Когда Кёко со своей сломанной фамильной катаной наперевес лезла в драку против тэнгу, она знала, что не выдержит и трёх его ударов, но рассчитывала стерпеть хотя бы два. В конце концов, Странник ведь именно это имел в виду, когда говорил «Ты всё ещё ученица, но уже оммёдзи», верно? Верно?.. Или нет? Оказавшись в багряно-красной роще, где обоюдоострый меч сверкнул над ней, чтобы отделить голову от тела, она впервые засомневалась в значении тех самых слов.

Но багряно-красная роща была не сразу. Поначалу вечер-утро её выдался самым что ни на есть спокойным и даже, можно сказать, обычным, насколько утро вообще может таким быть в деревне, где живут ёкаи.

Равнина Насу будто бы на живую и мёртвую поделилась: после того, как почти в самом сердце селения безликого убили, даже без Странника Кёко брела в полной тишине, будто по кладбищу гуляла. Птицы там не пели – ни скворцы, вьющие гнёзда в камфорных деревьях, ни пернатые ёкаи, которые обычно тоже голосили каждый час, – а на снегу всё ещё можно было найти бледно-красные следы. Зато на рыночной площади, что, оказывается, располагалась на отшибе, кипела жизнь. Там громыхали повозки, телеги, подметали дороги увешанные бубенцами и костяными нэцке[94] хвосты – лысые и пушистые, кошачьи, барсучьи и лисьи, даже заячьи.

Птичий народ оказался первым, с кем Кёко познакомилась лично, потому что дома их, похожие на гнёзда намного больше, чем хижина Киры, находились высоко-высоко над землёй среди камфорных деревьев, наколотые прямо на ветки или подвешенные, как куколки тутовых шелкопрядов. Сами птицы тут же повыглядывали и свесились к ней, гомоня без умолку о чём-то, да всё не о том. Любопытные чёрные глазки, как пуговицы на чиновничьих рукавах, блестели и совсем не моргали, будто на Кёко таращились набитые перьями жуткие пугала. Далеко не все виды птичьих были изящны, как цуру. Кёко, вспоминая рассказы деда после кувшинчика саке, смогла отличить среди них басана – он больше всех на петуха походил: с синим хвостом, красным гребнем и клювом, из которого муслиновый дым, как из трубки, вился и сыпался огонь. Карасу толкались рядом – вороны с крючковатыми лапами и чёрным оперением, как метёлки торчащим из-под поношенных одежд, какие носят ямабуси[95].

Кёко невольно задумалась, бывал ли её дедушка в подобных местах. Он говорил, что «с ёкаями можно как тосо[96] пить, так и заливать им раны после встречи с ними», а значит, первое он наверняка так или иначе делал. Да и второе, вероятно, тоже. Возможно, до Кёко среди таких демонических толп только он и их предки оказывались, ещё когда люди и ёкаи жили бок о бок и никто из них не отстраивал высоченные каменные фонари, чтоб оградиться. Возможно, Кёко первая за долгое время. Возможно, Кёко даже последняя. От этой мысли её распирал какой-то неуёмный детский восторг, пускай лишь маска и стояла между ней и тем, чтобы в этой деревне умереть.

– Вы, случайно, не видели ноппэрапона в маске чёрного лиса? Или в маске о́ни… В любой маске, в общем, много их у него всяких разных. Нет?.. Ладно, спасибо.

– А кто ты такая, девочка? – спросила её женщина с неряшливым пучком сиреневых волос на макушке после того, как Кёко и ей свой вопрос задала, который задавала каждому встречному, кто казался хотя бы толику дружелюбным и у кого не щёлкали бы четыре ряда зубов или клешни.

Примечательным в женщине с пучком, однако, была не причёска, а сама голова, что не примыкала к туловищу и раскачивалась на длинной извивающейся шее, похожей на осьминожье щупальце. Кёко имела неосторожность слишком близко подойти к её тележке с дагаси, чтобы посмотреть, какие же сладости там продают, отчего выстроилась за ними целая очередь. Все конфеты оказались слеплены из крахмала и зерна – словом, такие же дешёвые сладости, как те, которыми торговали в любом мало-мальски населённом городе. Только здесь их валяли не в сахаре, а в чёрном перце и червях. Кёко аж передёрнулась, а потом, когда очередь ёкаев начала на неё озираться, занервничала. Торговка с длинной шеей сразу же это заметила:

– Сердечко колотится, как у поросёнка, когда я бросаю его на доску ещё живым, но уже без ножек. Говорят, ты подружка Дикого… Далеко не каждый ёкай осмелится якшаться с Тем-Кто-Приходит-Со-Снегом. Ты ведь кошечка? Вот только от тебя что-то не пахнет кошечкой. Вообще-вообще ничем не пахнет! Странно… Сними-ка маску, покажи, что за мордочка под ней, кошечка.

Кёко едва унесла оттуда ноги. Пока торговка болтала, изгибаясь над ней и подбрасывая пригоршню сладостей в одной руке, будто её можно было ими подманить, как ребёнка, один пытливый и настырный лягушонок в банном халате («Все лягушки и жабы, что ли, из бань не вылезают?!») почти протиснул свою скользкую прилипчивую лапку Кёко под маску. Ёкаи, жующие сладости в сторонке и набивающие ими свои узелки, тоже сразу Кёко заинтересовались и отвлеклись от своих червяков. Она вдруг почувствовала, что толпа смыкается, и, прижав к лицу маску поплотнее, поднырнула под цепкими руками с перепончатыми лапами и сбежала.

Именно в процессе побега Мио её и нашла, перехватила нобусума[97] и припечатала её тяжёлыми лапами к земле, когда та на Кёко спикировала с кличем: «Кошечка-оммёдзи, кошечка-оммёдзи!» После такого Кёко не могла сказать, что была появлению кайбё не рада. По крайней мере, морда Мио была знакомой, выглядела если не доброжелательно, то не так голодно и презрительно, как те, кто смотрели на неё из домов и нор и махали руками, будто правда верили, что она додумается «зайти к ним на чаёк». Так Кёко очень быстро поняла, почему Странник советовал ей этого не делать и вообще ёкаев не допрашивать, как простых людей. Не важно, человек она сама или нет, бакэнэко или нет, подружка Дикого лиса или нет – большинство здесь не отказались бы с ней позабавиться, а того гляди и полакомились бы.

«Не только ногицунэ себе подобных едят, многие ёкаи делают то же самое, просто про ногицунэ чаще всего говорят. Вот как выглядит несправедливость!» – сказал Странник как-то раз. А когда Кёко спросила, как же в таком случае ёкаи уживаются вместе, ответил: «Чудом, Кёко, только чудом».

– Где дурень твой, этот безответственный учитель-лис? – Мио выпустила пищащую нобусума после того, как понюхала её как следует и от отвращения скривилась. – Совсем распустился, как я погляжу, даже не присматривает за тобой!

– Надо же, о тебе он недавно говорил то же самое, – хмыкнула Кёко, поправляя взъерошенную в толпе причёску. – Ты, значит, не видела Странника сегодня?

– Нет, а ты?

– Нет. К мудзину пошёл, возможно…

– Зачем ему понадобился мудзина?

– Да так. – Кёко закусила губу, не зная, как вывернуться: о слабости же, что скорее болезнь, никому рассказывать нельзя. И тревогой с Мио, значит, тоже не поделиться: где действительно Странник? Почему не отдыхает в хижине Киры, как должно?

«Обо мне не тревожься. Занимайся своими делами, сосредоточься на них».

– Вот лодырь! – фыркнула Мио так же, как часто фыркала на него Кёко. Всё же они хоть в чём-то, да были порой согласны.

Возле прилавков Кёко решила подолгу не задерживаться, а жилых домов вообще сторониться. Если закрыть глаза на странный вой, что порой из них доносился, и не обращать внимания на лишние конечности, перья, шерсть и зубы, торчащие у каждого прохожего из-под кимоно, то можно было бы представить, что Кёко снова где-нибудь в пригороде Киото или в Саге. Из кирпичных дымоходов валил белёсый дым, на крыльцах в кицунэ-кён играли безглазые, но дети – с человеком вместо лисицы, правда. Амбары и дома строили плотники – могучие, в которых Кёко безошибочно признала о́ни, – а тануки грызли странные квадратные орехи, чтобы там, куда они бросают от них скорлупки, прямо из-под снега взрастали новые деревья.

Неудивительно, что среди столь разных, причудливых и диковатых лиц, которые и в старости, и после кувшина саке забыть не сможешь, было так сложно найти то единственное, что спрятано под маской, как её.

И всё же она нашла.

Отнюдь не там, где ожидала, правда, – и уже почти к рассвету, когда начала допускать шальную мысль, а не выискал ли этот хитрый жук лазейку с помощью своего кусаригамы и не выбрался ли за ограждение каменных фонарей, оставив их здесь. Поддавшись панике, Кёко смирилась, что один из заветов Странника ей всё-таки придётся нарушить, поскольку осталось лишь одно место, где она ещё не была.

Роща клёнов-момидзи в самом центре деревни была сердцем в теле равнины: вечнозелёные камфорные деревья переплетались с вечнокрасными, а не увядшее до конца лето отчаянно цеплялось за бессмертную осень, ибо со всех сторон на них наседала зима. Где-то там, за красно-бело-зелёной чертой, похожей на шрам, таился проклятый камень Тамамо-но Маэ, а ещё, как выяснилось, около трёх сотен цубо[98] земли, хотя снаружи священная роща, казалось, занимала площадь не больше маленького дворцового сада. Кёко будто на другом конце Идзанами очутилась, когда в неё ступила. Даже лунный свет здесь преломлялся иначе, разливался по листьям переспелой, воспалённой розовизной. И если оглянуться, ни одного дома, ни одного ёкая не было видно и слышно – сплошь кленовый лес, в котором, в отличие от камфорного, не обитали кодама. Деревья оставались глухими, безмолвными и неживыми, когда Кёко трогала их рукой, и даже цукумогами на её плече чувствовал себя неуютно, жалобно позвякивая.

– Что такое? – спросила у него Кёко и вслепую потянула пальцами за край треснутого крыла, поддразнивая. – Уже не терпится пожаловаться на меня учителю, что нарушила обещание, которое дала? Я не пойду к камню Тамамо, не бойся. Мы просто поищем Сою.

И они нашли его уже спустя несколько минут по шуму, а он нашёл себе, как выяснилось, нового врага.

Мускулистая фигура, пять кэнов в высоту и два в ширину, могла бы достать рукой до верхушки любого клёна здесь. Не просто мужская, а демоническая в самом жутком смысле. Страшная, нет, даже ужасающая! Первый раз Кёко тэнгу воочию увидела, а не на картинах из шёлка и бумажных дверях горных храмов и самурайских домов. Но они имели с реальным тэнгу поразительное сходство: нос такой длинный, что на него можно вешать ключи; подбородок с курчавой белой бородой изогнут и вздёрнут, брови косматые, глаза маленькие и жёлтые, а уши острые, как и зубы. И кожа будто тоже багряными листьями момидзи облеплена, а на теле – пластинчатый чёрный доспех…

«Нет, не доспех, – поняла Кёко быстро, когда пригнулась, выглянула из-за дерева и, незаметно приподняв маску, пригляделась получше. Так же, как она с Кирой ошиблась, приняв его крылья за плащ, она ошиблась и в этот раз: – Крылья! Это тоже они!»

Два размашистых чёрных крыла огибали массивное туловище, а что находилось под ними – загадка, ибо каждое перо – броня, прочнее стали. Соя её всё пробить пытался. Нагината мелькала у него над головой, крутилась колесом, но с лязгом отскакивала назад и чуть ли не вылетала из рук. Тэнгу над ним смеялся. Ещё бы! Соя для него – лишь мелкая собачонка, лающая на гору. Забавы ради тэнгу не спешил расправляться с ним, постукивал по плечу длинным цуруги[99], на остриё которого, казалось, облака цеплять можно, как рыбу на удочку. Тэнгу орудовал им одной рукой, когда наконец-то перехватил массивный золотой эфес и рассёк воздух и тень, которая осталась от вовремя улизнувшего Сои. Лезвие подняло за собой облако пыли и снега, а сталь – звенящий крик, в следующую секунду встретившись с нагинатой. Признавать поражение Соя упрямо отказывался, но то было понятно: с таким громоподобным ёкаем единственное поражение – это смерть. И что они только не поделили – гора и собачонка?!

– Такими темпами этот безликий не жилец, – промурлыкала Мио откуда-то сверху, высунув обожжённую морду из-под листьев, и Кёко схватилась за сердце от неожиданности. Даже не заметила, как кошка за ней последовала в рощу, ведь ещё на полпути та отстала. – Ох, до чего отчаянно дерётся! Аж аппетит взыграл. Вот бы сюда, к такому славному зрелищу, баранью ножку или ещё какую закусь…

– Ты только поесть горазда, – буркнула Кёко на неё. – А делать-то что будем?

– Как что? Смотреть!

«Вот только если просто стоять и смотреть, то Соя, вероятно, умрёт. А коль умрёт, то весь план Странника пойдёт под хвост вечно голодной Мио».

И, тихонько спустив с плеча Кусанаги-но цуруги, Кёко велела кошке оставаться на месте и перебежками от дерева к дереву подобралась к поляне.

– Носить лик моего рода смеешь, собачий помет? – Раздайся голос тэнгу откуда-нибудь из тёмной пещеры, любой бы решил, что то рычит медведь. Слов почти не разобрать было, зато ярость его почти осязаемой по воздуху плыла. Он пнул Сою в грудь и отправил его кувырком по сугробам.

Даже у тэнгу кожа не была и вполовину такой красной, какой уже стала у Сои. Неизвестно, было ли что-то под его маской кроме рта, которым он вечно норовил сказать какую-нибудь колкость, но крови из-под неё на ворот текло достаточно. Он поднялся в охапку со своей изрядно поцарапанной нагинатой, встал нетвёрдо, но решительно, и вытерся начисто чёрным рукавом, который тут же всё в себя впитал.

– Так лучше? – спросил Соя, раскрыл веером пальцы перед лицом, поиграл ими, будто воздух в косу заплетал, и маска его – действительно иронично тэнгу – переменилась, ещё более уродливой стала и неказистой. Нос удлинился и приобрёл несколько зазубрин, клыки повылезали изо рта, а на подбородке вздулась почти натуральная бородавка. – Похоже на твою мамашу?

Тэнгу взревел, а Кёко выдохнула: «Вот теперь пора!» Иначе они со Странником точно без помощи останутся, а сам Соя – без рук и ног. Он уворачивался ловко, явно привыкший иметь дело с противниками, что превосходят его по комплекции и росту. И всё же с каждым взмахом меч тэнгу опасно приближался к тому, чтоб Сою настичь – вспороть горло или грудь. И когда лезвию до них осталось слишком мало сунов, а сам Соя от усталости выронил нагинату и, споткнувшись, рухнул на колени и угодил под нависшую смертоносную тень, Кёко кинулась вперёд.

Могущественному мечу – могущественные ножны. Потому ножны Кусанаги-но цуруги были сделаны не из обычной магнолии, а из небесной, той, что, по легендам, во дворце самой Идзанами растёт; той, под которой богиня поёт на рассвете, чтоб всё живое проснулось, а вечером – чтобы уснуло. Дерево то самой жизнью заведует, ибо подпирает собой спину Матери Всех Матерей. Потому вреда то, что из него сделано, причинить не может, но усмирить и выдержать любой вес – вполне.

Не дрогнули ножны, даже не треснули. Только руки Кёко согнулись в локтях, но, упав на колени, как Соя, она удар выдержала и даже отбросила меч тэнгу. Краснокожий ёкай отшатнулся, и Кёко успела выпрямиться, снова перехватила ножны обеими руками и заняла боевую стойку. От страха пот собрался под кошачьей маской, покатился с висков, закапал с кончика носа и солью застыл на губах. Тэнгу напротив тоже замер, молча воззрился на неё жёлтыми птичьими глазами и приподнял косматые брови.

– Что ты делаешь? – спросил Соя у Кёко из-за спины, но она только шикнула на него, боясь отвернуться от тэнгу и пропустить новый удар. Пока наблюдала за ним и Соей из подлеска, запоминала последовательность его шагов и то, что тэнгу каждый раз подбородок вверх вздёргивает, прежде чем снова замахнуться.

– Я тебя спасаю, идиот!

– Спасаешь? Ох, так вот как ты это видишь, да? Какое живое воображение! Ну спасай, спасай.

И он просто отполз куда-то к пню, вонзил там нагинату в промёрзлую землю и принялся смотреть. Кёко от такой наглости аж поперхнулась.

«Что, и помогать не станет?! Сам же в неприятность влез!»

Возмущаться, однако, было некогда: тэнгу хмыкнул, пожал плечами и снова атаковал. На сей раз Кёко снова выдержала, но уже с трудом: тэнгу налёг на меч как следует, буквально вбивая Кёко в снег, как упрямый гвоздь, и клинок чуть в лоб ей не вонзился.

– Вы, пришельцы, точно с рассудком не в ладах, – произнёс тэнгу и надавил ещё сильнее. – Что один на моё остриё бросается, тренироваться со мной удумал, мелочь, что вторая без слов лезет на рожон… Что с вами не так? Умереть спешите?

– Тренироваться? – Всё, что услышала Кёко, а услышала она верно. Кое-как бегло оглянулась на развалившегося на пне Сою, помахавшего ей рукой, а затем улетела в тот же подлесок, из которого пришла, потому что тэнгу так пнул её, что ещё бы немного, и в рёбрах совсем костей бы не осталось, все бы превратились в труху.

– Эй, эй, не надо так! – воскликнул Соя, подрываясь. – Это я пришёл к тебе за тумаками, а не она!

– Зачем же в таком случае пришла она и подставилась под мой удар, если не за тем же? – услышала Кёко сквозь звон в ушах, такой сильный, будто где-то разом опрокинулась и побилась целая телега фарфоровых тарелок. – Я не собираюсь вас щадить. Настоящий учитель не жалеет – он преподаёт урок. Эту бы стоило проучить вдвойне и навсегда отвадить встревать в чужие бои без приглашения…

– Давай вставай!

Кёко оттолкнула от себя руки Сои, пытающегося поднять её со льда, на котором, кажется, даже вмятина в форме её силуэта осталась. Каждый вздох отзывался болью в боку, будто она глотала не воздух, а огонь, но Кёко всегда крепкой была и быстро поправлялась. По-другому бы не продержалась так долго со Странником и оммёдзи бы точно не стала. Совсем не девичьими были её кости, а словно бы птичьими или, может, кошачьими – иначе почему она так ловко по крышам взбиралась и бегала? Крепкие при этом, как железные прутья, так что если что-то в ней от удара тэнгу и треснуло, то несильно. Заживёт.

«Но как же больно. Больно!»

– Всё это время вы просто тренировались? – уточнила ещё раз Кёко сквозь слёзы. – Это была не драка?

Соя захихикал из-под своей маски, и Кёко ещё раз его толкнула, на этот раз даже скорее огрела кулаком. Хакама её помялись, и если бы не зачарованная нить Наны из лунного серебра, то однозначно бы порвались. Кёко вытряхнула из волос сухие листья, проверила маску на лице, которая лишь чудом не слетела от такого удара, и, прочистив горло, поклонилась тэнгу так низко, что у него другого выбора не осталось, кроме как цуруги наконец-то опустить. Из жалости, наверное.

– Приношу свои извинения, мастер, – сказала она почтительно. – Я ошиблась. Решила, будто мой друг попал в беду и…

– Кусанаги-но цуруги, – вдруг произнёс тэнгу. Кёко удивлённо вскинула голову и обнаружила, что тэнгу в свой черёд тоже к ней наклонился, да так, что его длинный нос мог бы её лоб проткнуть, как немногим раньше то чуть не сделал его меч.

Кёко перехватила лакированные ножны покрепче. Под взглядом любопытных и загоревшихся благоговением жёлтых глаз они словно отяжелели, руки начали дрожать.

– Вы… знаете, как выглядит Кусанаги-но цуруги?

– Все тэнгу знают. Кожа у нас красная не потому, что обагрена в крови, как многие считают, а потому, что пламя в нас течёт такое, что в нём впору орудия ковать. Вот мы и куём. Этот цуруги… – Тэнгу опустил свой клинок с плеча, и перед зрячим глазом Кёко отразилась отполированная сталь шириной с её ладонь. – Я сам его сделал, когда мне исполнилось пять.

– Г-хм… Да у вас с детства талант!

Уточнять, какие же мечи тэнгу куёт теперь, Кёко не решилась. Но, зачарованная, кончиком пальца к чужому лезвию прикоснулась – и порезалась, принялась слизывать с него выступившую рубиновую каплю.

– С Кусанаги-но цуруги, конечно, не сравнится, – добавил тэнгу, убирая свой меч назад. – Даже ножнами его и то сражаться можно, как ты сегодня. Они из материалов крепких, небесных, какие в нашем мире не достать. Надеюсь, ты хорошо о творении Матери заботишься, девочка.

– Позвольте мне спросить, мастер… – Кёко замялась, потому что вопрос, подкатившийся к горлу, все иллюзии тэнгу о её заботливом обращении с мечом стёр бы в порошок. И саму Кёко, возможно, тоже. Поэтому она постаралась выразиться расплывчато: – Не обладает ли мастерство ваше свойством восстанавливать то, что восстановлению не подлежит? Скажем, если я знаю одного человека, а у него есть один меч, тоже божественный, но сломанный им самим во время одного ритуала…

– Руки ему отрубить! – рявкнул тэнгу так, что Кёко вздрогнула. – А меч похоронить со всеми почестями. А того, кто его убил, – нет. Гнить ему заживо на солнце до скончания веков.

– Я поняла. Спасибо.

И, радуясь, что она не рассказала больше, развернулась на пятках сапог и быстро двинулась прочь, едва волоча после падения ноги вместе с собственной глупостью и позором.

– Ты ведь сразу поняла, да? – прошипела Кёко вверх, туда, где похрустывали деревья, по которым, предпочитая оставаться незамеченной, перебиралась кремовая кошка, снова мелкая и юркая, как белка. То, как утвердительно она мурлыкнула в ответ, не оставляло никаких сомнений. – Почему не остановила меня, дуру?

– Потому что ты дура. – На секунду из-за листвы высунулась подпалённая чернотой морда со слишком человеческой для кошки улыбкой. – Каждый раз приятно в этом убеждаться.

Несомненно, впечатление Кёко произвела на Сою что надо. Заинтересовала так заинтересовала! Хотела прийти на подмогу и сделать его своим должником, а по итогу лишь разжилась новыми синяками и его донёсшимся вслед смешком. Он, правда, и сам побитый был, опирался на свою нагинату, как на трость, когда уходил с поляны за ней, прихрамывая. Кровавые листья колыхались над головой, как маленькие язычки саламандр, которые – видела Кёко мимоходом, пока гуляла, – разжигают печи в гончарных мастерских. Поступь Сои была совершенно беззвучной, но по тому, как эти листья двигались, он, несомненно, пытался от Кёко не отставать. Всё как Странник предсказывал и советовал. Значит, и впрямь сработало… До чего же странный народ, эти мужчины!

– Куда ты теперь путь держишь, красавица? – раздалось ещё через несколько шагов, когда Кёко уже решила, что, может быть, ей показалось и по этой тропе, вымощенной камфорными деревьями в юбках из симэнава, она идёт совершенно одна. Даже Мио было неслышно там, наверху. – Ищешь, кого бы ещё спасти?

– Со Странником ты тоже так тренировался? – ответила вопросом на вопрос Кёко, замедлила шаг, чтобы ненавязчиво повысить шансы Сои её догнать. «Не перегни палку, не перегни палку», – повторяла она себе, когда подглядывала правым глазом, как он взбирается по склону, всё ещё держась одной рукой за рёбра. Второй он у Кёко характерным жестом тыкву-горлянку затребовал, когда она её, чтобы попить, достала. – В чём вообще смысл драться с тем, кого, как ты знаешь, никогда не победишь?

– Не бросая вызов тем, кто сильнее, сам сильнее не станешь, – отозвался Соя, жадно хлебая воду. – Теперь я этого никогда не забуду.

– Чего именно? Моего падения?

– Нет, того, как ты назвала меня «другом» и вступилась за меня. Это было мило.

Соя усмехнулся и протянул ей флягу назад, полностью пустую. Кёко недовольно сморщила нос. Жаль, под её маской он этого не увидел. Благо и увидеть, как она нервничает, когда пытается хитрить, он потому тоже не мог. Идеальная находка для той, кому обмануть обманщика предстояло.

– Так куда ты идёшь? – спросил снова Соя.

– Без понятия. Знаю только, что мононоке сам себя не изгонит, а начинать с чего-то нужно. Будь добр, не отвлекай.

И продолжила шагать быстрее, чем до этого. А когда опять запереживала, что, быть может, это было слишком, ветви вокруг снова зашевелились.

– А где твой учитель? Разве Странник не говорил, сколь опасно для хорошеньких девиц бродить в местах скопления ёкаев? Небось снова разлёгся где-нибудь и дымит трубкой, а на тебя всю работу повесил…

– Ты не первый, кто мне это говорит, и, думаю, не последний. Такой уж он. У меня, считай, экзамен. Теперь только от меня зависит, определим ли мы верно Форму, Первопричину и Желание, – повторила Кёко слова Странника, как заклинание. – Поэтому повторяю: не мешай. Раньше же наше расследование тебя не интересовало.

Любит драться с тем, кто его заведомо сильнее. Любит хищника за усы и хвост тянуть, зная, что укусит. Любит, когда в лицо говорят то, что никто другой и краем уха не хотел бы слышать. Кёко не знала Сою, но она выросла бок о бок с Хосокавой – самодовольным озорным мальчишкой. А мальчишки разнообразием в мозгах не блещут: если знаешь одного, считай, что знаешь всех. Поэтому не сомневалась, что он скажет:

– Вообще-то выбраться из проклятой деревни в моих интересах тоже… Я просто местными обитателями чересчур увлёкся. Я тебе не помешаю. Чудесную компанию составлю.

Удивительно, как всё же легко Кёко оказалось провести его. Увлечь, вернее. Она ведь даже не врала, хотя губы там, под маской, всё равно поджала. По-настоящему ивой теперь была: сгибалась, не ломаясь, и принимала любую форму. И раньше врать умела, да, – чего только стоит свадьба с Якумото! – но теперь она ещё умела обольщать. Не по-женски, правда, но как оммёдзи. Хотя кто знает, может, однажды и до этого навыка дойдёт…

– Так куда мы всё-таки идём? – спросил у неё Соя на ходу. Кёко топтала красные листья, раскиданные по земле, застывшие в снегу и времени, и задрала голову наверх, подставляясь лунному свету, который в деревне Насу ярким был, почти как солнечный. – Вернёмся в город и опросим жителей? Снова рискуем в драку какую-нибудь ввязаться, но я не против…

Кёко его почти не слушала. Впереди уже черта маячила, и Кёко знала, что должна её пересечь, ведь обещала.

«С ёкаями не сближайся. К камню Тамамо не ходи. Не снимай маску…»

Странник не так уж много правил обозначил, но сказал при этом: отныне она оммёдзи. И когда, чтобы оммёдзи быть, эти правила мешают… Как же верно будет поступить?

Она знала, но всё равно сделала иначе.

– Я тут вспомнила кое-что. – «Странник врун и лицемер». – Хочу сначала сходить к камню Тамамо-но Маэ, мы вчера с учителем так к нему и не успели. Здесь ведь как раз недалеко, мы в священной роще, верно?

Соя странно напрягся от услышанного. Кёко бы и не заметила, если бы на плечах его чёрного кимоно не было так хорошо видно образовавшиеся складки. Цукумогами запрыгал у неё под воротником, и ей пришлось вскинуть руку и сжать его крыло – совсем чуть-чуть! – чтобы он угомонился. Все они по её воле собирались стать соучастниками одного преступления, хотят того или нет.

– Ты про тот камень, который убивает всех людей, кто к нему прикоснётся?

– Да, про него.

Соя помолчал ещё немного, а Кёко все гадала, кто из них первый взбрыкнёт – Соя или Мио, которая в верхушках деревьев снова зашуршала и заперебирала маленькими лапками и чьё мнение всегда со мнением Кёко вразрез шло, будто бы принципиально. Но оба неожиданно её удивили: Мио промолчала, а Соя бесцеремонно схватил за руку чуть выше запястья, проявив вольность, за которую в Камиуре ему было бы не сносить головы, и с нетерпением потащил их в нужную сторону.

– Обожаю древние легенды, – усмехнулся он, ступая так решительно, будто это была его затея, а не её. – Особенно мне нравится переписывать их… И становиться главным героем.

* * *

Эта легенда, однако, оказалась удивительно скучной.

Кёко многого и не ожидала, впрочем. Даже проклятые реликвии, подобно цугимоно-но камиси – расчёске из кипариса, сгубившей половину придворных женщин в эпоху Хэйан, – выглядели совершенно простыми: потемневшая гребёнка с выбитым зубцом. Порой непримечательно выглядели даже настоящие божества – взять Странника. Хотя… Вот цветы, например: дороникум легко было спутать с ромашкой, но из сердцевины его изготавливался самый дорогой яд «Воробьиные слёзы», не имеющий вкуса и способный убивать одной каплей, разбавленной с вином. Словом, все по-настоящему грандиозные, великие и опасные вещи поначалу не привлекали к себе внимания, и именно в этом состоял их замысел – чтобы незаметно отравлять, убивать или подчинять себе.

Поэтому Кёко и решила не делать поспешных выводов при виде монолитного чёрного камня с прожилками, как у родонита, и коричневой окантовкой на плоских краях. Даже перевязанный узлом толщиной с человеческую руку и с поясом из стёршихся за века симэнава, камень не выглядел сколько бы то ни было грозно.

Однако ничего рядом с ним не росло – голый пустырь, усыпанный песком с растаявшим снегом, – и камфорные деревья обступали его полукругом, будто бы сторожили место, где Тамамо нашла свой конец. А природа, как известно, не врёт и не ведёт себя странно без причины. Так что подозрительно это было даже больше, чем сам камень и его необычайно огромные габариты, будто на деревню Насу упал обломок звезды. Такой самураи и вдесятером не поднимут! Разве что одну из его половин, на которые камень делила безупречно прямая трещина, такая узкая, что вряд ли туда можно было просунуть что-то толще мизинца.

Кёко осторожно в неё заглянула, наклонившись к камню в такой близости, что в любой момент могла нечаянно покачнуться и задеть его. Это было рискованно. Соя стоял позади, а вот Мио осталась сторожить кромку леса, свесив с одной из ветвей передние лапы. Никто из них не произнёс ни слова, пока Кёко обходила валун по кругу и всячески его разглядывала. Холодом веяло, но как от обычного камня, слишком долго простоявшего на морозе. И пахло так же – сыростью, землицей. И на вид обычный. И – Кёко потыкала в него мечом – на ощупь тоже.

– Тоже мне, святыня… Просто булыжник. Смертью здесь и близко не пахнет. Какое разочарование! – проныла Мио из подлеска, и это снова был тот самый редкий случай, когда Кёко с ней согласилась.

– Просто булыжник, – повторила она как эхо. – Действительно…

Кёко поправила меч, чтобы ничего им не зацепить, отошла назад на несколько кэнов и с разбегу запрыгнула на камень, ловко и бесшумно.

– Ты что делаешь?! – К её удивлению, первым всполошилась не Мио, а Соя. – Нельзя же!

– Боишься, что проклятие всё-таки есть и я умру?

– Нет, я опасаюсь, – подчеркнул он это слово, отчего-то невзлюбив то, которое использовала Кёко – «бояться». – Что ты навернёшься вниз лицом и перестанешь быть такой красивой.

Кёко хмыкнула, закатив глаза, словно к подобным комплиментам уже была привычна, и осторожно выпрямилась во весь рост, а затем перекатилась с пятки на носок в своих сапогах с металлическими штырями и приподнялась повыше, на ту грань камня встала, что как пик над остальными немного возвышалась и где чёрные прожилки собирались в паутину. Если камень и вправду был проклят и мог погубить её, то он, несомненно, делал это прямо сейчас, в эту самую минуту. Такую наглость ни одна реликвия, в коей заточён злобный дух, не потерпела бы, и уж точно того не выдержала бы душа Кёко, хрупкая, как стекло, после того как смерть в рождении её разбила и едва не раскрошила в кулаке.

Словом, лучший способ проверить, заключена ли в камне какая-то особенная сила или нет, было позволить ему проделать в Кёко ещё одну трещину.

Кёко простояла так секунд десять, потом двадцать, тридцать и все шестьдесят. И ещё столько же. И ещё. Соя замер напротив, костяшки пальцев его побелели, лежащие на сложенной на поясе нагинате. Если бы не это, Кёко даже не поняла бы, что он беспокоился.

– Кажется, ничего, – сдалась она в конце концов.

– Уверена?

Её кожа, цвет которой недалеко ушёл от снега, никакими язвами не покрылась и по швам не разошлась. В ушах если и звенело, то только от того, что Мио всё-таки развопилась и стала нудеть ещё громче, чем обычно. Бубенцы на поясе, к которым Кёко прислушивалась, всегда извещающие о приближении беды, остались тихи. Чутьё оммёдзи – тоже. Кёко даже потопталась немного на месте, чтобы удостовериться, и снова походила по камню туда-сюда.

– Если когда-то дух Тамамо и обитал здесь, то теперь его однозначно нет, – вынесла свой вердикт Кёко. – Да и эта трещина… За десять лет дух через неё давно бы выбрался. Слишком много времени прошло.

– Откуда такие познания, как и сколько времени духам нужно, чтоб сбежать? – сложил руки на груди Соя, а затем увидел, как Кёко покосилась на Кусанаги-но цуруги. – Ах да…

– Как ты думаешь, что там? – спросила Кёко и махнула головой в сторону, противоположную от той, из которой они пришли. – Камень ведь стоит в самом центре поселения, и можно считать, что это от него все прочие дороги берут своё начало. Но чем они заканчиваются? Если идти до конца деревни на восток, то там будет ограждение из фонарей, через которое мы сюда попали. Если идти на запад – хижина Киры. На севере…

– Водопад, – подхватил Соя, и Кёко осторожно развернулась вокруг своей оси и посмотрела назад, на камфорный лес, где на каждом дереве минимум по две бумажной зигзагообразной ленте подвязано было – ни одного ствола голого и пустого. Настоящие стражи в своём защитном боевом облачении.

– Ага. А что же тогда на юге? Чем там деревня Насу заканчивается?

И Кёко повернулась снова, глянула Сое поверх головы и увидела одинокую гору, которую почему-то прежде не замечала. Та с изумрудно-белым простором сливалась, напоминая спину зверя, сунувшего голову в снег и затаившегося. Поскольку Соя молчал, можно было догадаться, что он не знает ответа, но по тому, как он смотрел задумчиво в одном с ней направлении, стало ясно – выяснить это он не прочь.

«Водопад, хижина старейшины, фонари – всё это границы деревни, последние её опорные точки, как стены, за которые ёкаи не выходят, и во всех этих местах мы уже были. Но вот на юге…»

– Берегись!

Кёко оступилась и упала. Соя вовремя поймал её, придержав за спину. А там, где узкая трещина шириной с палец делила камень пополам у неё под ногами, разверзлась пропасть. Две части камня вдруг разошлись и покатились было, но симэнава, хоть и лопнули, не дали им далеко раскатиться и задавить взвизгнувшую Мио. И всё же одна нога Кёко соскочила. Соя, на которого она упала, оказался мягким и крепким, но под её весом всё равно опрокинулся на спину и растянулся на снегу. Они вставали вместе, под грохот и треск, которые камень исторг, как предсмертный крик.

– Что это там, под ним?

Кёко, поднимаясь, впечатала локоть Сое прямо в солнечное сплетение, а коленом нечаянно угодила в пах (решила, переживёт, да и не то чтобы это было незаслуженно). Ничего, кроме дыры под камнем, тёмной и глубокой, больше её не волновало, даже то, что Соя ещё с минуту держал её за талию, прежде чем отпустить. Обрамлённая корешками растений, дыра шипела на них теми обломками от камня и песком, что в неё посыпались.

Всё это время камень закрывал собой яму. Нет, нору.

– Это скорее лаз, – оспорил её утверждение Соя. Кёко даже не заметила, как сказала это вслух. – Похоже на вход в старый туннель, который из-за разрушения камня, вызвавшего сдвиг почвы, снова открылся. Хочешь, посмотрим, куда ведёт?

– А?

Странник никогда ей подобного не предлагал. Либо отваживал мягкой, но сильной рукой с талисманом, веля оставаться на месте, либо, наоборот, толкал вперёд – иногда буквально, прямо в спину. Но чтобы идти рука об руку, поинтересоваться её желаниями и что она думает об этом, оставить выбор за ней – такое случалось редко. Возможно, даже никогда. Она настолько к тому привыкла, что теперь, оказавшись главной, опешила и даже не сразу нашлась что сказать. Откровенно говоря, она не доверяла Сое настолько, чтобы лезть с ним в узкую тёмную нору, но он так склонял голову вбок, явно улыбаясь ей из-под своей маски – он каждый раз издавал одинаковый урчащий смешок, когда делал это, – что Кёко постыдилась бы трусить. И наконец-то кивнула.

– Эй, эй, не смей! Я за тобой туда не полезу! Я кошка, а не землеройка. – Мио цапнула Кёко по бедру, растопырив на лапе когти, когда та уже ноги в дыру свесила и собиралась позволить себе соскользнуть внутрь.

– Так не лезь, – сказала Кёко просто. – Иди поверху. На юг. Посмотри, что там, потом расскажешь. Так даже быстрее управишься.

– Ты мне теперь приказы отдаёшь?!

– Даже если так, то ты не обязана их слушать. Как, впрочем, и я твои, болтливая кошка!

– Ах ты маленькая… Тц! Компания безликого на пару с лисом пагубно на тебя влияют. Тебя бы к кошкам на воспитание. У нас, когда котёнок кусается, его в ответ кусают, чтобы понял, каково!

Соя рассмеялся, да так звонко, что Кёко перестала с Мио ссориться лишь для того, чтобы не доставлять ему ещё больше удовольствия потешаться над ними. Она отпихнула от себя Мио, вцепившуюся в её бант, и сиганула вниз, в нору. Вернее, проскользила: лаз оказался длинным и крутым, как горка, и у Кёко даже сердце прихватило от резкого спуска. Но она ни о чём не жалела. То ли безрассудство и решимость Сои – те самые, что Мио называла «пагубными», – и впрямь заразны были, то ли всё дело было в том, что двигало ей весь последний год, помогая принимать отважные решения, но в то же время её останавливало.

«Странник. Нельзя подвести Странника!»

Пробираясь с низко опущенной головой по туннелю, такому тёмному, что даже в маске ёкая здесь можно было свернуть шею, Кёко слушала шаги Сои, идущего позади, и периодически проверяла сидящего у неё на плече цукумогами, на крыльях которого играл искристый белый свет. Соя сам его зажёг, снисходительно предложив не тратить талисманы и достав кресало, которое огонь высекало само по себе от постукивания пальцев по вырезанным на железе иероглифам, знакомым и не очень: «Тепло», «Искра» и нечто, похожее на «Год» или «Месяц» на каком-то из далёких диалектов.

Сырая земля крошилась под пальцами, в лицо лезли сухие, сроду не видевшие солнца травы, а косточки мелких грызунов хрустели под подошвой, разбросанные кучками, будто собранными здесь намеренно, и тем самым наталкивающие на определённые мысли. На входе они обнаружили как раз горстку таких, а вокруг – слишком гладкие стены, будто отшлифованные человеческой рукой. Кёко брела по туннелю медленно, осторожно, но их с Соей тени скакали туда-сюда в нетерпении, растекались вокруг бурными волнами, и даже с кресалом в туннеле оставалось темно до дурноты. Кёко, предпочитающей воздух и простор, карабканье по крышам и прыжки по верхушкам деревьев, было особенно тяжело. Узко, мало места, душно и оттого тревожно. Постоянно приходилось сгибаться пополам. Благо через несколько кэнов она наконец смогла выпрямиться – туннель начал расширяться. Только Соя всё так же шёл полусогнутым, будучи слишком высоким. Он то и дело цеплял торчащие из стен корешки и ветки своей косой, на сей раз тугой и приглаженной.

– Повезло тебе, – всё же обронила Кёко, когда кресало нечаянно погасло, выпав у него из рук, и Соя, выругавшись, щёлкнул и зажёг его заново. О, не передать словами, какую острую зависть она испытывала, просто наблюдая за ним! Прямо как в миг, когда Ёримаса впервые вложил в руки Хосокаве настоящий, выплавленный из стали меч, а ей оставил его деревянную палку. Кёко тогда жуть как мальчишкой родиться хотелось, а теперь – ёкаем. – Когда ты ёкай, можно тратить сколько угодно ки, не экономить внутренние запасы и даже создавать такие прелюбопытные вещицы!

Соя замычал в ответ, опять постукивая пальцем по кресалу, чтоб перестало так мигать.

– Даже если бы я был человеком, всё равно бы тратил ки направо и налево. На всё, что мне заблагорассудится, забавы ради и просто так.

– Зачем? – Кёко даже шаг от удивления сбавила. – Совсем дурак, что ли? Если останешься без жизненной силы, считай, что умрёшь.

– Жизненная сила восстанавливается.

– Да, но медленно. Гораздо медленнее, чем кровь. А что случается с человеком, когда он потеряет слишком много крови?

– Большинство оммёдзи умирают намного раньше, и отнюдь не от этого.

Кёко передёрнулась, об отце, Акио Хакуро, вспомнив, но говорить о том не стала. Согласиться с Мио и то не так позорно было, как признать, что Соя прав.

– И всё же ты глуп, если всерьёз считаешь, что люди не должны беречь своё ки только потому, что они в любой момент от мононоке погибнуть могут. Не знала, что у ёкаев так много общего с пьяницами. Те себя тоже так оправдывают, мол, наслаждайся жизнью, не думай о завтрашнем дне, ведь он может не наступить…

– Ты хорошо изображаешь пьяниц. – Соя повеселел, когда Кёко голосом изобразила камиурских нищих, которые часто собирались неподалёку от идзакая, выпрашивая лишнюю монетку. – А если бы ты знала, что умрёшь в тридцать, например, или сорок, то что тогда? Стала бы ки использовать смелее?

– Разумеется, ведь мне не пришлось бы его беречь так, как если бы я знала, что доживу до ста.

– Но ты не знаешь, что доживёшь до ста, – подловил её он, и Кёко не понравилось, как возведённая ею защита от того загудела, будто вот-вот расколется. Её вокруг Кёко дедушка годами возводил, а Странник укрепил и в довесок покрыл сталью. – Ты не можешь знать, умрёшь ли в тридцать. Ты не можешь знать, умрёшь ли в сорок… И даже будешь ли жива завтра. Много ли толку в таком случае беречь то, что можно не успеть израсходовать? Мне казалось, девочка, умершая в родах, лучше меня должна знать, как мимолетна жизнь.

Жёстких сухих кореньев, подстилок и преград под ногами больше не было, но Кёко всё равно споткнулась.

– Откуда тебе это известно?

– Два горшочка с тунцом решат любую проблему, связанную с кошками, даже демоническими, – отозвался Соя, и тени загарцевали в такт его руке, трясущейся от смеха. – И вину искупят за некрасивое обращение, и откровенный разговор наладят… Неужто не задалась вопросом, отчего Мио так легко отпустила тебя со мной? Продала за рыбу.

– Хотела бы я удивиться этому, – хмыкнула Кёко, переступая через неожиданно возникший горбатый подъём в земле, напоминающий ступеньку. – Но нет.

Динь-динь!

Кёко не стала объяснять, от чего обычно звенит её пояс и почему, но застыла и выставила перед Соей руку, не пуская его вперёд. Воздух в туннеле уплотнился и потяжелел – и без того студёный здесь, под землёй, теперь он вообще сделал кожу под кимоно гусиной. Кёко сбросила с плеча Кусанаги-но цуруги и перехватила его обеими руками, а пока делала это, каким-то образом оказалась позади – Соя потушил кресало и поменялся с ней местами. Остриё его нагинаты и цукумогами на плече Кёко остались единственными источниками света, покуда отражали тот, тусклый, голубоватый и, видимо, свечной, что зареял дальше за поворотом.

– Сними оби, – велел Соя, понизив голос, и дёрнул её за бант, когда они сделали ещё несколько шагов, и перезвон таким громким стал, что растянулся за ними эхом.

– Что? Никогда! Это зачарованный пояс, сплетённой жрицей тутового храма, её подарок. Без него мы не узнаем, когда опасно…

– Мы под деревней ёкаев и, возможно, в логове мононоке или чего похуже. Опасно тут везде, так зачем он нужен? Сними, говорю! С ним нас услышат, а слышать сейчас должны только мы.

Его правоту Кёко (опять) признала только через несколько мгновений, когда, стиснув зубы, всё же послушалась и, с нежностью сложив красно-золотой оби, спрятала его в выемку норы, поклявшись забрать позже. Бронзовые бубенцы звякнули напоследок, когда она их коснулась, а когда убрала руку, тут же замолчали. Без пояса Кёко всегда чувствовала себя нагой, но сейчас знание о присутствии зла и впрямь скорее вредило, чем приносило пользу, раз уж в обмен лишало их укрытия.

А из этого укрытия как никогда хорошо был слышан гвалт.

– Фонари ещё стоят, печати держатся. Но что, если прорвутся?..

– Это не противоречит плану, даже, наоборот, сильно ему поспособствует.

– Но он уйдёт… Возможно, уже ушёл. След потерялся. Весь день убил на поиски, и ничего!

Приостановив Кёко рукой, Соя отодвинул её себе за спину, когда пробежавшая за порогом туннеля тень едва не напоролась на кончик его красного носа тэнгу. Чуть дальше теней ещё больше скопилось, Кёко выглянула из-за плеча Сои и насчитала около пяти. Вряд ли они принадлежали людям, потому что в голосах было мало человеческого: один напоминал шипение змеи, другой – цокот, словно от копыт, а третий – кваканье. На равнине Насу не жил никто, кроме ёкаев, а значит, то и были ёкаи – их тайное собрание.

Вот только что это вообще за место?

У Кёко, выросшей в Камиуре, причислить его к «храмам» не повернулся бы язык. В родном городе один из них, возведённый самым первым, насчитывал порядка двух с половиной тысяч лет, и то он был в лучшем состоянии, чем этот. Там неизменно пахло благовониями из мирры и теплом, а здесь – забвением. Может быть, под потолком этого сооружения, куда их привёл длинный подземный коридор, когда-то тоже витал священный дым, но теперь же осталась только сырость, как в болотах. Единственным, что подсказало Кёко, где они, были тории – красные, облезлые и косые. Впервые она видела, чтобы они стояли внутри храма, а не снаружи, а сам храм располагался под землёй.

Те, кто молился здесь, как будто намеренно от богов прятались. Вместо традиционного дерева – тёмно-серый камень, блестящий и обтёсанный, а вместо симэнава – связки с ветряными колокольчиками под рельефным потолком. Благодаря их перезвону Кёко с Соей до сих пор и не засекли. В ониксовых чашах множество тонких свечей горело, они текли от жара и закручивались спиралями. Обычно такого света Кёко было достаточно в этой чудодейственной маске, чтобы видеть, но сейчас почему-то нет. Более того, в прорезях для глаз рябило, будто пелена какая-то кружилась и оседала на ресницах. Даже не разобрать, кто стоит и говорит вдали.

Однако Кёко была решительно настроена это узнать.

Соя вынырнул из коридора, когда тени сдвинулись в глубь пещерного храма, и юркнул за колонны и камни, подпирающие стены. Кёко последовала за ним, стараясь не отставать, несмотря на то что будто бы ослепла – на второй глаз тоже. Хотела было сдвинуть маску, решив, что без неё попроще будет, но вовремя опомнилась: «Нет, она мою суть прячет. Без маски точно учуют. Должен другой способ быть…»

И он был – подойти поближе.

– Кёко!

Соя позвал её, но она сделала вид, что не услышала, и двинулась вперёд. В конце концов, если для него всё происходящее – избавление от скуки, то для Кёко это настоящее сражение за право называть себя оммёдзи. А ещё она ученица – и у неё есть учитель, которого она не может подвести.

– Нуж-жно его найти, – прошипела нурэ-онна – существо с женской головой и голой грудью, но змеиным телом, которую Кёко всё-таки смогла разглядеть, ибо пелена рассеялась, когда она спряталась за каменной фигурой. Та оказалась блестящим алтарём в форме лисы из чёрного оникса, сидящей с одной приподнятой лапой. Шафраново-зелёная чешуя нури-онны почти сливалась с мхом, которым порос хвост статуи и из-под которого Кёко высунула свой любопытный нос. – Притащ-щить обратно! Без-з него нельзя последнее жертвоприношение проводить.

– У нас ещё есть тот, другой, и ученица-кошечка, ква! Должен был прийти всего один, а получили троих на выбор. Нам опять везёт. Ква-ква!

Кёко высунулась чуть дальше, чем до этого, впитывая каждое слово.

«Так, значит, Странник прав был – за ним следят. А вместе с тем за нами всеми! Но…»

– На что нам ещ-щё двое? Никто, кроме Дикого лиса, не подойдёт. Что думаете, госпож-жа?

– Я тоже так считаю, – ответил голос женский, бархатный и певчий, почти такой же сладкий, как у таю, которых Кёко встречала в Симабаре. У любого мужчины, говори с ним кто-то подобным тоном, душа бы тело от счастья оставила. – Они от одной слюны и крови, от одного хвоста и русла. Да, между ними много разного, но также много общего. Поэтому если кто-то и должен стать последней каплей в море…

– А точно ли безопасно обсуждать всё это здесь? Ква-ква!

– Нигде сейчас небезопасно. Я наложила чары на свечи, никто на расстоянии больше трёх кэнов не увидит и не услышит, что мы здесь, но полной защищённости они не гарантируют. Коль не хочешь стать как Рицука, то нужно быть как можно тише – даже тут.

«Рицука… Они говорят о том безликом, которого мононоке вчера убил?»

– Он сам виноват. Какой блохе взбредёт в голову перепрыгивать с собачьей шкуры на лисью у всех перед носом? Повезло ещё, что нас за собой не утянул!

– Ску-учно. Очень скучно. Кишки, кишки, кишки! Дай мне кишки, брат!

– Хватит верещать, брат. Ты уже ел кишки на завтрак. Они же будут на обед. Потерпи немного.

– Кишки, кишки! Хочу кишки сейчас! Чем юнее, тем лучше.

В пещерном храме холодно было, но Кёко похолодела и того сильнее. Нечто выскочило перед свечной чашей на двух ногах, но с двумя головами и четырьмя руками, не то сросшееся, не то слипшееся. Все конечности минимум длиной в один кэн были, а оттого и рост существа – тоже. Великан, как тэнгу, но уродливый, кожистый и лысый, кажется, даже без одежд.

– Интересно, а какие на вкус кишки Дикого лиса? – проурчала одна голова.

– Если всё получится, то узнаем! – раздражённо ответила ему другая.

– Дурак, для того чтобы узнать, наоборот, должно не получиться! Поедим до отвала зато… Девочку я тоже сожру, а заодно и её кошку.

– Поддерживаю, поддерживаю!

– Вы только желудками и можете думать, идиоты.

– Не сердитесь, госпожа! Вам мы тоже что-нибудь оставим. Девочку в таком случае и её кожу. Белая, как вы и снег…

– Она-то снег? Пф-ф!

Кёко прислонилась спиной к алтарю и решила больше с места не двигаться, ближе не подходить и ждать, пока те не уйдут. Не могло это хорошо кончиться, когда она с такой дерзостью слушает разговоры о самой себе. Судьба непременно должна была отомстить за такое, и, чтобы избежать расплаты, Кёко на корточках прокралась чуть дальше, к другой статуе – тоже лисьей, инкрустированной колотой яшмой и слишком гладкой на фоне ветхого храма, словно её только-только возвели. Где-то тут должен был сидеть Соя, но его не было. Кёко зажала между пальцами один из последних оставшихся у неё талисманов «Сокрытое» – на тот случай, если кто-то из ёкаев пойдёт обратно и потребуется выкроить одну сокровенную, вытканную сигилами минуту, чтобы стать невидимой и улизнуть. Маска надёжно маскировала её присутствие, одежды не шумели и не звенели без пояса, и она могла просидеть так ещё хоть час, возможно, узнать больше или, по крайней мере, дождаться, когда можно будет без риска вернуться обратно в туннель…

Но расплата за любопытство, дерзость и самонадеянность всё-таки её настигла.

– Эй, госпож-жа. Вы чуете? Тут кто-то есть.

Где-то капнула воском и угасла свеча, а следом за ней – все, что были в пещерном храме. Сердце Кёко от испуга подскочило к горлу и застряло там – не вдохнуть, не выдохнуть.

«Я же не снимала маску! Я не снимала!..»

Мышцы её обратились в камень, она словно превратилась в продолжение ониксового лисьего алтаря, и всё, что могла – это застыть в сомкнувшейся тьме и молиться, потому что было даже непонятно, куда бежать и от кого.

Где-то перевернулась одна из чаш, упала и разбилась, а тишина подхватила треск и пронесла по пещере эхом. Затем ничего не происходило добрых пять минут, но Кёко снова мало-помалу начинала видеть, будто глаза привыкали к темноте, а её маска набиралась силы.

«Должно быть, те чары, о которых они говорили, начали развеиваться, как только погасли свечи».

Но не успела она обрадоваться и, пользуясь случаем, хотя бы осмотреться, как услышала:

– Кёко!

Талисман, зажатый между средним пальцем и безымянным, так и остался неиспользованным, выпал у неё из рук и расстелился где-то на полу. Запрокинув голову вверх, Кёко столкнулась носами с тем, от чего бубенцы на её поясе, если бы тот всё ещё был бы при ней, зашлись бы в неистовом звоне.

Словно вторая голова, выросшая у алтаря, к ней склонялась бурая лисья морда, пришитая к отрезанному человеческому лицу; так близко, что поразительно, как Кёко до этой секунды не чувствовала исходящий от неё смрад. Нос у морды влажный был, прямо как у живого зверя, но – от крови, что капала с него прямо на её одежду.

– Беги! Туда!

Соя схватил Кёко за шиворот кимоно и дёрнул на себя. Она не поняла, кто из них двоих – а может, мононоке – уронил алтарь и расколол его на части. Осколки яшмы засверкали у Кёко под ногами там же, где огненной змеёй растянулся догорающий талисман, и вместе с Соей они бросились невесть куда. Кёко доверилась ему слепо, потому что темнота и пелена снова зрение туманили там, где от свечей в чашах ещё вился прозрачной вуалью дым. Вместе они всё-таки вырвались из храма и цепких рук тьмы, покатились по заиндевелой, хрустящей от снега траве. Кёко сощурилась от резкого света и увидела сумеречное небо над головой, переливающееся от чар нефритовой крошкой, но облегчения не испытала, потому что его тут же закрыл собой нагнавший их мононоке.

Звериные лапы, пришитые к человечьим плечам и бёдрам грубыми нитками с неопрятными стежками. Бурый мех, слипшийся от крови и растущий неравномерными клочьями. Стеклянные глаза с маленькими, как бусины, зрачками и волочащийся позади хвост из плоти, лишённый шерсти, с мелкими прожилками и венами, от одного вида которых тошнота поднималась к горлу. Кёко снова обратила внимание на сокутай и его пурпурный цвет, действительно императорский, хотя тот, кто возвышался над ней, не мог быть императором по заявлению Странника. Но… Кто тогда? А главное – как и зачем?

– Отпусти…

Кёко отползала назад, сбивая локти, протащила за собой Кусанаги-но цуруги по земле и вдруг застыла на мгновение, только чтобы услышать, как голос повторил:

– Отпусти…

Женский. Пасть на лисьей морде, пришитой к лицу, не двигалась. Одежда же – императорского цвета сокутай – определённо была мужская. Туловище, под ним сокрытое, тоже. Но с Кёко говорила женщина – надрывный шёпот, принёсший за собой кисло-солёный запах железа и гниения. Мононоке согнулся пополам, да так и пошёл на неё не разгибаясь. Его морда зависла прямо на уровне лица Кёко, и она выставила перед собой меч, готовая отбиваться.

– Изыди!

Старейшина Кира спикировал на мононоке сверху так же, как тогда на свадьбе шакко кицунэ. Его птичьи лапы с четырьмя когтями вспахали землю в том месте, куда он приземлился и где стоял, но откуда сразу исчез уродливый дух, – о, уродливее мононоке Кёко и впрямь давно не видела! Мощные чёрно-белые крылья раскрылись в стороны, загораживая Кёко, и она не увидела, куда именно мононоке делся, рассеялся ли он как туман или же нырнул обратно в храм. Кёко осталась сидеть на земле, запыхавшаяся, даже когда Кира протянул ей руку с летящим красным рукавом, и поднялась на ватные ноги, лишь когда Соя подтолкнул её в спину.

– Где твой учитель? – спросил Кира тоном старейшины, а не юного и хрупкого цуру, каким он обращался к ним до этого.

– Я не знаю, – честно ответила Кёко. – Мы обычно ведём расследование параллельно, но делим между собой задачи. Я подозреваю, он может быть сейчас у мудзина или в горячих источниках…

– Когда ты видела его в последний раз?

– Вчера ночью, когда ложилась спать.

– А сегодня? Нет?

– Почему вы спрашиваете? Разве вы сами не видели его утром во время завтрака?

Кёко почти решила, что Кира надел фарфоровую маску – настолько неподвижным и невыразительным стало его лицо. Это выглядело даже более жутко, чем лисья морда, приделанная к человеческой голове. Густые белоснежные ресницы опустились, пухлые губы сжались так, что съели друг друга, и Кира судорожно вздохнул.

– Беда, – всё, что сказал он.

Кёко не упала от слабости в ногах только потому, что Мио позволила на неё опереться. Позже выяснилось, что это она привела Киру, пойдя на юг и обнаружив там пещерный храм, из которого воняло смертью, как из гроба. Спустя ещё полчаса они все оказались в хижине Киры, и слово «беда» затрещало в голове у Кёко.

– Похоже, теперь мы с тобой и впрямь главные герои, – сказал ей Соя, когда они стояли напротив деревянного короба Странника, брошенного посреди комнаты без него самого.