали бы, что невозможно дружить с тем, кто прячет своё лицо под маской и всё время врёт, и всё же у Кёко был Соя. Большинство бы сроду не доверили свою жизнь лису, сколько бы ни было у него хвостов… Поэтому Кёко и не слушала большинство. Для всего рода Хакуро Аояги была такой же его частью, как сестра или даже мать.

Кёко уже устала хоронить родных.

– Моя семья, – прошептала Кёко не то самой себе, не то Сое, наблюдающему за ней с крыльца с несвойственной ему робостью. – Не возвращаться домой, Аояги? Ты шутишь?.. Это первое, что я сделаю. А второе…

«Я уничтожу всех, кто посмел на мой род посягнуть».

* * *

Рёбра трещали, живот вокруг пупка горел, когда она натягивала на себя вещи – красные и жёлтые, позолоченные и ещё не просохшие от крови, – а остальное, что не налезало на бинты, запихивала в узелок. Одеться полностью самой из-за них же было трудно, ей в этом помощь Сои понадобилась, и она даже в одном дзюбане перед ним предстать не постеснялась, просто повернулась спиной и сказала, что и где завязать, раз он так мастерски справился с этим тогда перед свадьбой. Тревожить швы было опасно, Соя заколебался, когда Кёко подала ему в руки пояс, но, послушавшись свирепого взгляда, и его затянул. Кёко шипела, стискивала зубы, но ей сейчас любая защита нужна была – и любое оружие.

Ибо впервые она отправлялась в путь совершенно одна.

– Он тебя всё равно отыщет. В тебе сейчас и есть он, его дух и кровь, я говорила.

– Так скажите ему, чтобы не искал.

– А дождю ты можешь сказать прекратиться? Ветру – дуть, а морю – волноваться?

Кёко ничего Юкиши не ответила, пронеслась мимо неё, утешающей вновь капризничающего младенца у окна после её отсутствия, и принялась запихивать к пожиткам лекарства и мазь – даже ту склянку, которую выменяла у мудзина с помощью Мио для глаза и которая не разбилась в её рукаве лишь потому, что из зачарованного стекла была сделана или же из самой судьбы, не иначе. Тогда Юкиши заговорила снова, всё пыталась достучаться до её разума, в котором лишь мысль о разрушенном доме и – упаси Идзанами! – мёртвой семье теперь билась, и никакая другая не смогла бы её побороть:

– С Диким лисом у тебя было бы больше шансов…

– Никакого шанса не будет вообще, если ждать его придётся семь месяцев. До Камиуры и без того несколько недель пути. Я не хочу уходить. – Кёко остановилась посреди комнаты. – Но и жить, зная, что семья моя без меня с бедой справляется, тоже не хочу. Не смогу.

Больше Юкиши не стала её отговаривать. Боль начала понемногу Кёко отпускать, пропитанная мшистой слизью припарка, которую Кёко под бинт засунула, подействовала, как и пара капель макового молока на язык. Его она взяла с собой на случай, если совсем худо придётся в пути, и сунула ноги в меховые сапожки.

– Ты забыла взять еду. Или лишайником питаться собираешься?

Это было первое, что Соя произнёс за всё время сборов кроме долгого «Хм-м». Он следовал за ней молча, почти покорно, следил из-под маски и помогал, если просила – и даже если молчала. На сей раз он сам снял с крюка кролика, уже подгоревшего, и принялся заворачивать в льняную ткань. Кёко думала, что он ей его протянет, готовилась отказаться, но Соя сунул его к себе в сумку, а затем надел сверху хаори и закрепил за спиной сложенную нагинату.

– Я ещё не бывал в Камиуре. Покажешь?

Кёко опешила, но несильно. После всего, что случилось, уже ничего по-настоящему не могло её удивить.

– Разве ты не хотел внимание Странника привлечь?

– Что привлечёт его внимание больше, чем беглянка и беглец?

– В Камиуре нет борделей и весёлых домов.

– Это город храмов, не так ли? Храмы я тоже люблю. Хотел бы ещё раз на твою кагура посмотреть.

У Кёко было много причин ему отказать – чего только кража короба Странника стоила, из-за которой они оказались здесь! – но ещё больше у неё было причин согласиться. Путешествовать в одиночку даже мужчине опасно, а идти домой, где, возможно, никакого дома уже и нет вовсе, – ещё опаснее. Кёко была оммёдзи, а не самураем, и те «злые люди», о которых Аояги говорила, могли одинаково оказаться как разбойниками, так и посланниками сёгуната. Там, где речь о жизни и смерти, не до гордости и старых обид, даже не до осторожности и терпения.

Там, где нужно спасти семью, Кёко на всё ответит «да».

– Дашь мне две минуты? Подожди снаружи, пожалуйста.

Больше, чем Кёко злилась на себя за то, что Странника оставляет, она злилась на то, что не могла сделать это, хоть сколько-нибудь не попрощавшись. То, что он услышит что-либо из её речей, было так же маловероятно и спорно, как и то, что Кёко теперь хоть когда-нибудь станет тем оммёдзи, каким мечтала быть. И всё же она проскользнула обратно за ширму в углу, опустилась перед футоном Странника на колени и зарылась руками в чёрный, выглядывающий из-под одеяла блестящий мех. Хвосты его льнули к кончикам её пальцев, словно узнали, несколько обвилось вокруг запястий, и Кёко осторожно выпуталась из них, побоялась, что не отпустят или утянут. Ей самой плохо было, даже половина сил ещё не восстановилась. Снаружи всё болело от травм, а внутри – от предстоящей разлуки.

Означало ли это, что Кёко больше не его ученица? Свидятся ли они снова, если род Хакуро и правда падёт? Сумеет ли Кёко вернуться к нему, даже если захочет, и, самое главное, примет ли он её?

Оказывается, домов у одного человека может быть сразу два, и прямо сейчас Кёко опять один из них покидала.

– Пожалуйста, не злись, когда проснёшься, – прошептала она, утёрла блестящую испарину со лба Странника рукавом, собравшуюся под бровями, и прижалась щекой к его щеке, вдохнула запах – мускус, огонь и полевые травы, – пытаясь хоть что-то от него с собой унести. – Я могу забыть, как ты выглядишь, но никогда не забуду ни того, что ты сделал для меня, ни того, что чувствовала рядом с тобой, ни уж тем более того, как тебя зовут. Ничто и никогда не сотрёт тебя для меня, даже Матерь Всех Матерей. Я всегда буду помнить. Ты навеки мой единственный учитель-лис, Ивару из Эдзо, Великий Странник.

То, чему Кёко до сих пор не решалась дать название, но что медленно завязывалось в ней узел за узелком с первой встречи и наконец-то затянулось пышным бантом, возобладало и пододвинуло её голову ближе. Кёко поцеловала Странника осторожно и медленно, прижалась сухими губами к губам горячим и слегка приоткрытым в тяжёлом дыхании.

Хосокава тогда, год назад, целовал её совершенно иначе – грубо и ревностно. Даймё Шин, пытаясь дотянуться до души Рен, – нежно и страстно. Странник же не целовал её вовсе, даже не двигался, но именно этот поцелуй Кёко, несомненно, сочла самым прекрасным из всех. Вкус, правда, был солоноватым и горьким от чая, которым Юкиши его после ранения отпаивала, и лихорадка будто на Кёко перекинулась, настолько ей сделалось жарко и душно. Она пересчитала взглядом все трещинки на его нижней губе, прежде чем заставить себя отстраниться; как следует запомнила то ощущение, когда его губы приминаются под её и как слегка ощущаются под ней острые клыки, если надавить.

Несомненно, к третьему своему поцелую Кёко подошла очень ответственно, как Странник когда-то и велел.

– Юкиши, – окликнула её Кёко, когда через пять минут уже выходила из хижины. Обе ладони всё ещё щекотал призрачный мех, который она совсем недавно перебирала на прощание – чёрный и кремовый, лисий и кошачий, ибо Кёко и до Мио дотянулась напоследок, погладила перед уходом между ушей. Теперь её ничего больше на равнине Насу не держало, но на крыльце, спускаясь следом за Соей, она вспомнила, что хотела спросить. – Ты увидела что-то, когда я назвала тебе своё настоящее имя?

– О чём ты?

– Моё прошлое. – Кёко замолчала, потому что недоумённо молчала Юкиши. – Ну… Странник говорил, ёкаям нельзя называть своё настоящее имя, потому что они сразу и всё остальное про тебя узнают. Не уверена, про всех ли ёкаев он говорил – Сое моё имя, судя по всему, ничего не дало, например, – но, когда мы были у императрицы кошек или пришли в деревню…

– Учителя нужны для того, чтобы учить, – произнесла Юкиши. – Иногда один из их уроков – то, что ложь нужна во благо.

Кёко вдохнула, набрав в лёгкие морозного воздуха до отказа, а выдохнула, кажется, уже в лесу, когда хижина скрылась за деревьями. Кусанаги-но цуруги на поясе раскачивался от каждого её шага, и этих шагов предстояло сделать ещё многие тысячи тысяч.

Кёко Хакуро возвращалась домой. Под её воротником что-то украдкой звенело.

* * *

– Мне конец! Мне конец! Мне конец!

Снег в Эдзо всегда был другим. Не белый, а серебряный; не просто холодный, а пробирающе-ледяной. Даже хрустел он под поступью совсем иначе, трещал, как стекляные крылья витражных кайдзю, коими, любимыми, пришлось пожертвовать. Из-за этого после пробуждения одно чувство вины сразу сменилось другим, а потом добавилось третье, четвёртое… Страннику казалось, что он всё ещё где-то там, но нет, он был здесь, но это «здесь» впервые оказалось хуже. Потому что, как и вина, одна потеря повлекла за собой другую. Так всегда в его жизни было – череда нескончаемых страданий.

А потом появилась она.

А потом она ушла.

И оставила его одного на пару с этой громкой, суетливой кошкой, от которой голова болела даже больше, чем от перевоплощения дважды за неделю и от битвы с самопровозглашённым божеством.

– Всё пропало! – плакала Мио, продолжая наматывать круги от ширмы к ширме на хромающих лапах. Она нервничала так сильно, что тот обрубок, который был у неё вместо хвоста, умудрялся вилять из стороны в сторону, захватывая весь таз. – Наследница пропала, единственный котёнок её императорского величества, обретённый вновь и вновь же утерянный! Что сделает со мной Когохэйка Джун! В этот раз точно уши отрежет, да вместе с головой!

– Поверь мне, Когохэйка никогда на многое не рассчитывала. Доверять тебе Кёко с самого начала было дурной затеей, – хмыкнул Странник, подминая под себя мокрые мятые простыни с растрёпанными чёрными хвостами и протягивая к коробу руку.

Там, на его крышке, Юкиши сложенную одежду положила, а ещё фурошики, поднос с едой и, главное, костяную трубку с последней уцелевшей скруткой табака. Кисэру нужна была Страннику сейчас не для того, чтобы курить, но для того, чтобы успокоиться. Это всегда помогало вернуть контроль – если не над ситуацией, то над телом. Пальцы дрожали, табак сыпался на пол, когда Странник его в маленькую чашечку забивал графитовым когтем. Но с каждой секундой и вправду становилось легче. Будто, делая вид, что всё в порядке, ты этот порядок и в жизни у себя наводил, пусть и зыбкий, хрупче его мотыльков.

За кошкой же, мечущейся по комнате, тянулся сплошной бардак. Она уже свою миску с маринованной редькой перевернула – не факт, правда, что случайно, – и вдруг застыла посреди комнаты как вкопанная, злобно сузила на Странника разноцветные глаза и зашипела:

– А ты-то почему вместе со мной очнулся? Разве ты не должен валяться в болезненном ознобе и стонать имя возлюбленной коробки?

– Ну, ты восстанавливалась семь дней после таких суровых ранений, и я семь дней после того, как перевоплотился, по обычаю, – ответил Странник, заталкивая ещё немного табака в кисэру. – А почему не больше – не знаю. Видать, слукавила.

– Кто? – не поняла Мио.

– Сама знаешь кто. Не наказание то было, а испытание.

И Странник, оттянув воротник юкаты, посмотрел на то, без чего бы никогда в свои же слова не поверил. Кумадори так тёмно-лиловым и остался, близкий к черноте – цвет дикой и ядовитой ипомеи, узор которой проявился и прямо у него на груди под ключицей; один в один как тот цветок, что распустился на спине ещё много веков тому назад. Теперь лишь несколько лепестков и штрихов на его теле недоставало, чтобы завершить картину и проклятие. Но, благо, совсем не семьсот и даже не семьдесят, а семнадцать – на целых три меньше, чем когда они на равнину Насу пришли.

«Победа над Кирой, – посчитал он одно. – Спасение Кёко, – посчитал второе, а затем добавил третье: – Принесение в жертву самого себя».

– Всё ещё не понимаю, – проворчала Мио и села наконец-то спокойно, вместо того чтоб бегать и усиливать его головокружение. – Для чего быть добрее, чем ты стараешься казаться?

– Весьма иронично, что это спрашиваешь именно ты, – хмыкнул Странник. – Даже строгая мать всё ещё мать. Вот по-матерински и поступает.

– Так ты это предвидел?

Хотелось бы Страннику из вредности и нелюбви к этой настырной высокомерной кошке ответить «да», но врать он вопреки тому, как часто приходилось это делать, и вопреки своей природе – не любил. И так уже заврался до того, что сидел теперь среди семи виляющих хвостов – «Надо же, даже их не забрала!», – но без единственной ученицы, старого друга-воришки, всех бумажных талисманов и даже внятного понимания, что у них случилось, кроме того, что Юкиши весьма кратко и сумбурно описала.

– Нет, – признался Странник, всё-таки и сам не заметил, как переломил свою кисэру пополам.

«Я вправду был готов отдать семьсот лет жизни, семьсот мононоке и всю память мира обо мне, чтоб её спасти».

То, что этого не потребовалось – что Идзанами не забрала обещанное, – было даром, а не закономерностью. Странник не выпросил, а заслужил. И пускай это всё ещё ощущалось как подачка – до чего мерзкое для ками чувство! – жаловаться Странник сейчас ни в коем случае не посмел бы. Только благодаря тому, что мать есть мать и она добра по-матерински, у Кёко всё ещё есть шанс снова быть спасённой.

– В Камиуре её ждёт смерть.

– Что? Что ты сейчас сказал?

Тысяча триста шестьдесят шесть мононоке предполагали тысяча триста шестьдесят шесть лет бессмертной жизни и непрерывных странствий. Ну, или, может быть, немного больше… Странник, однако, за четыре с лишним века почти управился. Думал, что если проявит достаточно рвения и ускорится, то наказание исполнит, но цели и сути его избежит. Не исправится и не допустит того, чтобы вновь позволить себе любить людей.

И всё же каждый обряд упокоения неизбежно сопровождался слезами. Не вплети Нана чудесные лунные нити в его кимоно и не заговори их самим очищаться, пятен от слёз на его рукавах осталось бы намного больше, чем от крови. То не его воля была, а всего лишь ещё одна часть наказания – переживать то, что душа пережила, насильно убитая, а затем так же насильно отправленная на покой. Но менее настоящей боль это не делало. Не сразу, но Странник даже научился ровно стоять и не падать, когда чужое прошлое захлёстывало волной. Чего он не мог изменить – так это того, что у него каждый раз слипались ресницы, как бы он ни стискивал зубы; того, что из глаз всё равно текло, и потому он старался поворачиваться к свидетелям – и даже самому духу – спиной. Лучше было получить удар в спину и умереть, чем признать сожаление.

Среди тех, чьи сердца он сожрал, были дети. Среди тех, кому он вменил приговор, были те, кто даже не ведал, за что осуждён. Среди тех, кто в числе «тысяча триста шестьдесят шесть» стал ещё одной единицей, на самом деле даже не все поклонялись ему. Кто-то приносил стеклянного кайдзю к ториям на вершине только потому, что поступить так перед важным событием в жизни велели традиции. Кто-то всего лишь единожды подержал за руку человека, который верил в него. А кто-то только родился и ещё даже цвета неба не знал – не то что имя того, кто жил высоко в горах и, окровавленный, среди ночи однажды спустился.

Иварасамбе ничего не знал о людях и о том, каково это – быть слабым и смертным. Ивару же знал теперь только это. Если для всех людей мононоке – это дышащая в лицо смерть, то его жизнь состояла сплошь из их вдохов и выдохов. Такая, однообразная и бесплодная, она должна была длиться тысячу пустых лет… Пока однажды Матерь Всех Матерей не подарила императрице кошек котёнка. Котёнок же решил подарить себя одинокому, жестокому и невоспитанному лисьему ребёнку Матери Всех Матерей – и так во всём этом появился смысл.

И причина бежать по снегу в стоптанных гэта, спешить к заваленному пещерному храму мимо гулянья ёкаев, что продолжалось вторую неделю.

Странник постарался обойти их всех так, чтобы его не заметили, иначе мог оказаться втянутым в празднество и ещё по крайней мере несколько дней из-за застолья не выйти: тэнгу не терпели отказов, а ямауба со своим знанием трав готовила слишком вкусное тосо, идеальная горечь которого всегда знала, когда отступить. Даже звёзды на небе точно охмелели и замерцали необычайно ярко, будто под новыми чарами. Барабаны гремели, флейты пели, и бивы позволяли угадать мотив народной песни «Сакура-сакура»[114], для которой, по мнению Странника, было ещё слишком рано, но для пьяных ёкаев, учуявших весну, – в самый раз. Тени, отбрасываемые радостной пляской разномастных существ, могли показаться жуткими, но на самом деле были весёлыми. Странник никогда не слышал, чтобы ёкаи так много смеялись и чтобы лесная деревня светилась со всех сторон от фонарей, колдовства и разбитых костров. Ему удалось пройти незамеченным и снова нырнуть в лес, по уже заметённой тропе, на запах застарелой крови и истлевших благовоний.

– Эй, подожди меня! – верещала Мио ему вслед. Даже кошка не могла за лисом угнаться, если лису так было угодно. – Что ты задумал?!

– Клан Сасаки!

– Чего? Говори громче или беги помедленнее, не слышу!

– Четвёртый дом оммёдзи. Сасаки Руй. Ёримаса рассказывал… Письма и угрозы… Украденный меч и власть, что висит на волоске… Мононоке, которые служат, а не изгоняются, и червь, который в одиночку сточит древо, потому что очень хочет жить.

– Перестань бормотать себе под нос и стой! Я опять ничего не понимаю! Надоело мне уже не понимать!

Но Страннику было достаточно и того, что понимает он. Пещера, до сих пор окутанная не улёгшейся пылью и тьмой, проступила среди леса, и его короб за спиной резко потяжелел, будто тоже узнал это место.

Увы, камни полностью завалили проход, поэтому пришлось возвращаться к норе под валуном Тамамо, который раскололся десять лет назад во время ритуала Киры, пытающегося извлечь и поработить заточенный в него дух ху-яо. Даже тот туннель, который Кира, возможно, сам до храма для своих обрядов провел, был частично обрушен. Теперь то был даже и не храм вовсе, а могила мёртвого ками, поверженного другим. Страннику пришлось подобрать хвосты повыше и вытянуться стрункой, чтобы ненароком нигде не застрять. Из-под обломков тянулся гнилисто-сладкий душок, но Странник не оглянулся на торчащие из-под них облезшие хвосты – своих хватало. Вместо этого он кое-как высек кресалом огонь и поджёг рваные ажурные фонари, прежде чем расставить их вокруг, чтобы они подсветили расколотый на несколько частей алтарь, стоящий в глубине.

«Если боги в кои-то веки будут милостивы…»

Они были милостивы – три пиалы сильно побились, но уцелели. Тыква-горлянка с саке в груде обломков валялась придавленная, но всё ещё полная на четверть. Несомненно, даже боги порой помогали богам. А может быть, просто заскучали и захотели увидеть необычное зрелище.

– Ивару, что ты делаешь?

Мио и так уже знала ответ. Так зачем спрашивала, бестолковая кошка?

Странник соединил самые крупные части церемониального алтаря, чтобы пиалы, по крайней мере, ровно держались, но на колени садиться не стал. Где-то здесь до него уже сидел Соя… Возможно, Странник поэтому и предпочёл стоять. Тот не был ровней ему: хитрый, но недостаточно; целеустремлённый, но что-то не до конца; сильный, но определённо недотягивал до уровня ками; жених, но не муж.

И Кёко тоже всё ещё не жена, по-прежнему невеста.

– Ивару, остановись!

Запах её всё ещё витал в пещере вместе с пылью, сладко-пудровый, как перемолотый сахарный тростник. Ему бы не составило труда её выследить. Проблема была вовсе не в том, как найти, нет, а в том, чтобы успеть забрать, пока не забрали другие. Потому что шла она в логово, где с ней всякое захотят сделать, и направлялась туда настолько слабая, что любой одолеть её сможет, большого труда то не составит. Никакой Кусанаги-но цуруги, вдобавок расколотый, и Соя ей не помогут, когда что в животе, что в ки – дыра и кровь на пару с жизненной силой хлещет.

По крайней мере, именно так Странник уговаривал свою совесть, когда наливал саке. Оно сочилось сквозь трещины в розовом кварце, капало на алтарь и пачкало всё вокруг, но и трёх капель хватило бы – по капле на каждый глоток.

– Богиня браком со светом сочеталась, – зашептал он, закрыв глаза. Не из нужды, но из уважения к доброте Матери, для которой ему в кои-то веки хотелось быть послушным ребёнком. – И ками – восемь миллионов ками, – и первые люди – восемь тысяч первых людей, – и первые ёкаи – восемь тысяч первых ёкаев, – и первые звери – восемь сотен первых зверей, – и острова – восемь островов – рождены были. И когда родились они все, то стали вступать в брак между собою, и так рождены были и другие звери, и другие люди…

– Это бесчестно! – завопила Мио, зашипела, оскалилась, бросаясь на защиту чести хозяйки, коль саму хозяйку не смогла защитить.

Через духов, однако, было уже не протолкнуться так просто: лисов, явившихся на внезапное празднество, которых Странник призвал одной своей молитвой, было так много, что воздух сделался тугим и упругим. Он пружинил и Мио назад оттолкнул, за ряды любопытных кицунэ, среди которых можно было как парочку девятихвостых найти, так и совсем молодняк с одним тощим хвостиком, скорее похожим на заусенец; генко, шакко, бьякко[115], куко[116] и даже ногицунэ, своего прародителя узнав, склонились за его спиной.

– Священные обряды так не проводятся! – пронзительно мяукала кошка. – Нельзя подменять участников ритуала и вдобавок заканчивать церемонию единолично! Это богохульство! Не сработает, не получится, не имеешь права!

«Сработает», – ответил ей Странник тем, как поставил на алтарь первую пиалу, до самого дна залпом её испив.

«Получится», – подтвердил он, испив следом вторую.

«Я уже давно предъявил право на неё». – И доказал это, испив и со звоном отставив третью.

По нижней губе сбежала бледная полупрозрачная капля, и обожжённое рисовой водкой горло дёрнулось. Разбуженный этим зверь, в глаза которому он не смотрел долгие годы, вдруг поднял голову. Его пасть до сих пор была в крови, и Странник тоже её почувствовал, там, на языке, как сладко-солёная пряность после горечи брожения. Эта кровь скрепляла клятву надёжнее, чем слюна.

– Ты не можешь сделать её своей женой! – снова попыталась возразить Мио где-то там, где Странник почти её не слышал. – Она даже не лисица!

– Это не важно. Я укусил, я пометил, я забрал, – сказал он не ей, а ками, внемлющим ему со свадебного алтаря, и духам других лисов, взволнованно затихших в предвкушении. – Укусил плоть, пометил душу, забрал женщину по имени Кёко Хакуро на эту жизнь и семь последующих. В свете и тени, в сытости и голоде, в покое и ярости, среди мёртвых и среди живых. Род, прими его продолжение. Боги, примите новый союз. Присоединяю, присоединяю, присоединяю!

И ничего не произошло.

И произошло всё сразу.

Эхо разнесло голос Странника по пещере, и Мио, скребущая когтями по камню, затихла, наконец-то признав поражение. Несколько уцелевших ажурных фонариков всколыхнулись, три кварцевые пиалы окончательно треснули поперёк от несправедливости и его нахальства. Сквозняк вскружил красную от крови пыль и расчесал раскрывшиеся веером лисьи хвосты. Странник довольно слизал горечь саке с выкрашенных кумадори губ и повернулся ко всему собравшемуся здесь лисьему роду.

– По всему свету эту новость разнесите, – приказал он духам, запрокинув голову. – Донесите до всех ёкаев, до самых отдалённых их домов. Я девятихвостый Дикий лис из Эдзо, и моя жена – принцесса кошек!

После его слов тишина длилась недолго. Хлёстко, как удар плети, она взорвалась гомоном голосов.

«Она больше не ничья и не чья-то, – понёсся шёпот меж разбитых алтарей и зыбких призрачных лисов. – Она его!»

«А он не ничей и не чей-то, – подхватил кто-то в ответ. – Он её!»

«Девять чёрных хвостов с одним сплелись, похороненным в земле. Теперь их десять. Отныне она – часть рода!»

И хором раздалось:

«Дикий лис взял себе жену, и это Хакуро Кёко – принцесса кошек!»

– Что ты наделал? – зашептала Мио в ужасе, озираясь на бормочущие осколки статуй и заискрившиеся от возбуждения силуэты, зашедшиеся лающим смехом и выкрикивающие поздравления. Парящие в воздухе жёлтые глаза стали гаснуть один за другим, хвосты – расплетаться или обратно каменеть, снова превращаясь в часть пещерного барельефа. В конце концов толпа кицунэ, созванных на празднество, разбежалась кто куда. А это лишь одно могло означать: у него всё получилось.

– Разве ты не этого хотела? – спросил Странник, помогая матовым полупрозрачным лоскуткам расползтись взмахом своего рукава. Один из его хвостов нечаянно задел обрубок хвоста хранительницы Высочайшего ларца, когда он мимо проходил, и та распушилась вся, мех дыбом встал по всей спине, слюна закапала с раздвоенного языка между злобно ощеренных зубов. – Ты ведь все эти месяцы с трудом сама с собой боролась, всё норовила Кёко правду выдать. Всякое про меня болтала, толкала саму провести упокоение и так и эдак, даже о том ей поведала, о чём никто, я думал, кроме меня не знает, – что для упокоения и трёх компонентов не нужно… Правда верила, что я не узнаю, да?

– П-при чём т-тут это?! – встрепенулась Мио, но всё же испугалась и не нашла смелости отрицать вменённые обвинения, коль запиналась так.

– Я сделал то, что ты трусила сделать всё это время, – истину открыл. Чем же ты, скажи на милость, недовольна?

– Узнать обо всём должна была лишь она одна, а не всё лисье племя, к которому ты её присоединил! – зашипела Мио. – Ты ведь знаешь, что племя ваше самое болтливое из всех живущих! И самое многочисленное после кошек. Где один лис – там тысяча лисов, а где тысяча лисов – там весь мир… Они и вправду всем теперь расскажут, с охотой твоё поручение выполнят, просто чтобы посмотреть, что тогда случится. Все ёкаи во всём Идзанами скоро узнают о том, кто такая Кёко!

Странник пожал плечами. Изменить ничего нельзя было, а даже если и можно… Он бы ни за что этого не сделал. Многовековой голод был утолён двумя укусами и тремя глотками из трёх пиал, и Странник – Иварасамбе – испытал удовлетворение намного большее, чем от тысячи съеденных сердец.

– Бестолковая, глупая, бесполезная Мио… В этом ведь и заключается весь смысл. Кёко теперь моя, она принадлежит мне душой и телом, – сказал он. – А то, что принадлежит Дикому лису, свято и опасно так же, как он сам. Этого следует либо избегать, либо кланяться, едва завидев, и ни в коем случае нельзя вставать у этого на пути. Ну, теперь поняла? Я только что дал Кёко единственную защиту, которую могу дать, когда нахожусь так далеко. А теперь же поди прочь, кошка! Мне нужно отыскать свою жену, пока она ещё жива.