Белое. Красное. Снова белое.

Кёко привыкла, что белое на ней – только её собственная кожа и припорошивший плечи снег, а красное – хакама, пояс кимоно и кровь, что неизбежно их в странствиях марает. Она думала – надеялась, – что уже никогда вновь не придёт та пора, когда это сочетание цветов поведёт её не к реке, дабы умыться, а в храм и вместо ремесла станет вновь олицетворять невинность. Кёко давно уже к своей смерти была готова, но только не к той, где она умирает, как девица из рода Хакуро, чтобы затем возродиться, как женщина в чужом роду. Словом, это была уже вторая её свадьба, шансов у которой было не больше, чем у первой, но отвращения к замужеству у Кёко от этого не убавилось. Кажется, наоборот, только больше стало. Худший план Соя выбрал, но самый действенный, ибо каждый оммёдзи знал: чтобы мононоке выманить, нужно всего-навсего его разозлить, а ничто не злит духа больше, чем причина, по которой он не может упокоиться.

Просить кого-то из деревни подыграть и нарядиться невестой с женихом, пока Кёко и Соя сидят в засаде, было бы кощунством после того, что деревне Насу уже пришлось пережить. Никто бы и не согласился – Кёко поняла это по одному тому, как поредела толпа ёкаев даже на просьбу побыть для видимости гостями. Кира обещал всё уладить – церемония должна была выглядеть достоверно на случай, если мононоке окажется умён, – а Соя занялся подготовкой самого места и ритуала. Чтобы Кёко не любопытствовала и не мешала, её он отправил заниматься нарядами для них двоих. Она же, в свою очередь, обратилась к Мио – кто мог позаботиться о свадебных кимоно лучше, чем хранительница Высочайшего ларца при самой кошачьей императрице?

Выкладывая ей всё как на духу, чтоб та перебить не успела, Кёко ожидала какого-никакого протеста – чего-то вроде «Как сильно ты ударилась головой, когда падала с камня Тамамо?!», – но в ответ даже вопросов толковых не услышала. Мио гораздо больше возмущалась, когда Кёко норовила сигануть в грязную нору под проклятым камнем, чем сейчас, когда узнала о запланированном столкновении с мононоке лицом к лицу – и вдобавок без Странника.

«Эта история Джун-сама понравится!» – объяснила Мио своё согласие, но не то, почему она выглядела при этом такой довольной.

Тут же обратившись человеком – что само по себе было редкостью, – она засуетилась и убежала, а спустя всего два часа вернулась. На руках у неё лежали все основные слои одеяний – белое какэсита, косынка на красной подкладке, широкий оби с птичьим узором и даже заколки из стеклянных цветов, точь-в-точь как те, что почти год назад Цумики к волосам Кёко пыталась приделать, да не смогла из-за их длины. Теперь же в самый раз будут – выросли и волосы, и невеста.

– По всей деревне прошлась, выпросила у кого что. Что-то наспех перешила, что-то укоротила, но из рисового теста шёлк не пошьёшь. Не хватает только накидки, чтобы сверху тоже белая-белая была – прощание со старой жизнью и семьёй, – а на подкладке – красная, защита от зла…

– Нет мне дела до свадебных традиций. Я мононоке изгонять иду, а не с девичеством взаправду расставаться. Хоть бобами красными вся натрусь, это мне не поможет. Надену что есть, и сойдёт.

– Зачем же нам «сойдёт», когда можно «безупречно»? Всего-то надо к последней жертве, шакко кицунэ, сходить! На ней в тот день накидка точно была, да красивая, дорогая, из крепа… Я её сразу заприметила! Чего зря добру пропадать, забрала бы потом с собой, хе-хе.

– Ты что! – ужаснулась Кёко. Она прижимала к руки и никак не могла их от тела отнять и расслабиться. Её инстинкты кричали сторониться разложенных на комоде вещей и уж тем более к ним не притрагиваться – все, кто до Кёко их носил, вдовами делались лишь немногим позже, чем жёнами. – Кира ещё в первый день просил не беспокоить её, даже Странник и тот к ней не пошёл. Слишком некрасиво уж будет заявляться без приглашения и просить о наряде, который ей столько горя принёс.

– Ещё некрасивее будет, если и Кира, и Соя подготовят всё, а мононоке в вашу свадьбу не поверит и не явится, – ответила Мио резонно. – Накидка нужна нам позарез хотя бы для того, чтоб прикрыть твой меч и талисманы. Пошить я её за сутки не успею, даже найдись в деревне приличная ткань.

– Я всё равно не знаю, где шакко кицунэ живёт. Спросила бы у Маё, но Кира ещё утром забрал её с собой…

– Для того чтобы всё знать, и существуют кошки, – улыбнулась Мио как-то слишком уж довольно, чтобы это сулило Кёко хоть что-то хорошее. – Так уж сложилось, что на днях я всё-таки согласилась по деревне с тем нэкомата прогуляться – который ещё рыбкой меня соблазнить пытался, помнишь? – и мы как раз разговорились о тяжёлом бытие красношёрстной бедняжки… Вернее, о её содержании.

С чего вдруг всё сложилось так хорошо и почему Мио выбрала столь необычное слово – «содержание», – Кёко решила не спрашивать, а выяснить на практике. Она последовала через всю деревню за кремовой кошкой с чёрной, точно обугленной мордой, на которой разноцветные глаза сияли, как цитрин и топаз, упавшие в горсточку сажи. Вскоре они вместе очутились перед старой минкой на другом конце селения. Ничего в той не выдавало зажиточность: ни стены из соснового бруса, ни крыша – из рогожи и глины, треугольная, как весь дом, и сбитая местами комками, словно её не укладывали туда, а бросали. Только фундамент был сделан из камня, мелкого и шелестящего от малейшего ветра, как огромная насыпь из гальки. Всего два окна и те не то забиты, не то завешены настолько плотной промасленной бумагой, что свет внутрь даже не проникает. Над входом у огрызка крыльца реяли и волновались пёстрые ленточки из недотканной окрашенной пряжи и надколотые фурины, при виде которых цукумогами на плече Кёко, тоже надколотый, сочувственно и понимающе прозвенел.

– Нам точно сюда? – спросила недоверчиво Кёко, поскольку жилище кицунэ она представляла себе совершенно иначе. Уже выучила, конечно, что лисы разные по своей природе бывают – белые и огненные, дикие и почти ручные, зловредные и доброжелательные, элегантные и не очень, а ещё такие, как Странник, в котором всё из перечисленного намешано, – но им определённо не пристало жить в разрухе и темноте. Норные животные уют любят, как стайные – просторы.

– Да-да, это определённо то самое место! Не сомневайся, – заверила её Мио и подтолкнула вперёд.

Сомнения Кёко, однако, никуда не делись: она хорошо знала Мио, а ещё то, что торговцы на рынке часто, моны серебряные из чужого кошелька пересчитывая, кричат «Не обманываю!», а разбойники, когда на дорогу перед одинокой девой выскакивают, – «Не обижу!». И всё же Кёко ступила на порожек, по бокам от которого тянулись заросли земляничных кустов, и стоило гнилой дощечке прогнуться под её сапогами, дверь тут же открылась. Из щели пролилась тень несуразная и бочкообразная, а затем наружу высунулся чёрный, мокрый и блестящий нос.

– А? – опешила Кёко. – Это что, барсук?

– Гости, гости! Но Кабукири не ждал гостей. Значит, пациенты, пациенты? Пациентов Кабукири ждёт всегда, в любое время!

Нос несколько раз дёрнулся, со свистом обнюхивая оцепеневшую Кёко, и за ним из щели выглянула полосатая длинная морда – две полосы чёрные, на которых маленькие бусинки-глазки совершенно теряются, а между ними – широкая белая с белыми же круглыми ушками. Кимоно на барсуке – нет, на мудзине – тоже было двуцветное и полосатое, бирюзово-зелёное. Вокруг его пуза шло аж целых два пояса – длины одного, видимо, не хватило, чтоб всё наеденное подобрать.

Цок-цок-цок! Шурх-шурх-шурх!

Длинные блестящие коготки цокали об пол, а тяжёлый пушистый хвост волочился позади и подметал его. Мудзина косолапил, переваливался с одной лапы на другую и хотя в росте доходил Кёко лишь до груди, чуть её не задавил, когда бесцеремонно втаскивал в минку, ухватившись за край того простого льняного кушака, которым она теперь кимоно вместо любимого утерянного оби подвязывала.

– Входите, входите! Свет не впускайте, не люблю. Говорите, говорите, что нужно и где болит, а лучше показывайте, так будет быстрее.

Кёко едва не снесла тансу[107], пододвинутый вплотную к двери – видимо, чтобы уж наверняка загородить собой солнце, – и случайно наступила на упавшую ей под ноги связку трав, не успев разуться на входе. Таких связок под потолком висело немерено, а ещё – полынные сигары, которыми, слышала Кёко, лекари прижигали открытые и кровоточащие раны; скрутки из женьшеня и софора, палочки успокаивающего горного мататаби, источающие лимонно-цветочный аромат, и различные ниои-букуру – матерчатые мешочки, набитые невесть чем, но всегда душистым и благовонным. Миски с водой и кадки с ещё не растаявшим снегом громоздились недалеко от жаровни, которая, будучи сердцем любого дома, жизнь в нём и поддерживала, высушивала воздух и травы, гнала жар по коридорам, как по венам. Коридоры и комнаты не ширмами образованы были, как у всех, а промысловыми ящиками и рыболовными сетями, на которые мудзин домашнюю утварь подвязывал: где половник поблёскивал, где – кастрюля.

Кёко осторожно перешагнула через несколько дзабутонов и отметила мысленно, что те непыльные и чистые, а травы, судя по насыщенному цвету, не лежалые. Значит, процветает-то врачебное дело мудзина.

«К нему, очевидно, ходил Странник? Мог ли в таком случае Странник что-нибудь ему сказать?..»

– От тебя знакомо пахнет. – Мокрый звериный нос вдруг оказался к лицу Кёко ближе, чем её собственный, когда она наклонилась, чтобы всё-таки проявить уважение и снять сапоги, пускай мудзина это, судя по всему, волновало не шибко: по всей комнате тянулись грязные следы от его собственных лап. – Вараби, удо… И моей слюной. Мазь? Для тебя, дитя, Дикий лис брал тогда мазь?

– Слюной?! – Все, что услышала Кёко, и резко выпрямилась.

Странник обмазывал её барсучьими слюнями тогда у водопада?! Да что там, она сама себя ими мазала! Каждый день перед сном и утром, как проснулась, соскребала со дна баночки Странника мазь ноготком, которую он оставил у своей подушки, и распределяла по заживающим укусам тонким слоем и следам обморожения, оставшимся после встречи с Юкиши. Та мазь и впрямь была лучше, чем у всяких Якумото, даже грубые застарелые рубцы на ладонях разгладила, а кожу сделала мягкой и шелковистой. Знала бы Кёко раньше, в чём её секрет!

– Для глаза мазь брал? Для глаза, да, дитя?

– Нет, нет, это было для…

– Дай мне посмотреть, дай!

Кёко не сразу поняла, чего он хочет, поэтому не успела его остановить. Мудзина уже подхватил толстыми лапками двухступенчатую лесенку, поставил её прямо перед Кёко и – «цок, цок, цок!» – вскарабкался на самый верх. Маленькие коготки его острыми только выглядели, но оказались мягкими на ощупь, как сосновые иголки, и дотрагивались деликатно, не причинили ни малейшего дискомфорта, когда мудзина взял одной лапой Кёко за подбородок, подставляя к единственному источнику света в минке – стеклянному бомбори, – а другой ухитрился даже через прорезь в маске оттянуть её левое веко повыше. Чёрные глаза-бусинки пристально вгляделись в глаз её, широко распахнутый от бесцеремонного вторжения, засеребрённый так, что линия между зрачком и радужкой давно стёрлась, и всё практически слилось с белком.

– Кто же так жестоко обошёлся с тобой, дитя кошачье? – спросил у неё мудзина, сочувственно щёлкая длинным языком, просунутым между крохотными зубками.

– Смерть, господин Кабукири, – ответила Кёко честно. Все так или иначе обращали внимание на её слепой глаз, просто не все из них были ёкаями, невыученными манерам и не имеющими ни малейшего представления о личном пространстве. Поэтому говорить о том Кёко давно привыкла. – Это смерть так со мной обошлась.

– У неё что, руки есть? – искренне удивился мудзина. – Метать мицубуси в глаза новорождённым! Бельмо совсем как от порошка, что толчёное стекло и перец… Да-а, здесь никакие мази не помогут, не помогут! Зря их лис тащил. Здесь нужны капли, хорошие капли!

Его морда была так близко к лицу Кёко, что, когда он высунул язык чуточку дальше и лизнул им собственный нос, она была готова поклясться: на завтрак мудзина жевал листья земляники, что росли у него на пороге, и сырых карасей. По крайней мере, пахло именно так.

– Боюсь, вы неправильно поняли, – промычала кое-как Кёко, стоя неподвижно до тех пор, пока мудзина её веко не отпустил. Решила, что безопаснее будет дождаться, когда он закончит осмотр целиком, не дёргаться, дабы один из когтей ей нечаянно глаз не вспорол. Было бы весьма печально, если бы вдобавок к слепоте он ещё и вытек. – Мазь мой учитель изначально брал для других ран, и я здесь не за тем, чтобы лечиться. Мы по другому вопросу.

– Но лечение ведь тоже не помешает! – подала вдруг голос Мио откуда-то с порога. В хижину она следом за Кёко так и не вошла, только из-за тансу чёрную морду просунула. – Вы сказали, что хорошие капли могут помочь? Долго их готовить?

– Нет, совсем не долго, не долго! Всего несколько минут. Но капли нужны, очень-преочень! Иначе вообще видеть не будет, никогда, ни дня, ни хотя бы одной минутки! Капли, капли. Очанка, сок аодзиру, аконит… Поможет даже после «смерти», которая использует мэцубуси и ненавидит кошачьих детёнышей.

Казалось, никто здесь Кёко совершенно не слушает, но именно это и дало ей немного времени, чтобы собраться с мыслями. Мудзина скатился со своей лесенки, схватил какую-то кадку у двери и понёсся к бочке с вентилем в конце дома, из каких обычно разливали сливовое вино или саке. Кёко же отряхнула лицо от следов барсучьих лап, которые явно остались на её щеках и носу, и сердито оглянулась на Мио.

– Ты меня за этим привела? Если хотела отблагодарить за что-то или извиниться, хватило бы печенья в форме рыбок. Не нужны мне никакие капли! Доктора-то столичные, приглашённые дедушкой из самого сёгуната, не смогли помочь. Думаешь, справится енотовидная собака?

– Барсук, – поправила её Мио. – Енотовидная собака и барсук – разные животные.

– Да знаю я, но сути это не меняет!

– Глупая ты и совсем не хитрая. – Мио мяукнула и сокрушённо прижала к макушке уши. – Пока мудзина капли готовит, иди.

– Куда идти?

И Мио мотнула головой в сторону того, что Кёко приняла ещё за один тансу, но на деле было лишь перегородкой вместо ширмы, через которую можно было протиснуться боком, чтобы оказаться в ещё одной норе. Более светлой, но и более тесной, устеленной ворохом одеял и циновками, а оттого похожей скорее на альков, присоединённый к залу, но запрятанный. Среди клубочков чьей-то шерсти спал ещё один, красно-рыжий и определённо лисий.

«Бедняжка всё ещё не в ладах с собой, выпало на её долю несчастье, несоразмерное маленькому сердцу», – вспомнила Кёко слова Киры, произнесённые после того, как она спросила его за одним из обедов, как поживает последняя жертва мононоке, молодая вдова, и нет ли возможности всё же к ней наведаться. Кира отказать-то не отказал – в силу своего мягкого нрава, наверное, – и всё же прямо согласия не дал. Несомненно, Странник был прав в том, что касалось разницы между ёкаями и людьми, но слишком уж категоричен: может, жили они по-разному, но умирали и страдали совершенно одинаково. Как и у всех существ из плоти и крови, сердце у них разбивалось, если оно останавливалось у их любимых; и отказывались они от питья и пищи, теряли волю к жизни, воссоединиться с ними подсознательно стремясь. И любили, возможно, даже сильнее, чем люди, потому что и ненавидеть, и мстить, и презирать тоже умели сполна. Природа ёкаев вовсе не была противоположна природе людской – она просто была глубже стократ.

Вот и шакко кицунэ страдала так, как Кёко никогда не видела, чтобы страдали люди. Отвернувшись к стене, она укрывалась собственным хвостом с мехом, прежде лоснящимся и истинно огненным, а теперь – блёклым и поредевшим. Горе её было так велико, что казалось осязаемым и сбивало с ног. Кёко даже подойти боялась, мялась возле чабудая, заставленного нетронутыми тарелками с гниющей едой и лекарствами, но в конце концов переступила и через них, и через саму себя.

Рядом лежала стопочка мокрых тряпок, которыми шакко кицунэ, видимо, обтирали, потому что сама она не мылась и не умывалась.

– Госпожа, милая госпожа, – мягко позвала Кёко, вдруг осознав, что даже имя лисицы забыла. Ну что за растяпа! Странник бы точно такое предусмотрел. И всё же отступать было поздно. – Госпожа… Меня зовут Нана, я ученица моего учителя, что известен во всем Идзанами как Великий Странник. Возможно, уже сегодня нам удастся положить конец несчастиям, губящим любовь и любящих, но для того нам нужна ваша помощь. Ваш свадебный наряд… Можем ли мы одолжить его?

Кёко не знала, с чего ещё начать, уместно ли притворяться вежливой и деликатной, например, о самочувствии её спросить – как будто оно не было очевидно – или же ткнуть один раз в рану и забыть, а не растягивать её края. Пахло мускусом, тухлым и застарелым. Шакко пробормотала, не поворачивая головы:

– Любовь моя, моя любовь…

– Простите?

– Хвост моего хвоста, цитра и сё, которым никогда не суждено играть в унисон. Даже сердце украли, чтобы оно вместе с моим не могло не только биться, но и в одной земле лежать… Моя любовь. – Шакко кицунэ заёрзала, подтягивая к груди голые согнутые коленки, зарылась лицом в подушку. – Почему его забрали? Он ведь обещал, что всё в порядке будет. Он поклялся, что Тобито не пострадает и проклятие сгинет…

Кёко подошла чуть ближе, подобрала с пола масляный фонарь и прицепила его на крючок неподалёку от постели шакко, прежде чем бесшумно опуститься рядом.

– Тобито? – переспросила она осторожно. – Так звали вашего жениха? – Шакко всхлипнула вместо ответа, Кёко померещился слабый кивок под дрогнувшим красным хвостом. – Кто и что вам обещал?

Кёко не собиралась шакко кицунэ допрашивать. Во-первых, не хотела выдавливать гной из этой раны, ибо была она ещё слишком свежей, а гной – густой и чёрный; во-вторых, случайно прозвучать обвинительно тоже боялась, а ведь шакко кицунэ сами на свадьбе настояли, сами же подвергли и себя, и жителей опасности, а потому и расплатились тоже одним дураком из двух. Да и Странник на разговоре с шакко не стал настаивать, а значит, не видел в допросе сломленной невесты смысла.

И всё же…

Почему не видел? И почему Кира сказал тогда то, что сказал, – о нарушении правил, о том, как не успел сумасбродных влюблённых остановить, о том, что свадеб не было до них в деревне целых десять лет, – а не…

– Я не хотела соглашаться. Я не должна была, – заплакала шакко кицунэ в свой хвост, мокрый, со слипшимися шерстинками на кончике, которым она утирала сопливый нос. – Юкиши отговаривала меня, сказала, таких, как мы, было уже множество, каждый год кто-нибудь да пытается, но я поверила ему, не ей… Боялась, а он сказал, что раз мех наш огненный, как пламя в очаге, то как пламя любовь сожжёт проклятие. Я надеялась… Я верила ему… Он был так уверен и так сладко говорил!

– Кто, милая госпожа? Кто уговорил вас сыграть свадьбу с господином Тобито в деревне Насу, несмотря на мононоке?

И тогда шакко кицунэ впервые откинула с лица хвост и посмотрела на Кёко в упор. Глаза – запятнанное золото, радужки как драгоценные монеты, но все сосуды полопались от нескончаемых рыданий. Рыжие волосы, как мех, облепили влажное лицо, дрожащие губы покрылись коркой – должно быть, она жевала их, чтобы в голос не кричать. И лицо совсем юное, круглое, ещё не лишённое почти детской припухлости. Кёко не знала, как у обычных кицунэ измеряется возраст, но шакко выглядела немногим старше Цумики. Однако печали в ней хватило бы на десять жизней вперёд.

Она слегка пододвинулась, разогнулась, чтобы приблизиться. Кёко увидела пошедший жёлтыми пятнами дзюбан – сколько же она не переодевалась? – и маленький бугорок живота, к которому огненно-рыжий хвост прижимался с особым трепетом. Защищал единственное, что от её любви осталось. Это напомнило Кёко не только о сестре, но и о Кагуя-химе, и об её навеки ушедшём отце Акио; обо всей той лжи, с которой, став оммёдзи, Кёко сталкивалась так же часто, как змееловы – с ядом и клыками. Она почти не удивилась, когда имя услышала с неизменно почтительной приставкой – шакко даже произносить его боялась и, едва сказав, тут же снова заплакала, – и утешительно накрыла её одеялом.

Свадебную накидку Кёко нашла в сундуке за тансу, достала молча, уже не спрашивая ни у кого разрешения, и вышла с ней в руках, не пряча. Только моргнула растерянно, когда мудзина её остановил, ткнулся мокрым носом ей в руку и вложил следом в пальцы прозрачную пузатую склянку.

– Капли, капли! Готовы. По две капли дважды в день на протяжении недели, и результат не заставит себя ждать.

– Они мне не нужны…

– Кошка внесла плату, так что забирай.

Кёко было сейчас всё равно, что там Мио удумала, что с её глазом и правда ли несчастная склянка из барсучьей слюны может помочь, когда уже тысяча таких же склянок испробована. Она просто поклонилась из благодарности, сунула её в рукав и вышла к Мио, протиснувшись через лабиринты из промысловых ящиков и шкафов. На улице было морозно, зелено-бело и свежо. Мио сидела на сугробе и ждала Кёко с навострёнными ушами и внимательно вгляделась в её безучастное, отстранённое лицо, лишённое всяких эмоций, прежде чем спросить:

– Ты точно знаешь, что делаешь?

– Да, – ответила Кёко. Чувств она не выказывала, потому что больше не испытывала их, а праведный гнев чувством не был – он стал кровью, разлился по всему её телу жаром и сжёг в том последние крупицы сомнений. – Теперь знаю. Пора играть свадьбу.

* * *

Белое. Красное. Снова белое…

Когда Кёко собрала на себе послойно весь наряд, часть которого принадлежала горюющей шакко кицунэ, она почувствовала себя так, будто и впрямь искупалась в крови. Полупрозрачные алые рукава стекали до кончиков пальцев, кандзаси со стеклянными цветами утяжеляли собранную на макушке причёску, а оби с птичьим узором стягивал грудную клетку под рёбрами так, будто через горло выдавить из неё сердце пытался. Кимоно с белой подкладкой тоже слишком узким оказалось, предназначенное для того, чтобы шествовать маленьким, кротким шагом за своим мужем, но никак не для того, чтобы бежать за мононоке и сражаться с судьбой. Поэтому Мио его аккуратно сзади распорола по шву, а сверху накидкой прикрыла, которую Кёко в случае необходимости могла бы сбросить. Они всё предусмотрели, от Кусанаги-но цуруги под запа́хом до последней пары талисманов, приклеенных к нагадзюбану изнутри. Никто, увидав Кёко на улице, в жизни бы не подумал, что она оммёдзи.

Из гнезда старейшины вниз спустилась настоящая невеста-бакэнэко. Она же отправилась по безмолвной лестной тропе в обход городской, вдоль камфорных деревьев, растаявших сугробов и торо, как кувшинка, мерно плывущая по зацветшей зелёной воде. Другие бакэнэко и несколько кицунэ – но не Маё – сопровождали её и несли впереди фонари. Перед сенью клёнов они расступились – и пропустили невесту к её жениху.

Но прежде один из котов, ухажёр Мио, согласился побыть посыльным и праздничный наряд, ею подшитый и подготовленный, отнести Сое. Поэтому монцуки[108] сидел на нём безупречно, как влитой. Из цельного отреза чёрного шёлка, он так развевался, что было неясно, где заканчивается ткань и начинается его тень. Вместо фамильных мон на плечах – веточки орхидеи, шитые такими же серыми нитями, как лежащие на них волосы, забранные в тугую косу. Из-за тонкой полоски на широких, неподвязанных хакама казалось, что складок на них не семь, а минимум семнадцать. Шнур с пушистой белой кистью подвязывал их, а ещё один затягивал кимоно и, должно быть, держал и прятал где-то за спиной меч.

Кёко ожидала увидеть о́ни или тэнгу на худой конец, но увидела чёрного лиса. Не того, правда, которого желала бы видеть на его месте. На торчащих ушах позвякивали колечки, на острой морде сверкала позолота. В руке он держал красный бумажный зонт, по козырьку которого стелился редкий падающий снег.

– Это у тебя что, рожки?

Несмотря на маску, у Кёко во время шествия было такое чувство, что Соя смотрит поверх её головы, а не на неё. Так оно и оказалось. Её причёску удерживали искусные заколки, собранные Мио в домах у разных ёкаев, но не было традиционного цунокакуси[109]. Треть всей ненависти Кёко к свадьбе приходилась именно на него, потому что у Кёко от цунокакуси чесался лоб и по швам трещала гордость. Словом, об этой части гардероба не могло идти и речи. К тому же они с Мио и так постарались разодеть их обоих на славу, пока Соя, как надеялась Кёко, занимался всем остальным (или всё же бездельничал).

– Разве ты, как ёкай, не должен рога любить? – ответила она ему, подходя ближе, и тут же бросила резко, хотя он даже ещё не успел ничего сказать: – Если что-то не нравится, можешь подыскать себе другую невесту.

Это с Юроичи Якумото она была невестой покладистой и тихой, чтобы его семья поверила, что она и женой ему такой же будет. С Соей же Кёко тоже притворялась, но по-другому: чтобы ему и в голову не пришло попытаться подчинить её или провести.

– Я и впрямь люблю рога. И когда ими бодаются со мной – тоже.

Соя протянул навстречу руку – не локоть, как положено, – и, взяв её ладонь в свою, привлёк к себе. Кёко невольно задалась вопросом: чувствовали ли холод ёкаи? А чувствовали ли его безликие? Соя льнул к ней так, что она не понимала, её он согреть пытается или себя. Сверху Соя ничего не накинул, но ладони и шершавые от нагинаты пальцы совсем ледяные были, будто прождал он её здесь, под красным зонтом и мигающим бархатистым светом фонарём, весь последний час. Рука его так плотно Кёко обхватила, словно он всю её впитать в себя намеревался, и она почти возмутилась, вспыхнула на щеках под маской, пока не поняла: он что-то там, на её боку, развязывает.

– Ты что делаешь?!

– Это мой свадебный подарок.

Свадебный пояс с птичьим узором упал, едва не распустив весь наряд, но его тут же заменил красно-золотой, увешанный бронзовыми бубенцами, обнял талию Кёко под рёбрами и вернул ей привычное чувство безопасности. Для того чтобы выразить своё уважение как полагается и завязать его – неумело и оттого трогательно, – Соя развернулся к Кёко лицом и, не страшась грязи, травы и снега, перемешанных на земле, опустился перед ней на одно колено.

– Как ты… Где…

– Подарки принимают без всяких вопросов.

Пояс не сохранил ни следа пережитой им истории, но обмороженные руки Сои, выглядывавшие из-под многослойных рукавов, говорили о многом – синюшные укусы свирепого колдовского мороза, как у Кёко. Вопросы тут и не нужны – уже понятно, что добыл он его не иначе как в бою. От этого в груди у Кёко стало тесно, она подняла руки, чтобы, упаси Идзанами, не коснуться Сои – и так слишком близко, интимно и пронизывает до костей, – и отвела взгляд от пепельно-белой макушки, крутящейся где-то у неё под грудью. Соя почти щекой к её животу прислонился, пока переиначивал узлы, меняя один пояс на другой. Затем встал, обошёл её и уже быстро – намного быстрее, чем когда ужимался в неё носом, стоя на коленях, – довершил начатое. За спиной Кёко распустился роскошный пионовидный бант, и от одного этого сделалось так радостно, так спокойно и хорошо, что она и слова не смогла из себя выдавить. Соя всё равно сказал:

– Не за что.

И они двинулись в пещерный храм навстречу мононоке и своей свадьбе.

«Странник… Где же ты? Почему до сих пор не появился? Правильно ли я разгадала то, что ты утаивал и в то же время подбрасывал мне по крупицам? Правильно ли иду сейчас – к правде или же на смерть? Где ты?»

Наряженные Мио в хомонги – и с ней же во главе – лисички и кошечки, которых Кира попросил стать сопровождающими для молодожёнов, испуганно охали от каждого шороха травы и шипели, но поручение исполняли послушно. Продолжали нести свадебные ажурные фонари, пока вокруг становилось всё больше воды – снег таял и тёк узкими извилистыми дорожками – и других ёкаев. Последние всё чаще возникали за деревьями, прокладывая дорогу для их шествия музыкой и танцем. Соя осторожно приподнял зонт, так, чтобы собравшийся на его кромке снег Кёко в лицо не скатился, но чтобы она, медленно ступая с ним рука об руку, тоже могла увидеть церемонию провожания жениха и невесты.

Кто из ёкаев был получеловеком – стал полузверем; кто прежде был полузверем – обернулся зверем целиком, до подушечек лап и кончиков шерсти. Кто-то надел кривую, уродливо расписанную деревянную маску, а кто-то был крив и уродлив сам по себе или же, наоборот, необычайно прекрасен. Ветвистые оленьи рога торчали из соломенных шляп и цеплялись за кленовые ветви; птичьи перья вздымались, как короны, сверкала змеиная чешуя. Праздничные кимоно из парчи – чёрно-зелёные, чёрно-красные, чёрно-белые – сливались с внезапно потемневшим небом и чарами, с древесной корой и с журчащим снегом, что стал рекой. И хотя поблизости не было видно ни сямисэна, ни флейты, ни бивы, именно эти инструменты откуда-то звучали в унисон – и ритмично, слаженно и синхронно танцевали под кроной камфорных деревьев ёкаи.

Дзинь, дзинь, дзинь!

Шаг, шаг, шаг.

Танец на кагуру не был похож. Он даже отдалённо не напоминал ни один из доселе известных Кёко жанров, но зато был один в один как тот, который пыталась танцевать у водопада Маё, прежде чем Кёко взялась её учить. Не помпезный и не артистичный, чтобы назвать его сценическим или сюжетным; не плавный, не гибкий, лишённый кувырков и прыжков – словом, всего того, что сделало бы его хоть сколько-то красивым. Более того, этот танец отчего-то казался Кёко жутким, не страшным, но неестественным в своей асимметрии и повторах. Ёкаи будто движений толком не знали, плясали одно и то же, как марионетки в руках неопытного кукловода. Некоторые говорили, что кагура то или нет, но все танцы – забава для ками. Однако эти пляшущие ёкаи не веселили богов… Они почитали что-то другое. Музыка их не пела, а выла, и Кёко внезапно начало тошнить.

Дзинь-дзинь!

За шумом и суматохой она не сразу заметила, что бубенцы на её поясе тоже звенят, как серебряные монетки, подвешенные на оленьих рогах и остроконечных шляпах.

– Я думала, все жители в домах и норах попрячутся, когда о грядущем обряде изгнания прознают, – прошептала Кёко, почти уткнувшись Сое в плечо, чтобы только он один её услышал и чтобы больше не пришлось смотреть на зловещие ритуальные танцы. – Кира, однако, всю деревню собрать умудрился. До чего грандиозное шествие! Такое не то что внимание мононоке привлечёт, но и мёртвых разбудит.

– Да, – кивнул Соя сдержанно, продолжая вести её под руку к храму, пещерные своды которого уже виднелись впереди, а за ними – поглощённые свечением свадебных фонарей, старые красные тории. – Вся равнина Насу молится, чтобы мы освободили их сегодня из плена. Ради этого они и пришли, даже если не хотели. Тебе не о чем беспокоиться, госпожа. Мононоке и вправду сегодня исчезнет.

– А Странник… – всё же вырвалось у неё.

Кёко осеклась и закусила губу. От мороза та пошла трещинами, и в рот ей попала кровь, растеклась по языку вместе с тревогой и разочарованием. Соя покосился на неё, чуть повернув свою маску, его чёрный рукав с её, красно-белым, переплёлся.

– Там, в Камиуре, когда ты выходила замуж в первый раз, было так же? – спросил вдруг он ни с того ни с сего.

Кёко резко вскинула голову вверх.

– Откуда ты знаешь? Снова Мио и подкуп тунцом?

– Не совсем, – уклончиво ответил Соя и, судя по голосу, улыбнулся. – Я-то думал, что я у тебя первый… Впрочем, такой-то красавице незазорно иметь и несколько мужей.

– Ты постоянно это говоришь, – хмыкнула Кёко. – Постоянно называешь меня красавицей. Только ложь твердят так часто.

– Или что-то, что другой человек просто запомнить никак не может и о чём ему вечно приходится напоминать.

Кёко закатила глаза, да жаль, Соя этого под её маской не увидел. Они как раз проходили под аркой из двух упавших и подпирающих друг друга кленовых стволов, и там, заметила Кёко, между кольцами спутавшихся веток, проскочила кремовая бесхвостая кошка, неся на спине исполняющий желания короб.

«Ты всё ещё ученица, но уже оммёдзи».

Не давая себе времени на лишние раздумья, Кёко подозвала её тихим условленным свистом, на что Мио обернулась, растерянная, потому что то ожидалось намного позже, но с дерева спустилась и подошла. Когда Кёко осторожно стянула с её лап ремешки и, обхватив короб двумя руками, сняла его, Мио мяукнула озадаченно, почти испуганно, но ничего – впервые, надо же! – не сказала.

«Лёгкий», – снова подумала Кёко, когда несла короб к такому же озадаченному Сое, остановившемуся вместе с ней на полпути, и передавала тот ему в руки.

«Лёгкий…»

– Ты был прав тогда, у водопада. Странника здесь нет, и это всё меняет. Я сама проведу упокоение.

– Сама?! Но ты ведь сказала, что до сих пор не знаешь Форму, Первопричину и…

– А Мио сказала, что можно и так. Попробуем. Она мне поможет, ты же будешь короб сторожить. Не потому, что ты красивой меня зовёшь, нет, – добавила Кёко быстро, заметив, как даже с маской Соя выглядит всё удивлённее и удивлённее. – А потому что Странник о том просил – тебе довериться.

– Ты… – Голос Сои, надорвавшийся, о многом ей сказал. Кёко была уверена, что он теперь хмурится. – Уверена?

– Да. Только вот…

– Что?

– Не заставляй меня пожалеть об этом.

Казалось, короб резко стал тяжелее, когда Соя бережно взялся за него поверх рук Кёко, а затем окончательно забрал и повесил себе на спину. От этого он ещё больше на Странника стал похож, и Кёко отвернулась, потому что ей стало неуютно и почти больно. Она позволила ему снова взять её за руку, прежде чем продолжить путь, но что-то в том, как Соя теперь держал её, переменилось. Пальцы его стали на ощупь чересчур мягкими и слегка влажными.

Так, вдвоём впереди всего шествия, Кёко с Соей переступили невидимую черту храма и вошли под каменный свод, куда не проникали ни музыка, ни вечерний свет. Не удержавшись, Кёко бегло оглянулась напоследок, осмотрела камфорный лес и застывших среди него ёкаев. Казалось, вся деревня собралась здесь: одна половина провожала их и танцевала, а вторая уже ждала внутри.

Все гости сидели на плоских подушечках в несколько рядов, на собственных хвостах или на подстилках из пожухшей травы и мха. Дважды Кёко приходила в эту пещеру, и дважды же её здесь встречал мрак. Но не теперь. Столько свадебных ажурных фонарей кругом развесили, что в кои-то веки можно было не щуриться и не взывать к таинственным свойствам кошачьей маски, а рассмотреть всё свободно и в мельчайших деталях.

Алтарей, лисьих и многохвостых, в разы больше оказалось, чем она насчитывала прежде, в спешке и темноте. Некоторые человеческий рост превосходили, возвышались надо всем, как стражи, а некоторые были продолжением стен и частью барельефов. Все, однако, новые, будто лишь накануне мастерами выточенные, ещё блестящие и даже пылью не покрытые, из чёрного оникса с тонкими прожилками… И сплошь одни кицунэ.

«Теперь я вижу. Я всё прекрасно вижу, мой учитель».

Но не его самого, сколько бы Кёко ни вертела головой. Все лица незнакомые и чужие, с глазами навыкате или вовсе без них, молчаливые, мрачные, совсем неживые – непорядок для свадьбы! Кира улыбался краешком нежно-розового рта, похожего на лепесток преждевременно расцветшей вишни, и источал знакомый свет из-под длинных алых рукавов, один из которых укрывал прижатую к нему Маё – или держал, если быть точнее. При виде Кёко она дёрнулась в её сторону всем телом, разомкнула губы, сложив их в форме «О», но затем словно опомнилась, прильнула обратно к Кире и зарыла ладошки в белый подол одеяния – того самого, которое и на свадьбе шакко кицунэ носила, а затем застирывала от крови в кадке.

В мёртвой тишине лишь шелест слышался, с которым накидка Кёко тянулась по каменному полу, когда Соя подводил их обоих к церемониальному столу.

Даже на нём, застеленном красной скатертью с золотыми шовчиками по краям, стояли маленькие резные статуэтки лис. Красные свечи с пожеланиями счастья и долгих лет жизни таяли, а лист священного дерева сасаки в надколотой вазе грустно поник, почерневший на кончике от сухости. Между ними возвышались три пиалы из розоватого кварца – три клятвы, которые возлюбленные должны друг другу принести: о верности, об избавлении от недостатков и о готовности встретить будущее рука об руку. Несомненно, алтарь был украшен именно так, как ему подобает быть украшенным к свадьбе, но Кёко не могла избавиться от ощущения, что все его атрибуты кричат о другом.

Церемония, но вовсе не брачная.

Ямауба, стоящая за алтарём, даже не поприветствовала их. И молитву, кажется, тоже не собиралась зачитывать. Соя помог Кёко опуститься на колени, а затем снял короб, поставил его рядом к себе вплотную и опустился сам. Тогда ямауба – старуха с копной седых волос, густо закрученных на затылке шпилькой, с крючковатым носом и двумя клыками, что выпирали среди остальных зубов и цеплялись за нижнюю губу, – просто взмахнула несколько раз жезлом-судзу и кивнула на пиалы головой. Тем самым, без прелюдий, сразу же началась сокровенная и самая важная часть – сан кудо[110]. Во время свадьбы с Якумото они с Кёко до этой части так и не дошли, и теперь же ей почти дурно становилось от того, насколько тесно переплелось её прошлое с настоящим на дне этого прозрачного, золотистого саке, которое ей предстояло испить. По одному глотку рисовой водки из каждой чаши на пару с мужем, чтобы навеки соединить себя и его.

Вот только вместо настоящего мужа плечом её касался Соя. Кёко не могла сказать наверняка, будет ли считаться их союз законным для людей, если они правда осушат друг за другом чаши в этой богами забытой деревне, но догадывалась: если ритуалы у их народов общие, то значит и последствия за их выполнение тоже. А Кёко всегда относилась ко всем ритуалам серьёзно… Но оммёдзи всегда идёт до конца.

– Первым глотком я вплетаю его судьбу в свою и соединяю нас, – начала Кёко, опередив Сою – жениха, который вообще-то должен был начать первым. Не увидев, но сполна ощутив его озадаченный вид, она протянула руку и, стараясь не задеть рукавом пиалы, взялась за одну, самую крайнюю. Голос её не дрожал, но дрожали пальцы, когда она подносила пиалу к губам, чтобы следом за кивком ямаубы сделать маленький глоток.

Горечь и рисовое послевкусие связали рот и огнём потекли по горлу. Кёко сморщила нос, подавила желание откашляться, ведь саке никогда не пила – только из дедушкиного токкури в детстве нюхала и тоже кривилась. Пиала вернулась на алтарь, а затем перекочевала в руку к Сое. Он взял её плавным, выверенным движением, совершенно не сомневаясь в том, что делает прямо как она.

– Первым глотком я вплетаю её судьбу в свою и соединяю нас…

Пока он делал его, этот самый глоток, Кёко невежливо отвернулась от алтаря и оглянулась назад, на гостей. До чего же сложно было отыскать среди них кого-то одного! Все яркие, пёстрые, пернатые и чешуйчатые, с большими головами и длинными руками, а то и сразу с десятью. Если на фоне простых людей Странник всегда ярко выделялся, то на фоне ёкаев – терялся напрочь. Кёко нервно стиснула в пальцах рукав и заметила, что Кира озирается на вход в пещеру вместе с ней, будто тоже задаётся этим вопросом:

«Где ты, Ивару? Сколько ещё ждать?»

– Вторым глотком я отрезаю от себя тени прошлого и отказываюсь нести их дальше, чтобы встретить светлое будущее.

И снова Кёко взяла пиалу, теперь ту, что по центру. Нос её дёргался, как у зверька, когда она принюхивалась к воздуху, но вонь рисовой водки всё перебивала и, смешиваясь с сыростью пещеры, становилась непроницаемой для прочих запахов. Только бубенцы на оби оставались её ориентиром, но едва ли помогали: позвякивали тихо, на каждом движении и вздохе ещё с середины их пути – так и не поймёшь, откуда ждать беду. Всё вокруг, очевидно, беда и есть. Что же Кёко натворила?..

Проглотив саке и передав пиалу Сое, она обернулась ещё раз.

И снова никого не нашла ни в одном ряду ёкаев.

«Эту мою свадьбу ты решил пропустить, да? Не хочешь засвидетельствовать мой триумф, то, как я искуплю промах прошлого и действительно создам будущее?.. Ну и ладно!»

– Третьим глотком я принимаю новый путь и объявляю: отныне я ступаю по нему не одна.

Кёко прижалась губами к краю кварцевой пиалы и накренила её под всеобщими взглядами, заливая содержимое в рот. На этот раз проглотить его удалось легко – горло уже онемело от жара, – и, облизав горькие губы, Кёко собиралась обернуться и проверить ряды ёкаев в третий раз, последний, но пояс её зазвенел громче обычного. Она выбросила вперёд руку как раз в тот момент, когда Соя потянулся к наполовину осушенной чаше, перехватила и остановила его.

– Ах, так вот как это происходит… Вот когда появляется дух. На пятом глотке, не шестом? Он уже знает, кого выбрать жертвой, не так ли? Это тот, кто сделал первый глоток и начал церемонию, верно? Поэтому и умирают мужчины.

Кёко медленно поднялась, подобрав подол какэсита, чтобы не запутаться в нём, и сняла с лица кошачью маску. Кто-то ахнул, кто-то вскрикнул, но она не знала, от неё ли, вдруг оказавшейся в деревне ёкаев единственным человеком, или же от того, что уже стояло за ней. Кёко провела по лицу ладонью и растёрла его, с облегчением подставляясь свежему воздуху, прежде чем обернуться. Она уже знала, что увидит там – нечто, что выглядит как лиса и человек, но не является ни тем ни другим. С частями лисьими там, где должны быть людские, и наоборот; с пришитой мордой на месте человеческого лица, с непропорционально длинными, косматыми лапами; и с хвостами, которых не сосчитать, потому что все они завязаны узлом из голой плоти с ободранной кожей и шерстью, из-за чего до сих пор кровоточат и оставляют за собой на земле мерзкий глянцевый след. Императорский сокутай пурпурного цвета был тем, что до сих пор путало Кёко и не позволяло всему проясниться до конца в её голове, но она решила, что будет решать проблемы по мере их поступления. А полулис-получеловек никогда настоящей проблемой не был.

Кто-то из гостей испуганно съёжился, кто-то отпрянул назад, кто-то квакнул и спрятался под свою накидку, но большинство просто осталось сидеть и послушно смотрело.

Действительно церемония.

И, вглядевшись в неподвижного духа напротив, Кёко убедилась:

«И действительно не мононоке».

– Нет, вовсе нет, – произнёс Кира. Как и Кёко, он не собирался больше притворяться. Безобразное существо перед ним, слепленное из кусочков других, сделало шаг в сторону, чтобы Кёко могла его видеть. – Выбор жертвы не зависит от того, кто делает первый глоток. Он зависит от того, кого привели в деревню для этой цели или же от моих собственных предпочтений. Даже без разницы на самом деле, свадьба то или нет, влюблённый или нет, ёкай или нет… И обычный мацури[111] сгодился бы, да редкие они слишком, нет у меня нынче времени столько ждать. Любовь же сродни парусам – вечно гонит всех вперёд. Да и свадьбу превратить в ритуал проще.

Он встал, а Маё осталась сидеть, уткнувшись взглядом в пол. Только хвост её, буро-рыжий, метался туда-сюда и взвивался, напоминая пламя. Ямауба выронила судзу и отбежала от алтаря. Лихорадочная музыка, сопровождающаяся таким же лихорадочным – ритуальным – танцем за стенами пещеры, вовсю продолжалась. Форма, Первопричина и Желание были больше не нужны, но Кёко всё равно хотелось рассказать, ибо не только в изгнании духов её работа, но и в правде тоже.

– Я всё гадала, отчего же мононоке, прежде только на новобрачных обозлённый, вдруг стал игнорировать собственные порядки и появляться где попало. Сначала на свадьбе шакко кицунэ, потом ни с того ни с сего посреди деревни, а ещё позже – в храме… Даже он меня и то о помощи просил. О спасении от одного-единственного существа, что мононоке всех страшнее, – начала Кёко и принялась развязывать пальцами узелки под верхним слоем свадебного кимоно, которые Мио придумала, чтобы его легко сбросить можно было. Она даже не скрывала, за чем рукой лезет, открыто показала всем красные лакированные ножны под накидкой так же, как деревня на равнине Насу показала свою суть. – Это всё ты, Кира. Это ты кузнеца убил, ибо он в заговоре против тебя состоял. И братьев Тэнага с Асинагой, лягушонка, нури-онну, когда я, дура, сама разболтала тебе о них… Вот и не видел их никто нигде в деревне. Вот и мононоке вовсе никакой не мононоке, прямо как свадьбы на самом деле не свадьбы.

«Без-з него нельзя последнее жертвоприношение проводить».

«У нас ещё есть тот, другой, и ученица-кошечка! Должен был прийти всего один, а получили троих на выбор».

«Если не хочешь стать как Рицука, то нужно быть потише – даже тут».

Снова зашуршали ткани. Кёко скинула свадебную бело-красную накидку, дёрнула какэсита так, чтобы оно разошлось снизу, оголяя хакама под ним и давая больше свободы ногам. Только тогда, сменяя одну одежду на другую и мимолетно коснувшись собственного плеча, Кёко заметила, что на том кое-чего недостает. Стеклянный мотылёк пропал, и она не могла сказать, в какой именно момент, случилось ли это на пути к храму или он покинул её намного раньше. Зато наружу из-под складок шёлка вылетел ивовый лепесток – и стал прекрасной темноглазой девой в розовом косоде прямо за её плечом.

– У меня ведь тоже такой «мононоке» есть, ты знал? Тоже приказы мои исполняет и иногда проявляет свободу воли, помочь освободиться от меня не просит, как твой, но всё же… Эй, Аояги, познакомься с ещё одним сикигами.

«Император Коноэ не может быть тем мононоке, который терроризирует деревню на равнине Насу, потому что тогда, двести лет назад, я лично изгнал и упокоил его».

Аояги повернула голову – она действительно понимала Кёко – и посмотрела на то, что было её отражением, только извращённым и разбитым на мелкие кусочки. Привязанный и порабощённый дух отошёл к стене и там ожидал дальнейшего приказа Киры. Морда судорожно подёргивалась, слюна капала на пурпурный сокутай, слышались скулеж с рычанием. Всё ещё отвратительный, но больше не страшный. Ибо любой сикигами есть слуга, а когда хозяином становится тиран, от которого весь мир страдает, слуга страдает тоже – в первый же черёд. Кёко, несмотря на то что дышала злостью, как огнём, испытывала к нему сочувствие. Её ненависть вовсе не дух заслуживал, а Кира.

– Ты утверждал, что отговаривал шакко кицунэ от церемонии, но это не так, – продолжала Кёко, снова повернувшись к нему, внимающему ей с улыбкой, что приросла к его лицу, будто губы разучились двигаться как-то по-другому, по-живому и искренне. Он не иначе как забавлялся над Кёко, продолжающей свой рассказ. Понимал ли он, ради чего она делает это? Ради кого? – Говорил, что свадеб за эти десять лет совсем не играли, но это не так. Говорил, что в храме этом не молятся никому, но и это не так. Ах, бедные ёкаи! – Она вздохнула, и те, о ком шла речь, вздрогнули на своих дзабутонах, мельком переглянувшись. – Как же они тебя боятся! Настолько, что даже прячутся, когда тебя завидят.

«Те же ёкаи, кто немного поумнее – то есть кто не кошки, – ждут, когда я обернусь собой и проглочу их целиком. Ногицунэ нигде не жалуют».

Ах, если бы Странник только знал, что боялись жители равнины Насу тогда вовсе не его! А Киру, что наверняка следил за ними.

– Ответь, откуда ты знаешь? – спросила Кёко, прежде чем всё закончится. Возможно, для неё. Рука её легла на меч, за спиной щёлкнула нагината, раскрывшись обдув затылок, и сикигами, которого они всё это время принимали за мононоке, наклонился вперёд, готовый к броску. – Откуда ты узнал, как появился Дикий лис? Ты ведь в мою голову, мои воспоминания, только вчера проник… Так откуда тебе известно, что для того, чтобы стать Диким лисом, нужно поедать сердца?

«Съел. Тысяча триста шестьдесят шесть сердец стариков, взрослых и детей».

– Ух ты, – восхитился Кира, но в том тоже никакой искренности не было, как и во всём остальном. – Так вот какие вы, оммёдзи! А я-то думал, вы только сказки горазды рассказывать и деньги из людей трясти. Парочка забредала сюда как раз лет десять назад, но ничем удивить они меня не смогли. Ты мне говорил, что она миленькая дурочка, – обратился он к кому-то.

Кёко не сразу обернулась. Сначала закатила глаза, а уже затем посмотрела ему в лицо, на эту отшлифованную маску чёрного лиса с позолотой и колечками в острых ушах, которую он чаще всего носил не потому, что она была красивее прочих или со Странником его роднила, а потому что описывала лучше всего. Не хитрый, а подлый. Ещё один предатель – ещё один неудачно выбранный жених.

Горло её дёрнулось, когда остриё нагинаты его подпёрло. Так легко прижалось, совсем чуть-чуть, как пёрышко, но если сглотнёшь ещё раз неосторожно – прольётся кровь.

«Бубенцы. Не звенят больше…»

– Назад, кошка!

Лезвие нагинаты не шелохнулось, когда Соя вскинул другую руку. Несомненно, Мио выжидала всё это время. Она обещала Страннику присматривать за Кёко, но умирать ради неё вряд ли собиралась, поэтому даже не стала на Киру лезть, но вот в Сою целилась смело и метко, как стрела. Её форма по её же собственному желанию лепилась, точно плоть была глиной: секунду назад – проворный маленький котёнок, что так легко и незаметно просачивался между ног ёкаев и подушек, а теперь – огромный зверь размером с лошадь, ревущая кайбё. Она шла по земле, но прыгать умела так высоко, что почти летала. С Соей её не больше кэна разделяло, когда деревянный ошейник с вырезанными на нём иероглифами, среди которых Кёко различила «Запереть», вырвался из его кармана и устремился ей навстречу.

– Дважды один и тот же трюк не сработает! – рыкнула Мио с усмешкой и, вцепившись в ошейник всей пастью прежде, чем он достал до её шеи, перекусила его пополам. – Хм-м?

Однако как он на две половины распался, так и собрался назад, а затем продолжил свой полёт, прилепился к её шее и обогнул её вокруг. Мио взревела, заметалась и, притянутая ошейником к ториям, как магнитом, осталась там брыкаться и визжать.

Кёко едва удержала себя на месте, чтобы не броситься к ней на подмогу.

– Правда думаешь, что я удивилась? – хмыкнула Кёко, снова глянув на Сою. – Я всего лишь позволила обмануть меня сейчас, чтобы не обманули позже, когда будет ещё неудобнее. Он тебе, наверное, короб отдать обещал, если на жертвоприношение меня приведёшь?

– Да не нужен мне короб, – фыркнул он, но при этом нагинату не убрал и от короба, который стоял за его ногами, не отошёл тоже.

– Ах, значит, не устоял перед другой красавицей? – ядовито протянула Кёко, покосившись на Киру. – Ну да, Тамамо нынче и вправду хороша.

– Тамамо? – переспросил Кира, и Кёко пришлось задушить страх и упереться в лезвие нагинаты горлом ещё сильнее, чтобы нормально повернуться. – Ты… О ком сейчас? Обо мне?! Разве я похож на женщину?

И Кира вдруг рассмеялся. Из-за пещерного эха звук вышел таким оглушительным и резким, что все ёкаи, вынужденные снова и снова становиться участниками его безумного обряда, испуганно съёжились. Кёко и сама напряглась, заморгала часто-часто и стала судорожно соображать, где именно она ошиблась. До этой секунды всё складывалось, одна ниточка примыкала к другой и зашивала все бреши, что остались, но самый центр полотна опять порвался. Пальцы Кёко сжались в кулаки, словно она пыталась ухватиться за эти расползающиеся нити и удержать их. Сердце гулко в груди забилось, то самое, что прежде стучало на удивление мерно, будто ей все угрозы были нипочём, риск стать последней жертвой на церемониальном алтаре и то как с гуся вода. Ведь пока ты знаешь правду, ты знаешь и то, как победить.

Но не теперь.

Однажды Кёко уже определила неверно Форму своего врага на свадьбе. И вот опять.

«А ещё у ху-яо есть одно интересное свойство по достижении четырёхсот лет… Перерождаться».

– Ху-яо ведь наверняка может перерождаться как женщиной, так и мужчиной, – прошептала Кёко самой себе, её взгляд забегал от искривлённого лица Киры, продолжавшего смеяться, к рядам ёкаев, часть которых – те, что изначально казались расслабленными и, видимо, поддерживали Киру добровольно, – тоже хихикали и зубоскалили. – Я думала, что раз дух ху-яо покинул камень десять лет назад и раз она смогла изменить облик, как Странник говорил, то ты…

– То я и есть ху-яо? – выдавил из себя Кира, и это было почти так же унизительно – быть обсмеянной ёкаями, – как в тот миг, когда её меч раскололся пополам в Камиуре у всех на глазах. – Смешная кошечка! Я не Тамамо, дура. Это она – Тамамо.

И он поднял руку, указывая на истину столь ужасающую, что даже для правды, которая и так всегда неприглядна, это был перебор.

Кёко рефлекторно перевела взгляд на Маё, но Кира показывал не туда. Тогда она проследила ровно за его рукой, совершенно ничего не понимая… И уставилась на уродливого сикигами, поднявшего к свету ажурных фонарей морду.

– Отпустить… Заставь… Помоги. Освободи.

Кёко расслышала, что дух скулит, только потому что он подошёл вплотную. Запах гнили заполнил нос, и Кёко увидела: этими кривыми швами пришили вовсе не части лисы к Коноэ, а лису к частям Коноэ. Кёко даже представлять себе не хотела, как именно Кира это провернул, как и когда извлёк труп императора из могилы и вернул костям плоть, чтобы с их помощью, пройдя по тем туннелям к основанию камня Тамамо, извлечь и привязать её неуловимый дух к чему-то бренному и ею любимому, а потому несокрушимому. Чтобы она уже точно никуда не делась.

Была ли Тамамо вообще жива в таком случае и что это за сикигами такой – «Как это возможно?!», – Кёко не знала. Но было и без того ясно другое.

Тамамо страдает.

– Я отпущу тебя, – пообещал Кира ей, обошёл Кёко, осыпав её несколькими чёрно-белыми перьями, вылетевшими из его крыльев, и, наклонившись к скулящему сикигами, пригладил на его шее уродливый шов, соединяющий кожу и рыжую шерсть. – Совсем немного осталось, потерпи чуть-чуть.

– Кто же ты такой? – прошептала Кёко. С клинком у горла, без надежды на помощь теперь, когда Мио тоже пленили, и в окружении таких же беспомощных ёкаев она чувствовала, как в её правом, зрячем глазу становилось так же темно и мутно от дурноты, как в левом. Она с трудом сфокусировала взгляд на алом плаще Киры и сгустке того спокойного, фарфорового света, который всегда её завораживал, а теперь вдруг потемнел и медленно угас, наконец-то перестав скрывать и залечивать толстые швы под крыльями, почти такие же, какие были на сикигами. – Ты не Тамамо, но ты никакой и не цуру. Ты…

– Новый Дикий лис. Если ему, конечно, удастся закончить последнее жертвоприношение сегодня, что очень уж навряд ли.

Раздавшийся звон даже мысли Кёко заглушил. Ёкаи, оставшиеся сидеть на дзабутонах, зажали уши и пригнулись под роем двадцати трёх стеклянных мотыльков. Разноцветные, витражные, когда-то всего-навсего игрушки, а теперь – призванное войско, – они захлестнули храм волной и сквозь визг, сквозь панику и попытки Киры закрыться рукавами и колдовством облепили его со всех сторон, покрыли все участки кожи и одежды. А затем лопнули – и потекли, как ртуть, единым слоем на нём застыли, ещё секунду назад жидкие, а теперь – твёрдые, отливающие зеркальным серебром, несокрушимым изнутри. Кира точно в статую обратился, скованный по грудь, и только верхняя часть его крыльев трепыхалась, которая – видела Кёко теперь – на самом деле тоже была плащом.

«Идзанами-но микото, – взмолилась она мысленно. – Спасибо, что услышала мои молитвы».

И что он наконец пришёл.

Пещерный храм будто тем самым, маленьким и речным храмом обернулся, что на вершине камиурских гор, где Кёко встречала первую свою свадьбу. Прямо как там, она огляделась, изучила взглядом толпу и, найдя того, ради кого всё это замышляла, вздохнула с плохо скрываемым облегчением и едва удержала сердце, чтобы оно не выскочило через рёбра из груди. Прямо как там, Странник затесался среди гостей и, восседая позади невозмутимо, неожиданно поднялся во весь рост с ещё одним мотыльком на плече, который и летать-то с трещиной поперёк крыла толком не мог, но всё равно как-то до него добрался. Рассказал, позвал, привёл. И даже Мио перестала бороться с ошейником у неё на горле и затихла. Все ёкаи ахнули и обернулись тоже, а Кира… Кира улыбнулся. Только он и Кёко.

– Говорю же, – фыркнул Соя и опустил нагинату, тем самым снова позволив Кёко свободно двигаться. Он и сам резко шагнул назад, оказался возле священного, драгоценного, заветного для всех короба и, как следует занеся ногу, отправил его в стену храма пинком. – Не нужен мне короб, тем более фальшивый!

«Слишком лёгкий! Так и знала!»

От удара тот пошёл трещинами, и во все стороны разлетелись бумажные талисманы, те самые, в поисках которых Кёко, проснувшись в день исчезновения Странника, растерянно по своему кимоно рыскала и которых не нашла. Странник всё же забрал их тогда ночью, но не для себя, а чтобы создать нечто, что всех их проведёт, увлечёт, удивит настолько, что заставит забыть о его исчезновении. В то время как там, на деле, под зачарованной бумагой скрывалась… корзина из бамбука! Самая простая, крестьянская, в какую ловят рыбу или собирают рис. Она покатилась вдоль стены, и Кёко нервно усмехнулась. Ну да, корзина ведь и впрямь совсем нетяжёлая… В отличие от настоящего короба из дерева и костей.

– Нет! – взвизгнула Маё, подорвалась с места и чуть было не бросилась к пленённому Кире, но женщина, что белее снега, воплощение зимы, явившаяся вместе со Странником, перехватила её на полушаге и крепко схватила за плечи.

– Тише, дитя! Скоро всё закончится, и мы свободны станем.

– Кёко, – позвал Странник, и она могла поклясться, что ещё никто её так по имени не называл, а она ещё никогда не была так тому рада. – Не считая последнего пункта про Тамамо, ты всё верно разгадала. Все ведь слышали, да? Да? – Странник повысил голос, когда с первого раза ёкаи не кивнули, и ощерился так широко, будто хотел, чтобы они все зубы его пересчитали – всегда острые, как гвозди, но сейчас выглядящие ещё острее. – Это моя ученица! Моя! Это я её всему научил! А теперь… пора ощипать твои пёрышки, ногицунэ.