«И что на сей раз задумал этот хитрый лис?»

Откровенно говоря, Кёко задавалась этим вопросом не единожды. Примерно каждую неделю с тех пор, как они со Странником познакомились, а за последний месяц так и вовсе каждые три-четыре дня. Может быть, именно поэтому никому, кроме Странника, и не было дано истинное изгнание – упокоение. Только он мог по-настоящему понять тех, чьё бытиё определялось столь оторванными от повседневности вещами – Формой, Первопричиной и Желанием, – потому что и его существование определялось тем же, и никто до сих пор не мог их разгадать, даже сама Кёко. Именно поэтому, когда он снова оставлял Кёко потерянной и озадаченной, ошеломлённой и даже брошенной, как сейчас, следом за «Что же задумал этот хитрый лис?» она спрашивала себя: «Каково оно – его истинное, неподдельное желание?»

То, что заставляет его каждый день взваливать на плечи ответственность за мир вместе с деревянной коробкой. Наказание ведь, – догадывалась Кёко, – отнюдь не в том, чтобы просто странствовать по миру, собирать истории и пропускать через себя чужую боль, которая объяснит ему, почему так страшно и ужасно то, что он тогда, много сотен лет назад, содеял. Наказание не будет наказанием, если вместе с ним не будет идти причина, почему ты должен поскорее его отбыть, закончить. Странник ведь мог отказаться изгонять мононоке и потратить своё бессмертие на то, чтобы просто наслаждаться им. Так что же гонит его вперёд? Зачем он позволяет неведомой силе рисовать новые узоры на его спине, груди, руках, терпит проклятия, даже потерю вкуса, идёт из дома в дом, не имея собственного, стремясь к заветному числу – тысяча триста шестьдесят шесть?

«Чего он добивается?»

Страшнее всего было не то, что Кёко не знала ответ, а то, что она могла так его никогда и не узнать. Потому что если раньше между ней и Странником, по крайней мере, тянулась полупрозрачная, как дым его кисэру, нить, то теперь же этим дымом всё вокруг заволокло – своё отражение в зеркале и то не разглядеть. Простыми словами, Кёко даже не представляла, где его искать, кроме как, ну, где-то на равнине Насу, потому что он, как и все прочие, определённо не мог покинуть её пределы.

Не мог же, правда?..

– Не-а, – изрёк Соя, когда они вернулись из храма в хижину, а оттуда сразу отправились к барьеру у каменных фонарей и снова опробовали на нём его кусаригаму. Острый серп осыпал черту между снегом и примятой травой искрами, но дальше, чем прежде, продвинуться им так и не дал. – Всё ещё не работает.

Кёко даже не стала скрывать, что теперь испытывала от этого больше облегчение, чем досаду. К тому моменту она уже перебрала в голове все варианты, мыслимые и немыслимые, даже из ряда вон: вдруг Странник отправился в тутовую рощу к Нане за талисманами, которые им так и не удалось нарисовать? Или потерялся, заблудился в том лесу, ведь сам говорил, что может и сотня лет пройти, прежде чем они найдутся? Может, он угодил в ловушку тех ёкаев, что обсуждали его в храме так, будто он лакомство какое, креветка в темпуре или кацудон? Определённо же не бросил и не сбежал! Нет, не мог, никогда и ни за что…

«Я всегда буду возвращаться за тобой».

Он предупреждал её, не так ли? Это были не просто нежные слова – то и впрямь было прощание.

– Ах, помню я эту погремушку! Его любимая забавка. Ну-ка, иди сюда. Поведай нам, куда запропастился твой хозяин?

Они тогда ещё стояли возле каменных фонарей, и Кёко едва успела бросить взгляд на держащегося за её воротник цукумогами, как Соя уже схватил его в кулак и сжал. Нарисованное лицо искривилось – не иначе как всего лишь игра света, но Кёко всё равно сделалось страшно и больно за то немногое, что всегда было при ней, и единственное, что теперь осталось от Странника.

– Не трогай, не трогай!

Витражное стекло почти разбилось. Трещинка поперёк ушла вглубь, и цукумогами жалобно заскрипел, затрепыхался из последних сил, скребя заострёнными концами крыльев по таким мозолистым, огрубевшим от меча пальцам, что ни капли крови не пролилось. Это был первый раз, когда Кёко чуть не сломала кому-то руку – вцепилась Сое в запястье и стиснула так же, как он мотылька, чтобы не дать ему совершить ещё одно злодеяние.

– Ты не умеешь обращаться с подозреваемыми, Кёко.

– Какой он тебе подозреваемый?! Это всего лишь игрушка!

– Вот и поиграем с ним. Дурно воспитанные дети нередко швыряют свои игрушки о стены, а я, по мнению окружающих, тоже воспитан не очень и тоже до сих пор ещё дитя. Уверен, быстро опомнится эта забавка, уже через час найдёт к хозяину дорогу. – Соя процедил сквозь зубы слишком нервно для того, кто не был Кёко – ученицей, оставшейся без своего учителя в поселении ёкаев. Как будто переживал за исчезновение Странника даже больше её. Или, возможно, попросту бесился, что его тоже оставили в дураках.

– Я ведь уже пыталась, пока мы шли сюда, ты видел! Не знает он или не может. Отстань от него!

– Раздражающие, – фыркнул на испуганно дрожащего мотылька Соя.

– Милые! – возразила Кёко громко.

Соя затих, застыл со звенящим живым стёклышком в руке и задумчиво повернул к Кёко маску, под которой даже глаз не было – только тьма.

– Ладно, – неохотно произнёс он. – Милые.

И медленно разжал пальцы, отпуская мотылька на свободу. Тот сразу забился Кёко обратно под воротник, а она вздохнула облегчённо и поспешила скорее Мио с Кирой нагнать, чтобы больше не оставаться с Соей наедине.

Кёко была премного благодарна старейшине, ведь он заботился о них даже больше, чем они сами о себе. Видя, сколь они измотанные, мятые и грязные стали к вечеру, он им прямо в хижине набрал офуро с горячей водой, а сам тем временем приготовил ужин. Свиная отбивная в панировке с рисом, щедро залитым жидким омлетом и солёным соусом, может, и не решила их проблемы, но как будто сделала их более сносными. К тому же это было любимое блюдо Кёко, так что ей стало легче с первым же кусочком, который она протолкнула себе в горло, несмотря на тошноту. Казалось, запах плесени и сырой земли так въелся в кожу, что до сих пор сидит на ней даже после того, как она сорок минут тёрла себя скребком и крошкой от подгоревшего ячменного хлеба[100]. За этот день ей пришлось побывать в пещерном храме дважды: после того, как они проверили каменные фонари и завесу, они вернулись в храм, уже в полной боевой готовности, и осмотрели всё ещё раз – безмолвный и пустой, без единого намёка на то, что им всё это не померещилось. Тогда же Кёко попыталась отыскать в туннеле оставленный ею пояс.

Тщетно. Не отыскала. Украли. Лишилась ещё одного своего преимущества и реликвии, подаренной ей так искренне, с уверенностью, что она будет достойно её носить. «Хочешь уничтожить что-нибудь священное, сокровенное и уникальное, чтоб с концами оно кануло в бездну, – доверь это Кёко Хакуро», – так теперь будут говорить. Ни меча цельного, режущего, ни пояса, предвещающего о приближении зла и мстительных духов.

«Всё потеряла, всё! Даже учителя!»

Кёко набила рот рисом, утрамбовала его за щёки, чтобы не зарыдать в голос. Однако, возможно, зря она жаловалась: точно так же, как потеряла уже многое, многое она обрела. Правда, совсем не то, о чём просила, ибо никогда и ни при каких условиях ей и в голову не приходило, чтобы иметь короб, исполняющий желания. Но именно к нему она сейчас приваливалась спиной, зажав между собой и стенкой, защищая то, что от Странника осталось, прямо как цукумогами.

«Вернее, что он оставил… Знала бы, не продиралась бы ночью по снегу несколько часов кряду и не бросала ради этого вызов десятерым хатамото-якко!»

Допускать мысль, что Странник бросил короб здесь вынужденно, потому что выбора другого не было или потому что он не успел его забрать, Кёко себе не позволила. Иначе зарыдала бы точно.

«Фуса. Я позабочусь о тебе столько, сколько нужно, пока твой хозяин не объявится и не заберёт тебя».

Обычно бродячий пёс, увидавший, как что-то упало со стола, тут же за добычей бросается, но Соя вёл себя на удивление спокойно. Кёко всё ещё задавалась вопросом, как именно он сумел проникнуть в публичный дом, не только выследить их, но и так ловко воспользоваться всеобщей суматохой и, главное, пройти мимо Странника, когда он даже Кёко за руку ловил, если она пыталась стащить лишнее морское ушко из тарелки. Такая проворность заслуживала восхищения. И того, чтобы Кёко этот короб вообще привязала к себе ремнями. Ведь если Соя смог Странника обвести, то и с ней справится в два счёта. Именно поэтому она и загородила Фусу собой. То, что Соя сейчас даже не поглядывал в их сторону, устроившись поближе к печке с мокрыми, распущенными и рассыпавшимися по бархатной юкате волосами, и увлечённо поедал рис, засовывая его под маску, вовсе не значило, что он не попытается украсть короб позже.

«Небось ждёт момента, когда с фонарей барьер снимут, чтобы сразу с равнины убежать», – размышляла Кёко, подозрительно сощурившись. Мио обещала помочь за ним присмотреть, но вместо этого опять сопела на нагло присвоенном футоне, свернувшись кремовым, похожим на рисовый пирожок клубочком.

– Он уже делал так прежде? Твой учитель.

– Нет… Порой мы с ним разделялись, в Симабаре, например, но не то чтобы надолго, всего на несколько дней. Правда, тогда я тоже не знала, где он и с кем… Пропадать и испытывать меня – в его характере, но не при таких обстоятельствах.

– При каких «таких»?

– Ну, я мононоке имею в виду…

«Не забудь, о чём я тебя просил: никто не должен знать о моём состоянии».

Кира промычал задумчиво, а Кёко продолжила жевать. Соус весь рот ей заляпал, а у Сои, не обременённого манерами, как все ёкаи, даже капал с подбородка. Они оба ужасно проголодались, и Кёко догадывалась, что Кира решил накормить их перед разговором просто потому, что его отвлекало урчание их желудков.

– Что касается того туннеля от рощи до храма, про который вы рассказали… – снова заговорил Кира. – Да, помню такой. Их под деревней много, они появились здесь ещё до нас, но из-за частых обвалов никто нынче не рискует ими пользоваться, разве что какие-нибудь цутигумо[101].

– А что насчёт храма? – спросила Кёко в промежутках между пережёвыванием еды. – Кому он посвящён?

– Никому.

– Как это?

– От людей, живших здесь до Тамамо и нас, достался. Ёкаи не молятся и не возносят почести богам, ибо у нас принято считать, что лишь удача разделяет нас и ками. Все мы дети одной Идзанами, не так ли? А брату не пристало молиться брату. Однако именно в храме раньше свадебные церемонии устраивали – не то чтобы ради божеств, просто собирать столько ёкаев, кроме как на рыночной площади, негде было больше. После того как свадьбы праздновать перестали, храм тоже забросили.

– Но мононоке вряд ли обитает именно там, – задумчиво протянула Кёко, наконец-то прожевав последний ломоть свинины, слишком жилистый и жирный. От него и от воспоминаний горло у неё снова перехватило. Погоня, затушенные свечи, лисья морда, пришитая к человеческому лицу. «Отпусти…» – Мононоке, как правило, не привязан к конкретным местам – он привязан к человеку, которому хочет отомстить. Но могу предположить, что бывают и исключения, допустим, если этот человек сам мёртв или стал ёкаем… Возможно, мононоке выбрал храм своим вместилищем, поэтому мы встретили его там сегодня.

– Или это совпадение, – подал голос Соя, пожав плечами.

– Или… – хотела продолжить Кёко, но не стала. «Отпусти». Зачем мононоке, убивающему жителей деревни у оммёдзи на глазах, приходить к одному из них, чтобы попросить о чём-то? И вправду звучит глупо. – Скажите, пожалуйста, старейшина Кира, были ли какие-либо ещё прецеденты, кроме свадеб, когда появлялся мононоке? – спросила она вместо этого.

– Нет. – Кира ответил уверенно, сделав из пиалы глоток. Все они сидели на фланелевых дзабутонах полукругом так же, как сидели до этого вместе со Странником, только теперь место его пустовало. – Насколько я помню, мононоке всегда появляется там, где молодожёны чествуют свою любовь, и нигде больше. Могло ли его привлечь сегодня что-то особенное? Например, вы сами?

Кёко промолчала, чтобы снова не говорить «Не знаю». Её смущало то, что они возвращались в храм после этого и никого уже не встретили, а ещё поведение мононоке никакой последовательностью не отличалось и даже не подчинялось логике. Будто… Что-то и впрямь его привлекло – действие, человек или, может быть, случайно обронённое слово. Обычно мононоке появляется только для того, чтобы кого-нибудь забрать, но этот ушёл ни с чем – с одним-единственным словом. Просьбой – своей или чужой – или, может быть, её эхом. Чего же может желать подобный дух?

«Отпусти…»

– Там ещё кто-то был, – сказал Соя. – Кёко, расскажешь старейшине Кире об этом?

Прежде Соя не проявлял особого участия. Предпочитал думать молча, прямо как Странник, и был занят своим кацудоном: попросив у Маё вторую порцию, он умял всё до последней рисинки. Кёко попыталась подсмотреть под его маску, чтобы узнать, как всё же выглядит его рот – обычный или нет, – и Соя, заметив это, сказал, что лучше ей так не делать. Кёко хотела поспорить, но потом, вспомнив сиримэ[102] из храма в тутовой роще, решила, что он, пожалуй, прав. Вдруг там не рот вовсе?..

Кёко так внимательно за Соей всё это время следила, так оценивала каждое ленивое движение – даже безобразно неуклюжий захват палочек, – но при этом всё равно дёрнулась, когда он к ней обратился.

– Ах да… – Она прочистила горло, собираясь с мыслями, и сделала глоток чая. Кира им всем сенчу налил, сам пил уже третью пиалу после того, как и он, и Маё от кацудона отказались – всё лучшее гостям. – Там, в храме, проходила какая-то тайная встреча. Несколько ёкаев вели странные беседы… О том, что того безликого кузнеца – Рицука, кажется, его звали – не просто так мононоке убил и что Странник им зачем-то нужен. Что-то о жертвоприношении ещё и фонарях…

– Надо же. – Кира удивлённо приподнял брови, и вместе с тем сияние, перекатывающееся в его рукавах, мигнуло, подсвечивая лежащие на плечах крылья. В последнее время он был таким тусклым, что Кёко его почти не видела. Короткие прямые пряди, обрамляющие по-мальчишески юное лицо, скрыли золотистые глаза, когда Кира наклонился к чаше. – Ты помнишь, как именно эти ёкаи выглядели?

– Ну… – Кёко принялась вспоминать. – Там были великаны.

– Великаны?

– Двое очень больших мужчин. Или то был один мужчина с двумя головами… Я не уверена.

– Братья-близнецы Тэнага и Асинага[103], – кивнул Кира. – Скорее всего, речь о них. А ещё?

– Ещё там определённо был ёкай, который квакает… И ах да, нурэ-онна! Я видела, когда гуляла по деревне, что таких здесь живёт много. У той, в храме, чешуя была шафраново-зелёная, как листья сенча.

– Хм, я знаю всех в деревне, но с такой чешуёй у нас живёт целое семейство змей. Хорошо, попробую что-то разузнать.

– И женщина…

– Женщина?

– Да, какая-то женщина с красивым голосом, но я её не видела, только слышала.

– Хм, любопытно. – Кира мягко улыбнулся, прибирая за ними миски, ставя одну в другую вместе с чайничком допитого чая. – Если кто-то из моей деревни и вправду причастен к происходящему, появлению мононоке или исчезновению великого Странника, то, должно быть, я плохой старейшина. И значит, я же должен то исправить и помочь вам учителя найти, чтобы поскорее провести изгоняющий обряд. Скажи, Кёко, у тебя даже идей никаких нет, где он может быть? Сколько у него сейчас хвостов?

– А при чём здесь хвосты? – удивилась Кёко.

– Среди лисов поверье ходит, что количество хвостов характер предопределяет. Три, например, – повеса. Четыре – одиночка где-нибудь в лесной глуши. Пять… Хм, не помню, что там на пяти. Словом, я мог бы у кицунэ поспрашивать.

– Семь, – ответила Кёко осторожно. – У него их семь. Но что насчёт проведения обряда…

Кёко бросила многозначительный взгляд на Сою и тут же спрятала его в пустой пиале. Странник тогда, у водопадов, выразился предельно ясно, но теперь Кёко уже ни в чём не была уверена. Спина её нагрелась, словно Кёко не к деревянному коробу прижалась, а к печи. Вместе с тем накалилась кожа – от всеобщих взглядов. Даже цукумогами, не слезающий с плеча, даже когда она переоделась в полосатую юкату, и тот смотрел на неё испытующе своим нарисованным лицом. Кёко от этого ещё ближе к коробу подобралась, словно чувствовала, что грядёт, а потом…

– Отойди-ка!

– Что ты делаешь?!

Миску из-под риса Соя оставил там, где сидел, и пока она ещё дребезжала, резко сдвинутая, уже оказался рядом. Он не стал дожидаться, когда Кёко отойдёт: отодвинул её сам, будто она ничего не весила, словно какая-то ваза, что просто стояла у него на пути. Полы заскрипели, когда Кёко по ним проехалась. Как страж, она определённо провалилась: короб Странника предстал перед всеми, уязвимый, и Кёко только чудом успела руку Сои, тянущуюся к крышке, перехватить; бросилась всем телом на него как разъярённая кошка и надавила пальцами в двух особых точках так, чтобы пальцы Сои скрючились от боли, а сам он зашипел. Это, однако, не помешало ему второй рукой попробовать дотянуться, перегнувшись через Кёко, и тогда она пнула его в колено. Будь он чуточку умнее и возьми он нагинату, которой подпёр стену, она не смогла бы повалить его на пол.

– Да как ты смеешь! – закричала на него Кёко, хотя взывать к совести Сои было бесполезно – вряд ли та у него была, раз он развязал драку в доме у принявшего их старейшины.

– Смею! – как и ожидалось, воскликнул в ответ он. – Я со Странником раньше познакомился, чем ты с ним, так что это ты к коробку не лезь.

– Зато я знаю его дольше! Он всего месяц тебя учил!

– Полтора месяца!

– Ты всё равно бесчестный вор!

– Подобрать оставленную вещь – не воровство. Считай, я её нашел.

– Я отрежу тебе руки, если тронешь короб хоть мизинцем!

– Ого, – усмехнулся Соя. – Тебе лучше не говорить таких вещей. Когда слышу подобное от женщины, сразу в штанах тесно.

– Чего? – Кёко мотнула головой. – Что ты несёшь?

– Когда ты смущаешься, то ослабляешь хватку. Я это давно заметил. Плохо.

И ловко стряхнул с себя её пальцы. Кёко даже не поняла, как именно, ведь была уверена, что держала его крепче, чем в тисках. На его запястье даже белые лунки от её ногтей остались, почти порезы. Несмотря на то что это позволило Сое перекатиться и прорваться через неё к коробу, это также дало ей пространство для манёвра. Кёко толкнула плечом короб к стенке, тот ударился о неё со стуком и снова от Сои ускользнул. Кёко же дёрнулась в другую сторону, подтянула к себе свой меч за ремешок и, пускай не могла обнажить его и действительно исполнить свою угрозу, выставила лакированные ножны у Сои перед горлом, а затем ударила в челюсть тупым концом.

Промахнулась. Попала по руке – Соя вовремя выставил её и отвёл удар. Жаль, на лицах обоих были надеты маски: под её кошачьей Соя не видел, какая ярость её обуревает, а под его остроносой маской тэнгу она не могла увидеть выражение боли и как следует тем насладиться. Потому что снова ударила его, на этот раз рукоятью катаны под дых.

– Перестаньте! – выдохнул Кира со своего места потрясённо. Однако не вмешивался, но одно крыло его дрогнуло, отлипая от плеча и предупреждающе приподнимаясь.

Кёко бы хотела прекратить, да Соя отличался завидным упрямством и целеустремлённостью. Ей не удавалось удержать его на месте даже дольше двух секунд, и, поскольку хижина у Киры была тесной, а сама Кёко физически слабее, в конце концов он всё-таки её отбросил и добрался до короба. Подцепил пальцами крышку и, когда Кёко уже собиралась просто запрыгнуть ему на спину и с разбегу повалить навзничь, потянул вверх.

Та не поддалась. Ни с первой попытки, ни со второй, ни с третьей, и лишь на четвёртой они оба наконец угомонились. Снова сели рядышком, как два примерных ученика, и вместе уставились на короб, который – прежде никогда не запертый ни для Странника, ни для посторонних – впервые ни в какую не хотел открываться.

– Дай мне попробовать.

Кёко потеснила Сою, чтобы тоже подёргать крышку. Осторожно, в отличие от него, и бережно. Не потому, что боялась сорвать крепления или поцарапать глянцевый блестящий лак, а потому что знала: женщины любят ласку. Даже мёртвые. Даже те, от кого лишь молочно-белые кости остались, обглоданные колдовством и временем. Фуса должна была тоже быть такой – и Кёко, тихо напевая её имя, попыталась открыть её, как открывала десятки раз до этого.

Но даже так она не поддалась. Короб определённо был запечатан.

– Ну вот видишь, – сказал ей Соя как-то слишком бодро. – Зря переживала. Злющая же ты!

Кёко показалось, что он прошептал что-то ещё, прежде чем отодвинуться от короба и пересесть на ближайший дзабутон. Правда ли это было…

«Так и думал?»

– Знаешь, почему я пошёл с вами? – спросил Соя, и Кёко моргнула несколько раз, не сразу заметив, что Соя хоть и пересел, но так, чтобы всё ещё касаться её плечом, задевать легонько и вызывать оттого странную дрожь – не то раздражение, не то дурное предчувствие. – Я решил, что с вами мне будет веселее, чем с хатамото-якко. Но какое веселье без Странника?

«Так он поэтому так распсиховался там, в лесу, что чуть цукумогами моего не раздавил? Потому что ему стало скучно?!»

– Получается, короб без вашего учителя не открыть? – уточнил Кира осторожно. Кёко постаралась успокоиться, перевести дух после потасовки с Соей и принялась следить за тем, как под алыми рукавами перетекает тёплый успокаивающий свет, с которыми он и сам пальцами играет, пока думает. – А короб для изгнания нужен? Следовательно, обряд нам не провести… Так выходит, Нана?

– Не совсем, – признала Кёко неохотно. – Есть два вида изгнания. Тот, который обычно проводим мы с учителем – особое искусство, подвластное далеко не всем. Среди моих знакомых им владеет только Странник и… – «Я! Я тоже! Я могла бы станцевать кагура. Я могла бы изгнать неупокоенный дух так же, как уже сделала с гашадакуро, но уже осознанно, ещё лучше, чем тогда. Потратить ки, но догнать своего учителя, подарить мононоке истинный покой, не заточать. Могла бы…» – И всё, г-хм. Есть, однако, ещё традиционное изгнание, его мы с Соей вместе можем провести, но сначала нам нужно узнать Форму, Первопричину и Желание. А есть… есть ещё уничтожение. Это полное уничтожение души. На самый крайний случай, когда ничего другого уже не остаётся.

Все взгляды к безликому переметнулись, но тот не стал кивать. Качать головой, впрочем, не стал тоже, как и отвечать что-либо.

– Но ты ведь тоже упокоение проводить умеешь, верно? С помощью кагура. Я лично видела!

Если кто-то и умел взаправду читать мысли, то только Странник, не Мио. Но она словно именно это сделала, когда лениво подняла свою морду с ватного одеяла, по очереди моргнув сначала топазово-голубым глазом, а затем цитриново-жёлтым, и заговорила таким елейным тоном, который совершенно не вязался с тем, что ещё две недели назад она опорожнила на подстилку Кёко свой мочевой пузырь. Одно кошачье ухо, случайно загнувшееся назад, дёрнулось и навострилось.

– Ты мастерски упокоила того голодного скелета! Даймё Шин Такэда так благодарен тебе был, что отписал бы тебе в провинции Кай любые земли, попроси ты его об этом, – продолжила Мио.

Вот почему, когда в Кёко надо верить, она не верит, а как Кёко тише воды, ниже травы старается быть, то та сразу для неё герой?! Хотя… Наверное, в этом и был весь смысл. Странника она жуть как не любила, всё была готова делать ему наперекор, даже ученицу его для того приободрять. И хотя Кёко прекрасно это понимала, но всё равно невольно расцвела.

– Речь идёт о гашадакуро? – уточнил Кира, и пускай Кёко с детства мечтала, чтобы на неё смотрели так – восхищённо и снизу вверх, как она на Странника, – ей вдруг стало от того не по себе. – Гашадакуро свирепы по своей природе и ведомы яростью. Нет у них других эмоций и инстинктов. Даже ёкаи к ним близко не подходят, а они – к ёкаям.

– А я думал, ты трясёшься за своё ки, – вставил Соя. – Это ведь сколько жизненной энергии на обряд нужно… Как истратить целый чан масла на одно-единственное рисовое зёрнышко.

– Много, и впрямь целый чан, – кивнула Кёко и склонила виновато голову перед Кирой. – Поэтому повторить такое упокоение я больше не могу. Это было только раз.

– Где один раз, там и второй, – мяукнула Мио упрямо.

– Мио, хватит!

– Для изгнания нужно сначала узнать Форму, Первопричину и Желание. – Мио так и не замолкла, и все свирепые взгляды Кёко и пошикивания были ей нипочём. – Думаешь, справишься? Это же сколько времени мы на равнине ещё проторчим… В то время как упокоение оп – и провела! И ничего, кроме твоего танца, больше не нужно.

– Что?

Повисла вязкая, оглушительная тишина, которая всего несколько секунд длилась, но в которой слова Мио звучали бесконечно долго, словно эхо, и одна только мысль на них откликалась: «Она имеет в виду, упокоение можно проводить без трёх компонентов?»

– Что ты сейчас выдумываешь?! – фыркнула Кёко, тряхнув головой и придя в себя. – Даже Странник, когда проводит свои обряды, всегда сначала…

– …выясняет всё о мононоке и его судьбе, да, но потому что таковы его личные… г-хм, обстоятельства, – Мио даже недослушала, сразу перешла в наступление и принялась по кирпичикам разбирать всё то, что Кёко считала своей несокрушимой крепостью и возводила из полученных за последний год знаний. Несомненно, Мио говорила о божественном наказании Странника, просто не стала при всех это так называть. И всё же это не отвечало на главный вопрос: как такое возможно? – Сложность упокоения не только в том, что оно затрачивает много ки, но и в том, что для того особый подход к мононоке нужен, полный любви и сострадания. Это не мечом махать, а открывать сердце чужому духу. Там, где Странник истории рассказывает, оплакивая тем самым несчастных, ты в их честь танцуешь. Твой способ сложнее с точки зрения техники, потому что отнюдь не все кагура знают, но потому быстрее. Это Страннику без знания Формы, Первопричины и Желания изгнание не засчитывается, но у тебя таких ограничений и долгов перед богами нет, не так ли?

«Там, в замке дайё с гашадакуро, я ведь и впрямь только Форму и Первопричину назвала, но не Желание. Просто станцевала, и всё – Рен изгнала».

И Кёко вдруг осознала, почему Странник буквально на каждом шагу ей про её обещание напоминал: «Ты помнишь, Кёко? Никакого упокоения!» Она каждый раз поражалась, насколько же он, должно быть, верит в неё, раз считает, что она так легко Форму, Первопричину и Желание сама определит, чтобы прямо у него за спиной пуститься в священный пляс. Вот в чём было дело – всё это время ей это даже не требовалось. Если каждое изгнание – это царапина, которую оммёдзи сам себе наносит, а упокоение – глубокая рана, то упокоение без Формы, Первопричины и Желания, должно быть, с десяток таких ран одновременно. Странник попросту боялся, что ради славы дома она насквозь себя пронзит и истечёт своим ки, как кровью.

Ведь оммёдзи, способный не только души на перерождение отправлять, но и не тратить на это больше часа…

Поистине Великий оммёдзи.

– И всё же Кёко, как я понимаю, слишком неопытна, чтобы только на упокоение ставку делать, не говоря уже о том, что она этого не хочет. Значит, разумнее будет на изгнание нацелиться, – произнёс Соя вдруг, решив эту дилемму за них всех. Кёко встрепенулась, испытывая лёгкое разочарование, но больше радость: план Странника сработал. Не прошло и дня, как он согласился им помочь. Вот только… – Давайте попробуем для начала разобраться, кто мононоке такой и чего хочет на самом деле от деревни Насу.

А вот это уже была настоящая проблема.

* * *

Кёко, Соя и Мио пытались решить её и разгадать происхождение мононоке несколько дней, а заодно искали Странника, который так и не появился. Словно взяв с него пример, Соя тоже стал куда-то пропадать. Он напоминал бродячего кота под стать Мио: завтракал, собирал остатки себе в узелок, вешал на плечо нагинату и убегал, а к трапезам возвращался – и уходил опять, в гулкую, лоснящуюся от чар ночь, которая будто с каждым днём всё морознее становилась, пока весь остальной мир близился к весне. Кёко же чередовала хождения по ночам с хождениями днём, чтобы её человеческий порядок жизни окончательно не сбился и она не сошла с ума. Ёкаи больше не оглядывались на неё, а она не оглядывалась на них – слилась с ними, привыкла, прижилась. Уже и сама забыла, как выглядит её собственное лицо под кошачьей маской, с которой приходилось быть неразлучной.

Первое время она следила за Маё, но это не принесло результатов: та не покидала хижины, готовила, стирала, убиралась и училась танцевать напротив зеркала, пока Кира не видел. Если она и была Тамамо, то уж больно хорошо притворялась, ничем себя не выдала, когда Кёко ненавязчиво с ней разговор о перерождениях завела; захлопала глазами и выдала: «Я родилась в сезон сливовых дождей. Означает ли это, что в прошлой жизни я была сливой?»

После этого Кёко решила сместить фокус. Если воплощение Тамамо найти не может – «Существует ли оно вообще?» – и Странника тоже – «Вдруг ему плохо стало после его лихорадки? Вдруг он так болен, что оказался в беде? Не думай об этом, не думай!..» – и даже мононоке – «Почему не появляется больше?», – то попробует найти тех, кто ищется. Ёкаев. Заговорщиков и, вероятно, предателей.

– Братья-близнецы Тэнага и Асинага. Так их зовут, всё верно. Не знаете таких? – спросила Кёко, когда ей наконец-то удалось подловить рокурокуби за прилавком дагаси, ту самую, что маску с неё сорвать несколькими днями ранее намеревалась. Кёко и согласилась бы снять её с радостью в обмен хоть на что-то полезное, но та молчала. Попрятала все сладости под стол и, сжав по-мертвецки синие губы, затрясла головой на тонкой длинной шее.

– У меня тридцать две сес-стры, из некоторых яиц вылупились с-сразу по две, и вс-се зелёные, – ответила Кёко случайно пойманная следующим утром нурэ-онна, выползшая из норы погреться на солнышке и широко зевающая. – Которая именно из-з них тебе нуж-жна? Конкретнее.

А конкретнее Кёко ничего сказать не могла, потому что только шафраново-зелёный хвост помнила, где каждая чешуйка похожа на листик сенча. Она такой хвост всё высматривала на улицах, да без толку. Других зацепок тоже не было. Разговоры с жителями не помогали – некоторые из них-то и говорить не могли, только рычали или пытались укусить за пальцы, – и ничего подозрительного, кроме самих ёкаев (не могло быть ничего подозрительнее многоруких и многоглазых существ), ей не попадалось. Так Кёко за все четыре дня не добилась никаких успехов. Даже талисман Наны не смогла повторить, хотя пыталась, перед сном упрямо рисовала по два-три часа возле очага. Словом, дела её, как оммёдзи, были весьма плачевны.

На четвёртую ночь, свесившись с перил на крыльце гнезда Киры, под могучими ветвями камфорных деревьев, Кёко услышала вдали какое-то гулянье. Где-то играли на биве, а где-то – пели, причём в совершенно в другой от бивы стороне, но так, что один звук идеально ложился на другой и кружил в мелодии всю деревню. Снова валил чёрный дым от ятаев, еду которых Кёко так и не попробовала (не было времени), а разноцветных бумажных фонарей на ветру качалось столько же, сколько ёкаев распивало под ними саке и играло в какую-то извращённую форму сёги[104], где вместо плашек раскладывали мышиные черепки.

Кёко спустилась к ним. Бива с песней тут же смолкли, игра в сёги закончилась, и все куда-то разбежались, побросав свои токкури, полные саке. Кёко цокнула языком раздражённо, не понимая, что происходит с ёкаями в такие моменты – то боятся её, то нет, – и пошла куда глаза глядят, под разноцветными фонарями к лесу.

– Всё это время проклятый камень в священной роще закрывал нору, а нора вела к туннелю, который в свой черёд вёл к храму… Вот в чём вопрос: зачем оно нужно? Могла ли Тамамо этими туннелями пользоваться до того, как поменяла облик? Или она использует их до сих пор? Ничего не понятно, даже это. Того и гляди действительно упокоение проводить придётся…

Кёко часто вслух говорила. Не с Соей, который был так себе союзник и снова где-то пропадал, и не с Мио, которая осталась короб в хижине сторожить. Кёко с цукумогами болтала, стеклянным мотыльком, сидящим у неё на плече. Розового ивового лепестка в рукаве и то не было – Кёко отправила Аояги тоже ёкаев искать, подходящих под описание, – а вот мотылёк был. Казалось, все вокруг только и делают, что оставляют её, но этот маленький позвякивающий осколок продолжал упорно цепляться за неё и не покидал.

– Странно, что Маё сегодня не видно. Кира сказал, она какой-то Юкиши помогает. Может, стоит попробовать надавить на неё?.. Нет, плохая идея. Расплачется. Виноватой буду. Хоть она трижды Тамамо, жестоко так вести себя с сироткой.

Всё свободное время Кёко только о расследовании и думала. Не о том, правду ли Мио тогда об упокоении сказала, но о том, как сделать так, чтобы проверять это не пришлось. В конце концов, Кёко обещала Страннику, и она непременно выскажет ему за ложь, как только встретит, но сейчас…

– Нет, не знаю! Не понимаю! Ничего не могу без учителя!

И громкий плаксивый возглас «А-а-а!», вырвавшийся у Кёко из горла, поднял с деревьев стаю птиц и даже снег сдул со шляпки каменного фонаря – тот закрутился в воздухе и приземлился ей на нос, махровый, мягкий, похожий на лебединый пух.

– Снег… – выдохнула Кёко, ловя его в ладонь. Цукумогами, прежде безучастный, накренился вперёд, надломанный краешек крыла тоже почти поймал несколько снежинок.

«Не сердитесь, госпожа! Вам мы тоже что-нибудь оставим! Девочку в таком случае и её кожу. Белая, как вы и снег…»

– Точно!

«И давно это госпожа юки-онна влюблена в сынишку Якумото?»

Для той, кого всё детство звали так и корили за мертвенную бледность, будто в том была её вина, до Кёко слишком долго доходило. Однако когда нос стало пощипывать от холода, в ушах раздался тот самый певчий сладкий голос из пещеры – «Она-то? Пф-ф!», – обладать которым, казалось всё это время Кёко, мог совершенно любой ёкай. Именно поэтому ту, что владела им, она даже не искала – не знала, кого высматривать в толпе. Забыла, что первая мысль обычно самая правильная – «Голос прямо как у какой-нибудь великой таю!» – и что подсказки повсюду были разбросаны, лежали на листьях и хрустели под ногами. Теперь даже Кёко лицо припудрили.

Юки-онна – дева снега.

Таких в Идзанами всего несколько проживало, ибо, будь их слишком много, все восемь островов похоронило бы под снегом, а мир знает цену холодам. Кёко всегда считала то детское обзывательство ерундой, совершенно ей неподходящей. Потому что, когда встречаешь настоящую юки-онну, у тебя попросту не остаётся сомнений, что это действительно она. Писаная красавица, безусловно, ибо и снегопад всегда красив – но, как и он, смертельна.

Кёко нашла её прямо у границы на краю деревни, потратив на то последние часы до заката. Когда ветер начал яростно швырять ей в глаза снег, она сразу поняла, что напала на след. И чем ближе подбиралась, тем гуще становилась пурга, а тень, скользящая впереди, – длиннее. Ещё полчаса Кёко следила за ней и присматривалась, держась за рукоять своего меча.

Самой большой сложностью оказалось то, что на снегу юки-онна не оставляет отпечатков ног и легко может в том скрыться. От белого зимнего пейзажа она была почти неотделима: косимаки[105] с десятью складками из однотонного крепа, почему-то повязанная поверх кимоно, а волосы – идеально прямые, распущенные и длинные, словно до самой поясницы по спине её стекает смола и лишь цветок умэ жалеет, баюкает, нежно-голубой, а не розовый, прихваченный льдом и навеки в нём упокоенный. Единственным ярким пятном был её желто-рубиновый пояс с бронзовыми бубенцами, завязанный на животе самым простым бантом, который она носила как свой собственный, но который ей на самом деле не принадлежал.

Это был пояс Кёко.

– Ты преследуешь меня, кошечка-оммёдзи?

Когда юки-онна наконец-то остановилась и повернула к ней голову, бубенцы на оби знакомо звякнули. Кёко до дрожи пробрал не холод снега, пляшущего вокруг неё, а этот мелодичный звон, причиной которого впервые в жизни была сама Кёко. Вероятно, пояс не имел предпочтений относительно того, кому служить – кто надел, тот и хозяин. А раз Кёко отобрать его хотела, значит, умышляла зло. Она чувствовала себя так, будто и впрямь на что угодно пойти готова при виде того, как её драгоценность на чужой талии блестит. Сжала пальцы на ножнах меча и вышла из чащи, больше не таясь.

– У вас моя вещь, госпожа. Я пришла её забрать.

Кёко говорила громко, чтобы слова точно долетели до юки-онны сквозь тихо шелестящий снег. Куда та держала свой путь всё это время, Кёко так и не поняла. Казалось, бродила совершенно бесцельно, как Кёко до этого: от рощи момидзи до ручья, заваленного травой и листьями так, что и не скажешь, что под ними жизнь бурлит; затем мимо нор, откуда слышался змеиный стрёкот, от одного каменного фонаря к другому… И всегда где-то рядом с ними, далеко от них не уходила. Кёко бы решила, что юки-онна прощупывает границу, как они с Соей и Странником прежде делали, пытаясь выбраться наружу. Но юки-онна ни разу нигде не задержалась, не оглянулась – хотя наверняка знала, что Кёко давно следует за ней, – и не оторвала от груди руки, прижимая что-то к запа́ху кимоно.

Лицо и впрямь сам снег – безупречно чистое полотно. Кёко и вполовину не была такой же бледной. Только нижняя губа, крашенная в алый, в глаза бросалась да две короткие высокие чёрточки бровей над прозрачными глазами. Удивительно, как смертные мужчины, повстречав такую красавицу в лесу, могли спутать её с человеком. В ней абсолютно ничего человеческого не было – даже то, как снег лежал на её шее и не таял, уже наталкивало на определённые мысли. Первобытный страх поднимал голову, когда юки-онна поднимала свою. Сродни тому, чтобы оказаться одному ночью на улице в метель и услышать совсем рядом волчий вой.

– Прошу, госпожа, – снова сказала Кёко. – Верните то, что нашли тогда в пещере.

– Ты про пояс? – уточнила она без ноты раскаяния, даже не пытаясь изобразить удивление. Глянула быстро вниз, а затем снова наверх, но скорее на небо, а не на Кёко. То стремительно темнело, и юки-онна коротко ответила: – Нет.

И пошла дальше.

У Кёко от такой наглости язык к нёбу прирос, но зато легко задвигались ноги. Она устремилась за ней и не отстала, даже когда увязла в сугробах по лодыжки. Снег усилился.

– Я бы на вашем месте обрадовалась, – крикнула ей Кёко вдогонку. – Можно обменять пояс на молчание.

– Молчание?

Юки-онна всё же заинтересовалась. Кёко воспользовалась тем, что та замедлилась, и сократила дистанцию между ними до расстояния в две руки. Однако чем ближе подбиралась, тем сильнее замерзала: мороз даже под тёплую накидку проникал и кожу.

– Вы были четыре дня назад в храме, – бросила Кёко смело, прямо в лоб, как вызов. – Когда мононоке туда явился и погнал нас с другом. Там были вы, людоеды-близнецы, нурэ-онна, жаба… Вы обсуждали жертвоприношение, меня и Странника.

– Ах, так это из-за тебя Тэнага и Асинага, Джи и Ивао исчезли? Глупое дитя… Если ты продолжишь столько знать, то уже завтра ты умрёшь.

Закат, окрашенный печатями в бордовый цвет пасты мисо, отразился от бронзовых бубенцов на поясе и заставил их сиять. Кёко откликнулась на этот блеск, как на зов, и резко подалась вперёд, но юки-онна взмахнула рукавом, и снега стало ещё больше. На мгновение Кёко ослепла и на правый глаз тоже. Приставила руку козырьком, уткнулась в воротник, но не позволила порыву ветра сдвинуть с себя места, а юки-онне – слишком далеко уйти. Чтобы снова настичь её, пришлось выскользнуть из собственных сапог: те слишком глубоко в снеге утонули и примёрзли к земле. О том, что юки-онна колдовством владела так же, как ямабуси, Кёко теперь знала не понаслышке. Надеясь, что игры с погодой – всё, что она может, Кёко уронила с плеча Кусанаги-но цуруги себе в ладонь и босиком перескочила несколько сугробов.

– Тише, тише, не кричи! Иначе заболеешь.

Детский плач. Пронзительнее, чем храмовый колокол, свист ветра и любые бубенцы. Кёко так редко нынче задерживалась среди людей и так давно не видела сестёр, что уже позабыла, какими душераздирающе громкими бывают дети.

Кёко встала как вкопанная, так и не нанеся удар. Снег чуть-чуть улёгся и позволил ей рассмотреть клубок, который юки-онна всё это время прижимала к себе, спрятав в складках кимоно, как щенка. Пелёнки, застиранная ткань, несколько слоёв и только личико на свежем воздухе – круглое, ещё морщинистое и розовое, как у новорождённого. То новорождённый и был. Младенец. Человеческий. Кёко не знала, почему была так в том уверена. Может быть, потому что учуяла запах молока или собственная человеческая природа нашептала. Ни хвоста, ни зубов, ни рогов или шерсти, ни сплошь чёрных зрачков – совершенно обычное дитя и крик тоже совсем обычный, в нём голод первых недель жизни.

– Такой… крошечный… ещё грудной, – выдавила Кёко с ужасом. Дети всегда казались ей крайне хрупкими существами, но те, что только-только родились, были хрупче всех. Она дважды держала их на руках – Цумики и Сиори – и не могла представить, чтобы те каким-то образом очутились в заснеженном лесу ёкаев. И, главное, выжили. – Ему и месяца нет, наверное…

– Да, – кивнула юки-онна, неотрывно глядя на ребёнка, что не переставал вопить.

– Он ваш?

– Нет.

– Вы его похитили? – Юки-онна до этого всегда отвечала на её вопросы, но теперь же промолчала. Кёко снова сжала меч в руке. – Что вы собираетесь с ним сделать? – Снова нет ответа. – Куда несёте? В храм? Вы же не собираетесь…

«Нуж-жно его найти. Притащ-щить обратно! Без-з него нельзя последнее жертвоприношение проводить».

«Кишки, кишки! Хочу кишки сейчас! Чем юнее, тем лучше!»

– Глупое дитя, – повторила юки-онна, и на сей раз Кёко не знала наверняка, кому из них. – Отстань и иди своей дорогой.

А вот последнее уже точно предназначалось Кёко. Она протянула руки, чтобы ребёнка коснуться, ухватить и вырвать – спасти, потому что от юки-онны, мороза во плоти, так или иначе нужно было спасать, – но та лишь повела плечом, и снег набросился, ударил, будто восстал и ожил какой-то древний снежный зверь. Кёко буквально почувствовала, как её кусают и рвут на части, невольно взвизгнула и покатилась кубарем. Затем её швырнули через несколько кэнов и закопали в снег.

Когда Кёко, несмотря на боль, встала и нашла посиневшими руками меч в сугробе, детский плач уже затих. Не было ни ребёнка, его издающего, которого тщетно укачивала бледная рука, ни самой юки-онны в чужом красно-золотом поясе. Кёко снова осталась одна.

«Это ёкаи. У них совершенно другое понимание добра и зла, – сказал ей Странник тогда же, когда объяснял, почему не стоит заглядывать к ним «на чаёк» и какое чудо должно произойти, чтобы разные ёкаи смогли ужиться на одном просторе. – Не вздумай вмешиваться в их порядки. Не пытайся что-либо менять. Пришёл в деревню – подчинись её правилам»[106].

Кёко не знала, насколько её попытку отнять у юки-онны младенца, которого та собиралась принести в жертву друзьям или чему-то ещё более страшному, можно считать нарушением правил. Впрочем, если Кёко и жалела о чём-то, то лишь о том, что у неё так ничего и не получилось. Она вернулась в хижину-гнездо уже затемно, только после того, как добежала до храма, проверила его, пустой, и ещё несколько часов блуждала рядом, надеясь снова услышать плач.

Окоченевшие пальцы не слушались, когда Кёко держала ими чашку с рисом, а палочки так и вовсе попадали мимо рта. В конце концов она начала безобразно есть руками, спрятавшись за ширмой, чтобы никто не видел её позора. Сам Кира ещё не вернулся с патруля, который обычно проводил трижды в день. Мио же по-прежнему сторожила короб с несвойственной ей преданностью – возможно, потому что ей разрешили спать, разлёгшись на его крышке и свесив задние лапки. С Соей по-прежнему было ничего не понятно: снова где-то, да не здесь; снова чем-то занят, да, судя по отсутствию результатов, всё не тем.

Впрочем, Кёко сейчас не горела желанием разговаривать с ним. Если с кем-то ей и нужно было обсудить случившееся в лесу и свои подозрения, то это с Кирой. Дожидаясь его на футоне, Кёко втирала оставшуюся от мудзина травянисто-зелёную мазь в обмороженные участки кожи – красные, шершавые укусы мороза на руках до самых локтей, на икрах, лодыжках, впрямь похожие на следы от животной пасти. Привалившись к сёдзи с баночкой мази на коленях, она не заметила, как уснула.

Разбудил её звук – грюк! – с каким на крышу садится очень большая и когтистая птица. Кёко выпрямилась резко, нечаянно уронив банку, и потёрла затёкшую шею, прежде чем отодвинуть ширму и выбраться через неё наружу, в общий зал.

– Мио?

Кёко позвала негромко, прошептала в махровую темноту, которую разбавил свет от её квадратного андона, снятого с крючка над изголовьем кровати.

Обычно Кира ещё несколько фонарей оставлял на кухне и возле ширмы с ночным горшком, но на этот раз зачем-то погасил. Только тлеющие угли в углублении ирори подмигивали, как маленькие оранжевые глазки на чёрной морде. Своим взглядом они прокладывали зыбкую тропу от комнаты Кёко к центру дома. Там, над очагом с держателем в виде карпа из чугуна, покачивался уже остывший котелок с рисом.

Скрип-скрип, скрип-скрип.

Сквозняка не было, воздух в комнате стоял тугой и неподвижный, но карп продолжал покачиваться вместе с посудиной, будто плыл куда-то. Обычно в хижине гостеприимно пахло едой, но сейчас под носом у Кёко вился тонкий аромат мускуса и мокрой шерсти.

Короб стоял у той же стены, где Странник его оставил, а вот Мио, которая оставалась за ним следить, нигде не было. Кёко бы соврала, если бы сказала, что очень тому удивилась. Она хмыкнула, закатила глаза и, поставив на пол андон, сама подошла к коробу в темноте и поклонилась.

– Фуса.

Позвала так, будто надеялась, что короб услышит, но на самом деле просто привыкала к этому слову. Нет, к имени. Сложно было чувствовать что-то одно, когда за этим стояло так много. Ведь у неё кого-то близкого, любимого, своего – отродясь не было, не считая семьи, поэтому Кёко только на примере покойного отца могла представить, каково это – иметь и потерять. За вопросом, как же, должно быть, Ивару страдал тогда, неизбежно следовал вопрос, которым Кёко даже задаваться было неприлично: «А насколько сильно он её любил?» И другой, невольный, даже более непотребный, от которого стыд поднимался, а то и тошнота: «Можно ли после такого полюбить ещё кого-нибудь? Смог бы он? Смог бы?..»

Кёко вздохнула судорожно, отвела от короба глаза и, будто пытаясь его подальше спрятать, отодвинула в угол. То, как легко это ей далось, заставило Кёко нахмуриться. Раньше она просто не обращала внимания или…

«Он разве всегда был таким лёгким?»

– Произведение искусства, не правда ли? Никак не могу налюбоваться.

От неожиданности Кёко случайно задела ногой андон. Тот покатился и, не будь бумага на нём не только прочной, но и с иероглифом «Безопасность», внутренняя ёмкость с маслом точно бы разбилась и подожгла тут всё. Кёко тут же бросилась ловить фонарь за железное колечко и, подняв, закрутилась, освещая по очереди все стороны комнаты, пока не осветила нужную – ту, где на дзабутоне сидел Кира.

– Вы, случайно, не нашли Тэнагу и Асинагу? – спросила Кёко после того, как поклонилась вежливо. – Или нурэ-онну? Или…

– Нет, – ответил Кира. Никакого больше света в рукавах. Рядом с его коленом стояла чашка, на подоле кимоно образовались заломы, так долго он уже тут, должно быть, сидел, а она и не заметила. – Видимо, прознали, что я их ищу, и укрылись где-то. Возможно, там же, где и Странник. Присядь-ка. Хочешь чай с молоком кудана?

– Кудана?

– Это телята с человеческими лицами, ниспосланные в этот мир не иначе как богами. Они живут всего неделю и перед смертью всегда изрекают предсказание. Редкие особи всё-таки доживают до зрелости и тогда дают молоко. Говорят, тот, кто его выпьет, и сам будущее увидеть может… Стоит ли говорить, сколько люди готовы заплатить за него? Ох, а уж за мясо!.. Но своим молоком, в отличие от мяса, куданы угощают добровольно. Как по мне, на вкус похоже на гречишный мёд.

Кёко не очень-то поверила в заверения Киры насчёт добровольности, потому что он добавил это уже после того, как она села напротив, сделала глоток на пробу и, услыхав о мясе, изменилась в лице. Проглотить, однако, всё-таки пришлось. Горячий отвар, который Кира налил ей из чайничка за спиной, и правда был сладким на вкус, сливочно-жирным, с лёгкой горчинкой в конце, будто в кипятке растворили ложку кунжутного масла. Кёко постаралась не представлять себе корову с лицом человека и, натянуто улыбнувшись, кивнула:

– Да, похоже на мёд. Немного.

– Ещё одна из тысячи тех причин, почему ёкаи перестали жить вместе с людьми. У них всегда всё просто… Если хочешь здоровую печень – съешь чужую, например, лисы или кошки. Если хочешь зоркое зрение – съешь глаза орла. А если хочешь себе особую силу, то съешь того, кто ей обладает… Даже молодость, бессмертие, дар прорицания или…

– Младенец, – выдохнула Кёко в чашку и отняла её от рта. Морозные укусы под рукавами юкаты, в которую она переоделась по приходу, чесались. – Я видела сегодня, как юки-онна несёт и баюкает смертное дитя.

– Ах, видимо, ты повстречала Юкиши, – улыбнулся Кира краешком губ, и Кёко передёрнулась. Так вот кого Кира вечно упоминал в разговорах! «Юки» ведь и вправду можно записать как с иероглифом «Удача», так и «Снег». – Её недаром зовут Матерью конаки-дзидзи. С ней сложно поладить. Это у тебя от неё на руках следы остались, да?

– При чём тут конаки-дзидзи? – переспросила Кёко и обомлела. Там, в камиурском храме, где она едва не вышла замуж за Юроичи Якумото, она уже слышала это слово. Конаки-дзидзи. Им оказался мононоке нерождённого ребёнка из чрева служанки Хаями Аманай, которую клятвой вечной любви и обманом столкнули в пропасть. – Получается… Тот ребёнок на руках юки-онны…

– Он мёртв или совсем скоро умрёт, – ответил спокойно Кира, будто это было само собой разумеющимся. И действительно, в том была логика: что иначе забыл бы смертный ребёнок на равнине Насу, минимум в пяти ри от людских селений? То, что сказал Кира, было ясно как белый день, но проще от этого не стало. – Все дети такие, кого приносит в деревню Юкиши. Она находит их в лесу и пытается облегчить их переход из этого мира в тот, помочь упокоиться и переродиться. Они как куданы – живут максимум неделю, как ни старайся, даже если повезёт найти их не до конца обмороженными. Несколько раз Юкиши пыталась вернуть таких детей людям, но… Кому они нужны, коль их оставили? Либо матери сами приносят, либо их мужья. Такие они, эти люди… Вот тебе и ещё одна причина.

Значит, вовсе не для жертвоприношения юки-онна несла то дитя и вовсе не в храм.

«Не злая, – поняла Кёко и вздохнула, – а скорбящая». И как она только не сошла с ума из раза в раз смотреть, как кто-то, толком не познавший жизнь, уже из неё уходит? Как существо, способное на такую жертвенность, может плести заговор против родной деревни?

«Или только против меня и Странника?.. Ничего не понимаю».

Что всё-таки обсуждали ёкаи тогда в храме и как с этим связан мононоке?

Кёко не заметила, как сделала ещё глоток чая, уткнулась отяжелевшим взглядом в свою чашку в свете андона и ирори, угли в котором немного разгулялись и разожглись поярче. И всё же этого едва хватало, чтобы Кира с Кёко видели друг друга. Зато короб за её спиной будто бы изнутри сиял: даже маленькое пламя отражалось в окованных металлом уголках, и не было ничего странного в том, как заворожённо Кира на них смотрел.

– От учителя не было вестей? – поинтересовался он.

– Нет. А где…

– Где кто?

– Где Мио?

– Сказала, что рис с овощами она будет есть не раньше, чем у неё отрастёт новый хвост, и ушла на охоту. Поэтому я тут и сижу, вместо неё за драгоценностью Странника приглядываю.

– Спасибо. Я… – Кёко поставила чашку на пол, но почти уронила. Пальцы опять не слушались, как тогда с палочками для еды. Да и вообще, всё тело вдруг сделалось тяжёлым, а голова – пустой, словно весь ум из неё вытащили, а тем липким рисом, который Мио есть отказалась, набили. Всё же нещадно Кёко тогда в лесу о дерево приложилась, когда Юкиши отправила её в полёт! И, видать, так перемёрзла, что озноб до сих пор её не отпускал и даже усилился. Она покрылась мурашками и задрожала, чуть ли не застучала зубами, и на миг ей почудилось, что пламя в очаге обернулось сапфировым и вместо искр стало плеваться снегом и льдом. – Наверное, я пойду, если позволите, старейшина Кира. Устала.

– Конечно, – кивнул он, и в комнате снова чуть светлее стало. Свет опять забился к нему под рукава и запульсировал, но не такой утешающий и мягкий, как обычно, а всё та же темнота, темнотой же подсвеченная; матовая, какими сделались его глаза, когда он протянул руку и ласково тронул Кёко за плечо, чтобы она не завалилась вбок. – Засыпай прямо здесь. Всё хорошо. Дикий лис пришёл, больно не будет.

– Что?

Кто-то вдруг погасил андон с ирори, и Кёко ахнула, перестав что-либо видеть, даже Киру, сидящего от неё на расстоянии вытянутой руки.

Она испуганно позвала его по имени, но ничего не услышала в ответ. Позвала опять и перенесла вес на колени, чтоб подняться, но снова ничего. Лишь когда Кёко попыталась закричать, то поняла, что и свой голос уже тоже не слышит, будто оглохла на оба уха сразу. Кончики пальцев коснулись шершавого деревянного пола и почти выпитой чашки чая. Кёко нечаянно её перевернула, и запахло травами. Куда ползти, она не знала, но помнила, что короб где-то сзади, а потому развернулась и бросилась туда.

И не нашла. Комната совершенно пустой оказалась: куда бы Кёко ни подалась, надеясь хоть на какую-нибудь угловатую ширму напороться или упасть прямо в раскалённые угли, дойдя до ирори, она так и продолжала шататься во тьме. Пыталась нащупать хоть что-то, но тщетно. Ходила, ходила кругами, совершенно не понимая, где она, звала всех по очереди, кого вспоминала, даже Мио, и тёрла себя по бокам, пытаясь разбудить своего последнего союзника – оби из ткани красной, как листья клёнов в момидзи, и золотой, как кровь богов. Но щипки лунных нитей ни к чему не приводили, бубенцы оставались тихими. Впервые это и пугало, и утешало её одновременно: смерти поблизости нет, но есть что-то другое.

Что-то – кричали инстинкты – страшнее её.

– Я торговец. Также, помимо всякой всячины, торгую лекарственными снадобьями и порошками. Что вас беспокоит? Головная боль? Диарея? Недержание жидкостей?

– Ивару? – Кёко встрепенулась и вскинула голову, но куда именно смотреть, так и не поняла. – Ивару!

Она почти сорвала голос, пока звала. Всё искала, хваталась пальцами за зернистую темноту, но ничего не находила. Продолжала слушать беспомощно своего учителя, который почему-то говорил невпопад:

– Я продаю не то, что люди ищут, а то, что им нужно. Очевидно, это для вас сейчас куда ценнее. Брать будете? Желаю вам хорошего дня!

«Минуту… Разве не это он сказал, когда мы впервые встретились на рынке в Камиуре? Когда я пыталась отыскать чернильную рыбу для свадьбы с Якумото, но нашла вместо этого эфес для меча…»

– Конаки-дзидзи представлял реальную угрозу только для невест Юроичи Якумото. Вот ответ на мой вопрос, что случилось бы, если бы я не пришёл, – ты бы умерла, и всё.

«Да, точно! Мы сидели на чайной террасе в имении Хакуро, и Странник отчитывал меня за безрассудство, прежде чем устроил допрос и заявил, что ему надо поговорить с Ёримасой. Но… почему я слышу это сейчас? Вернее, зачем я это вспоминаю?»

Воспоминания. Вот что это было.

– Я изгоняю мононоке бесплатно, а потому приходится экономить и зарабатывать на всём остальном. К тому же ты теперь моя ученица… А за содержание учеников отвечает учитель. Это значит, что экономить мне отныне придётся ещё усерднее, в том числе свои силы.

– Моя работа не в том, чтобы помогать. Моя работа – изгонять мононоке.

– Она поверила. Она пришла. Сама отдала себя, а я… я забрал. Сердце Фусы. Маленькое, как у крольчонка, и такое же сладкое на вкус.

И так Кёко пришлось выслушивать ещё много-много всего, почти все их со Странником диалоги. Иногда к ним примешивался ещё один голос, её собственный, но не слова, а мысли. Даже наивное, допущенное поначалу «Дикий лис? Пфф, нет, на него он точно не похож!» и «Вот, значит, каково быть ученицей лучшего в Идзанами оммёдзи, в одиночку изгнавшего сотни мононоке. Словом, очень и очень никак».

Всё это наполнило темноту и минку – или другое место, где Кёко заперло нечто неведомое, – и она уже не знала, куда ей бежать, расплакалась и просто опустилась на пол.

Но каким-то образом сама собой очутилась напротив двери.

Одна из тех ширм, что разделяла хижину Киры на несколько комнат, с росписью из журавлиных крыльев. Кёко ахнула от облегчения, что наконец-то добралась до края темноты, протянула руку и дёрнула её в сторону, отодвигая. Там, за ней, и вправду распростиралась спальня. Ничего примечательного и изысканного, что отличало бы эту комнату от любой другой: скромный футон из сливочно-белого крепа, чабудай со стопкой деревянных дощечек – ещё с тех времён, когда не было книг, – напольная вешалка для одежды и несколько фонарей на гвоздях и крючках, как в комнате Кёко.

А под ними, прямо на голом полу, на коленях сидела лисица в белом.

– Маё?

Кёко не была уверена, что то и вправду она, но бурый хвост с чёрным кончиком, похожий на окунутую в чернила кисть, казался знакомым. Весь остальной бронзово-рыжий мех неопрятно пушился и топорщился. Застарелые багровые пятна шли вдоль запа́ха кимоно и каймы с серым узором. А может, те пятна были свежие… Потому что когда лисица обернулась, выпрямив сгорбленную спину, её морда тоже в крови оказалась, и больше всего рот. Маленький, зубастый, он пережёвывал ещё бьющееся сердце, которое она сжимала в когтях.

– Я сытая, – произнесла лисица, когда прожевала тянущиеся голубоватые жилы, перегрызя их клыками и вырвав из скользкого куска, который запихнула себе за щёку следом. – Но я должна продолжать есть. Я не должна подвести.

Кёко попятилась за порог комнаты, и ширма задвинулась обратно, едва не прищемив ей нос. Голова загудела, заныла, но эта боль не шла ни в какое сравнение с той, которая пронзила Кёко, когда ей спину насквозь пробила огромная когтистая лапа.

Кровь хлынула по юкате рекой, и пояс Кёко из красно-золотого стал просто красным, весь целиком, сплошь все лунные нити и бронза. Ноги задёргались в воздухе, оторванные от пола, руки бессильно замолотили по лоснящейся шерсти, такой чёрной, что на фоне остальной комнаты её было бы не различить, если бы вокруг не зажглись андоны. Не такие, какие висели в доме Киры, правда, а ажурные, с росписью черепах, обещающих долголетие и плодовитость. Свадебные. Разбитый алтарь в форме лиса, покрытый сеточкой трещин, смотрел, как под сводом старых торий из Кёко вытекает вся кровь, а следом уходит жизнь. Кёко захлёбывалась в ней и даже не могла кричать, молча таращась на морду огромного, капающего вспененной слюной ногицунэ.

– Ах, – вздохнул он над ней. Огромные ноздри, каждая размером с кулак, раздулись, вбирая запах скорой смерти. От этого голодная слюна закапала ещё обильнее. – Врунишка! Значит, тебя зовут не Нана. Кто же ты такая? Поглядите на это сердце! Ни у одного ёкая такого не видел. Я хочу его себе!

На них смотрело множество гостей. Их жёлтые и красные глаза светились в темноте, но никто не пытался помочь Кёко.

«Оникс, – произнёс голос из темноты, и в этот раз он не принадлежал ни Страннику, ни Кёко. Она слышала его с пяти лет, но сейчас даже не могла вспомнить имя его владельца. – Это означает “вдовство” или “гибель в девичестве”».

Ногицунэ склонился ниже, а ещё спустя секунду Кёко узнала, каково это, когда тебя пожирают заживо. Ты видишь, как твои рёбра расходятся в стороны под натиском чужих зубов и языка, но ничего не можешь с этим поделать; плоть жуётся, кожа рвётся, а органы лопаются, исчезая один за другим в глубине голодной пасти. Кровь лилась чёрному лису прямо в рот, топила зарождающееся в ней довольное урчание, а желудок его делало тёплым, тяжёлым и сытым, в то время как Кёко становилась холодной и пустой. Страдание длилось долго, и всё это время она мечтала лишь о том, чтобы умереть. Чтобы тело перестало превращаться в бесформенное мясо; чтобы боль наконец-то прекратилась и чтобы зверь, вдоволь наевшись, отпустил и ей больше не пришлось выносить его уродство.

– Оставь её!

Когти выскользнули из её груди с противным влажным звуком. Кровь, которой и так почти не осталось, обрушилась дождём на камни. Кёко упала, ударилась спиной об пол и откатилась в сторону. Даже на то, чтобы сдвинуться, не хватало сил, и Кёко осталась лежать там, между лапами ногицунэ, но уже другого. Теперь их было два.

– Ах, я знал, что ты появишься! Я знал, что ты где-то здесь и ни за что взаправду не оставишь её одну. Покажись же мне по-настоящему! Где ты? Где ты?!

Ещё столько же, сколько Кёко смотрела на то, как сама же умирает, она смотрела на их бой. На то, как они грызлись, вонзались друг в друга так, что сразу стало ясно: сражаются не на жизнь, а на смерть; пока один из них последний вздох не сделает, другой не успокоится. Шкуры для обоих из тьмы пошили, оба взрастили множество хвостов и заточили зубы голодом, который даже целый мир не утолит. Два ногицунэ так переплелись, что почти слились воедино, и кровь брызнула во все стороны – чёрная и золотая.

Свадебные андоны загорелись, тории раскололись, лисий алтарь опять разбился. Кёко сомкнула веки, зная, что уже их не поднимет, и попыталась свернуться калачиком, прижимая ладонь к растерзанной груди, зажимая зияющие раны и протяжно плача.

– Ты хорошо держалась, юная госпожа. – Странник прошептал на ухо нежно, отвёл мокрые пряди её с лица и стёр отголоски ужаса ласковой рукой, а затем – губами. Звук, вытеснивший рычание двух зверей и истеричный звон бубенцов на её оби, был непривычно мягким: с таким целуют, рот к горячей коже прижимается, отрывается и затем приникает вновь. – Я и не подозревал, что ты всё это в памяти хранишь, даже нашу встречу. Потерпи… Совсем чуть-чуть осталось.

* * *

Кёко распахнула глаза и резко села.

Вокруг – снова темнота, но не такая, как прежде, которая только и годилась ужасы в себе таить и хищников. Эта темнота была спокойной и домашней, сглаженной квадратным андоном, висящим на крючке в изголовье её постели. Кёко вот уже несколько дней засыпала под ним, переворачиваясь на бок, лицом к фусума, но всё равно ещё с минуту не могла вспомнить, где она и как тут оказалась.

– Так это был сон? – судорожно вздохнула Кёко, скинула на время с лица кошачью маску, чтобы вытереть испарину рукавом, и схватила себя за рёбра – целые, невредимые, не разгрызенные и даже не сломанные, – под которые закатилось бешено стучащее сердце. Под пальцами смялся простой хлопковый пояс юкаты, совершенно не красный и не золотой, и уж точно не с бронзовыми бубенцами. – Точно… Мой оби ведь у Юкиши остался. И как я сразу не поняла, что сплю!

Несмотря на все кошмары, что ей довелось пережить наяву, ночные Кёко никогда не преследовали. Даже то, как её дух почти две недели разгуливал по замку даймё, случайно отделившись от тела, ей казалось лишь сладкой послеобеденной дрёмой по сравнению с тем, что привиделось сегодня после проклятого чая с молоком. Хотя, похоже, никакого чая не было вовсе: Кёко бесшумно отодвинула перегородку и вышла, но не нашла в общей комнате ни следов пиал, ни котелка с остывшим рисом над погасшим ирори, ни Киры. Короб стоял там же, где и раньше, пригвождённый к полу весом Мио, свернувшейся на его крышке клубочком. В хижине царил покой, и Кира тоже спал, обнимая Маё одной рукой под ворохом одеял за ширмой, которую Кёко отодвинула осторожно дрожащей рукой и, хорошенько всё проверив, задвинула назад.

Заснуть после такого у неё уже не получилось, да и не очень-то хотелось. Кёко вернулась к себе и, сменив юкату, отяжелевшую от пота, высушила полотенцем волосы, обулась, укуталась в тёплую накидку и тихо вышла из хижины.

Куда идти и стоило ли делать это, когда вокруг тайн и непонятного больше, чем друзей, Кёко не знала, но беспокойство само двигало её ногами. Даже когда она провела полчаса на морозе, лицо не остыло, жар вспыхивал точечно, по следам сновидений и приснившихся ей поцелуев. Как же сильно она, должно быть, скучает, раз видит такое! Даже страха быть живьём съеденной в ней и того меньше, чем тоски по учителю.

Вернуться к водопаду, возле которого они простились, было идеей не новой – Кёко уже ходила туда несколько раз, но всё равно повторила свой путь. Вдоль каменных фонарей, тускло мигающих в ночном гулком лесу, она брела, сжимая в руках расколотую катану, на шум воды, которая тоже не знала сна. Окна домов горели, в них шипели, выли и шуршали, но на наружу сегодня никто почему-то не выходил. Тем проще Кёко было проскользнуть мимо и исчезнуть за деревьями, на всякий случай прилепив к руке талисман «Сокрытое», чтобы дать себе минуту форы. Так она незаметно добралась по рытвинам от чьих-то копыт и когтей до водопада, который, отражая перламутровый вихрь чар в небе и луну, будто светился изнутри.

Кёко нашла среди плеяды больших, разбросанных временем и давними землетрясениями камней тот, на котором они со Странником разговаривали, прежде чем расстаться, и села на него снова.

«Она оставила одну форму, как чешую, и перешла в другую… В такую, в которой никто её не узнает».

«Вы видели большие храмы, как Золотой? Братец Кира о нём рассказывал. Там есть статуи лисов?»

«Они от одной слюны и крови, от одного хвоста и русла. Поэтому если кто-то и должен стать последней каплей в море…»

«Император Коноэ не может быть тем мононоке, который терроризирует деревню на равнине Насу, потому что тогда, двести лет назад, в императорском дворце я лично изгнал и упокоил его».

«Отпусти…»

Странник всегда ругал Кёко за чрезмерную фантазию. За слишком много «если». За то, что с выводами торопится, слишком доверяет мелочам и в то же время не замечает другие детали. До встречи со Странником в ней было слишком много оммёдзи и слишком мало ученицы, но теперь – наоборот. Она знала, что ничего не знает, и, вспомнив, что делал в таких ситуациях Странник, когда заходил в тупик, поступила так же. Нет, не закурила, забив кисэру табаком, но тоже поддалась успокаивающей её привычке: разулась у кромки воды, положила рядом меч и, несмотря на то что всё равно вымочила хакама, забралась на верхушку камня.

И принялась танцевать.

На всей равнине ночью не нашлось бы места светлее, чем у водопада: отражение чар в воде ещё бы немного и начало слепить. Кёко раскинула руки в стороны, согнула одну ногу в колене, найдя идеальную опору в другой, и принялась заплетать пальцами воздух, воображая в них веер или гохэй. На сей раз, возможно из-за отсутствия вдохновения и напряжения в мышцах, кагура выходила нескладной, а затем Кёко и вовсе её прервала. Она заметила, как от дерева на вершине водопада вдруг отделилась тень и с бурлящим потоком сорвалась вниз. Но не разбилась и даже не подняла за собой волну.

Кёко рефлекторно выбросила вперёд запястье и выпустила из рукава ивовый лепесток, который после бесплодных поисков к ней всё-таки вернулся и до сей поры ждал приказа. Аояги обратилась девой в многослойном одеянии и загородила Кёко собой.

– Что, тоже не спится, красавица?

Спрыгнула тень так, что ни себе не навредила, ни водопад не потревожила, а уверенная поступь по хрустящему снегу явно принадлежала мужчине. Сам же он оказался высоким и сильным, с длинным мечом, что больше на копьё похож, а издалека – на продолжение руки. Кёко ещё никогда не думала, что испытает такое облегчение, увидев Сою. Но лучше встретить посреди ночи в лесу его, чем кого-то другого.

– Этот твой сикигами – дух какого-то растения?

– Это ива, – ответила Кёко, когда Соя запрыгнул на соседний камень и принялся рассматривать застывшую на месте Аояги в упор. До чего легко он определил её природу! Как? Разве возможно было заметить ивовый лепесток, летящий в воздухе, до того, как он раскрылся? – Её зовут Аояги.

– Твоя или по наследству перешла?

– По наследству.

– Так ты всё-таки из знати, – присвистнул он.

Кёко не рискнула уточнять, с чего он так решил, иначе разубедить его в том уже не удастся. Должно быть, он откуда-то в курсе, сколь сикигами редкая находка даже для оммёдзи. Те, кому удалось заключить такую выгодную сделку, обычно продают свой договор и духа, поскольку выручить за это можно столько же денег, как если бы Кёко продала Кусанаги-но цуруги. Только богатые семьи оставляют сикигами себе и берегут, потому что могут это позволить.

– Впечатляет, – снова похвалил Соя, играясь со своей нагинатой – подкидывая её на плечах и закручивая так и сяк – и даже не страшась об неё порезаться. – Не видел, чтобы ты жесты для её вызова использовала… Значит, откликается прямо на твои мысли и реагирует мгновенно. Наверное, долго этому учиться пришлось, да?

Кёко не ответила, ибо комплимент его был незаслуженным и резал её без ножа. Аояги слушалась её снова, но через раз, иногда Кёко приходилось повторять дважды или даже отзывать свою просьбу и давать другую, потому что та не двигалась с места. Порой же она и вовсе действовала сама, например, возвращалась не через два часа, как велено, а через семь. Вряд ли то был показатель высшего мастерства Кёко, единение их с Аояги мыслей и желаний. Скорее, недопустимое своеволие. Для хозяина сикигами то настоящая катастрофа, сродни болезни, как туберкулез или сифилис, в которой и признаться-то стыдно.

Кёко снова посмотрела на Аояги, которая, в свою очередь, глядела на неё молча и не шевелясь.

– Спасибо, – произнесла Кёко – не Сое в ответ на лесть, а ей, за то, что сейчас защитить явилась и рыскала все эти дни по деревне вместе с Кёко. Затем она велела Аояги отступить за камень, не стала оборачивать её лепестком и прятать. Может, то было глупо, но Кёко всё ещё чувствовала себя неуютно наедине с Соей. – Итак, удалось ли тебе узнать что-нибудь о мононоке, раз ты здесь?

– А тебе удалось узнать что-нибудь о мононоке, раз ты здесь?

Кёко сощурилась. Он что, просто за ней повторил?

– Я первая спросила!

– Скажи мне, красавица, ты хочешь сама провести упокоение или нет?

Соя спросил, как обычно, в лоб, и Кёко так же прямо ответила, признавшись:

– Мне пока не удалось определить ни Форму, ни Первопричину, ни Желание. Нужно ещё несколько дней, пять или шесть…

– Надоело.

– Что?

– Надоело ждать, красавица. Моё терпение кончилось. Поэтому я и спрашиваю тебя: ты проведёшь упокоение без формулы, как кошка говорила, или мне этим заняться?

Кёко запнулась.

– Ты же не умеешь…

– Верно. Поэтому я просто уничтожу мононоке, вот и всё.

Прорези в маске, казалось, хитро сузились, прямо как настоящие глаза. Кёко не знала, блефует он или нет, но в отражении нагинаты, которой тот взмахнул за своей спиной, увидела отражение своего вытянувшегося лица.

– Так нельзя! Только не опять! – выдохнула она. Образ Такао-даю сам нарисовался в голове, в том самом алом кимоно и с золочёными заколками-короной в волосах, но без ликорисов, зашитых глаз и рта, забитого цветами. «Она бы снова могла быть прекрасной, если бы только в другой жизни родилась…» – Если проведём уничтожение или упокоение сейчас, то уже никогда не узнаем, почему мононоке выглядит как император Коноэ и что происходит в этой деревне!

– Мне плевать, – оборвал её Соя резко, взмахнув нагинатой над водой и погнав по ней круги. – Не собираюсь я больше торчать здесь. Что-то мне подсказывает, что как только мы разберёмся с мононоке, каменные фонари нас сразу с равнины выпустят, а именно этого я и хочу. Убраться отсюда.

– Так воровать и разбойничать невтерпёж? – съязвила Кёко.

Соя просто пожал плечами, как будто не видел в этом ничего зазорного.

– Чего ты упрямишься? У тебя талисманов нет. Оружия нет. Опыта нет. И так ясно, что тебе никогда не докопаться до истины.

– Я уже выясняла сама Первопричину, Форму и Желание раньше!

– Правда? – Соя восхитился, но совсем не искренне, как до этого. – И когда же? В замке с гашадакуро?

– Да, в замке с гашадакуро! Я даже учителя тогда опередила между прочим! Первая выяснила, что голодный скелет – дух убитой возлюбленной даймё… И с проклятым монахом у меня почти получилось, и с хаори в Киото, и в «Бэнтэн»…

Маска о́ни, которую Соя не менял уже несколько дней, приглушила и смягчила надменный смешок. Потому что Кёко звучала совершенно неубедительно. Как она могла заставить Сою поверить в неё и разделить её точку зрения, если сама в себя не верила? Соя был прав – не докопаться им до истины, ведь без Странника она никто. И Соя вообще-то, надо сказать, тоже. Не поэтому ли он снова оставил Кёко одну? Рыба должна отрастить плавники, птица – крылья, а Кёко – научиться справляться и жить без него. Ведь однажды он уйдёт и оставит её окончательно.

– Ты не хочешь проводить упокоение, потому что обещала Страннику этого не делать, я прав? Его здесь нет, Кёко… Здесь только ты и я.

– Это ничего не меняет.

– Это меняет всё.

– Дело не только в этом!

Кёко резко замолчала, неожиданно осознав.

Странник выбирал длинный путь вместо короткого из-за того, что такова была его божественная кара, но там, в «Бэнтэн», он всё же коротким путём пошёл. Однако не в том, что он умел так, заключалось его величие. Упокоение – высшее мастерство оммёдо, то, что дом Хакуро могло возвысить среди пяти… Но меньше всего Кёко хотела, чтобы ради этого все традиции и усилия её предков канули в небытие. Чтобы все говорили о ней и её семье: «Это те, кто выбирает самый простой и короткий путь». Нет, истинное величие выглядит не так – не «легко» и точно уж не «быстро». В первую очередь это должно быть «правильно». Лучше, чем у всех во всём.

– Я хочу узнать, что здесь происходит, – прошептала Кёко. – Я должна разобраться…

– Ладно, хватит. Мы по кругу ходим. – Соя потёр лоб маски между нарисованными бровями, как свой, наверняка ноющий от этих препирательств, и подступился ближе, опустил нагинату, чтобы Кёко не видела в нём угрозу. По крайней мере, физическую. – Я пришёл сюда не за тем, чтобы спорить. Я пришёл, чтобы сказать: я расправлюсь с мононоке завтра – с тобой или без тебя. Но лучше всё-таки с тобой, потому что нам сначала нужно его выманить и завлечь в укромное местечко, и у меня есть план, как это сделать.

Если до этого Кёко казалось, что между Соей и Странником есть нечто схожее, то теперь же это чувство, точно песок, унёс ветер. Там, где Странник просто проявлял легкомыслие, Соя был сумасброден, а там, где от него ждали непредсказуемость, он непредсказуемым и был, но в своём извращённом, театральном виде, будто и впрямь воображал себя героем сказки. Вместо того чтобы упорядочить хаос, Соя предпочитал быть его виновником. Его действительно не волновало само оммёдо – Сою волновал только сам Соя и, может быть, чуть-чуть – чужое внимание. Он вовсе не хотел превзойти Странника, как Кёко. Он и заменять его не собирался.

Соя хотел, чтобы ни Странника, ни других вовсе не существовало. Чтобы в целом мире был только он один.

– Хорошо, – процедила Кёко. Решила, что коль он желает возвыситься, то лучше ей находиться в тот момент подле него, чтоб успеть поставить его на место. «Пока Соя не обнажил меч, у меня всё ещё есть шанс». – Что за план?

Острые рога о́ни почти задели её кошачий нос, так низко он наклонился, глядя ниже, чем следовало, куда-то на шею или губы. От маски Сои веяло жаром, будто щёки его полыхали под ней, а сквозь узкую щель вместо рта тянулось тёплое дыхание и низкий смех, в котором он рассыпался независимо от того, что бы Кёко ему ни сказала. Нет, всё-таки было у них со Странником кое-что общее: именно этот их смех и лисья сущность. Только один лисом был по природе, а второй – в душе.

– Выходи за меня замуж, – прошептал Соя.

Ногицунэ и рёбра, вывернутые наизнанку. Кровь, хлещущая сквозь пальцы, как шумящий в скалах водопад. Затхлый, сырой храм и собранный, весь в трещинах, алтарь. Свадебные фонари из ажурной разноцветной бумаги и горящие глаза гостей.

«Оникс. Это означает “вдовство” или “гибель в девичестве”».

Кёко вздохнула, отлепляя от нёба язык, на котором сидел отдалённо знакомый горько-сладкий вкус, как от гречишного меда.

– Я согласна.