Как у каждого мононоке есть своя Форма, Первопричина и Желание, так все они наверняка и у сикигами имеются, просто человеческому осмыслению не поддаются. Ни один хозяин духа, будь у него всего один такой или же двадцать четыре, как у Странника, не смог бы сказать наверняка, способно ли хоть что-нибудь беспокоить сикигами или они есть абсолютная завершённость – гармония этого мира. Они передавались из поколения в поколение, как трофеи, и являлись или результатом чудодейственного спасения духа из клетки, или хитрого уговора, или подарком богов. Как можно догадаться, всё это случалось в истории так же редко, как встреча полуслепой девочки из обнищавшего рода оммёдзи и Дикого лиса. Поэтому и самих сикигами насчитывалось немного, а тех, кто сумел бы познать их природу, и того меньше. Может, в Аояги и впрямь не было ничего своего – одна лишь Кёко и её воля, живущие под древесной корой и розовыми лепестками, – но в таком случае и заботиться о ней Кёко пристало как о самой себе. Поэтому она никогда не командовала Аояги так, как могла бы, если бы совсем не имела совести; не гнала в бой, а поручала лишь мелкую бытовую работу; лечила борозды, даже если те не кровили, как у людей, и укрывала одеялом ночью, если она ложилась рядом, чтобы Кёко было потеплее.

Может, в этом и есть проблема? Может, слишком мягкой Кёко с ней была, случайно порвала узы договора, потеряла власть? Или что-то случилось с дедушкой? Он окреп, выздоровел, очнулся, и поэтому Кёко больше Аояги не хозяйка? Тогда ей бы радоваться, а самой Аояги – уже быть в Камиуре… Но она стояла здесь, возле воды, и по-прежнему смотрела в лес. Спина прямая, руки висят вдоль тела, но вся она напряжена – и вправду твёрдая живая ветвь.

– Аояги, слушайся меня! – закричала Кёко в исступлении, почти срывая голос.

Аояги медленно повернулась. Лицо бесстрастное, как дереву и подобает – не кожа, а кора, – и глаза тёмные, в которых ничего не прочесть. Кёко так опешила, что даже ничего больше не сказала, когда Аояги снова обернулась ивовым лепестком и нырнула к ней в рукав.

– Что это с тобой? Я сказал, что водопад усталость снимает, но… Какое такое место у тебя устало и от чего, если ты в воду до пояса присела?

Странник всегда крепким был, невзирая на обманчиво хрупкое телосложение, а прикосновение хвостов – считай, ласка – уже узнаваемым стало: оно обернуло Кёко в тёплые меха и подняло легче, чем то сделали бы любые мужские руки. Они бережно поставили её на небольшой выступ над водой, где она не намочила бы снова ноги, и стали согревать. Не то чтобы она сильно замёрзла – даже не успела, кровь горела от негодования, – но решила не сопротивляться. Зачарованные Наной одежды не только грязь любую выталкивали, едва впитав, но и воду, ткань сохла на глазах, а один из талисманов, который Кёко пришлось из-за своего пояса вытащить – «Искра» и «Сохранение», – довершил начатое.

– Аояги! – начала Кёко взволнованно. Один хвост остался лежать у неё на талии, когда сам Странник отступил назад и воззрился с непониманием. – Выскочила, как пёс из будки, и чуть ли не набросилась на воспитанницу Киры! Я не отдавала ей подобного приказа ни вслух, ни даже в мыслях. Не понимаю, что с ней происходит, слушается буквально через раз… Вдруг это из-за того, что с дедушкой что-то случилось?

– Если и случилось, то только хорошее, раз не слушается, – произнёс Странник то же, что предположила Кёко, но почему-то это не успокаивало. – Мои сикигами – цукумогами, ты помнишь? Они тоже порой делают что хотят.

– Но Аояги – ива…

– Именно. Все сикигами – живые духи, хоть и связаны контрактом. Кстати, о контрактах… А где Мио? – Странник нахмурился и бегло оглядел берег озера и сам водопад, на котором Мио определённо не было, как и где-либо ещё. – Вижу, тоже свободу воли стала проявлять чересчур активно. Тебя же сопроводить велел…

– Она сопроводила, а потом ушла.

– Да-да, конечно.

– Не знаю, что страннее: то, что Аояги свой контракт каким-то образом теперь обходит, – продолжила Кёко, быстро меняя тему, – или то, что я здесь учила Маё танцам. Ты говорил, что кагура доставляет ёкаям дискомфорт, а порою даже боль, но Маё повторяла за мной весьма ловко.

– Маё – полукровка. Вдобавок кагура – танец, что впервые исполнили боги для богов[90], а они не любят тех, кто не живёт по их заветам. Простым языком, чем ёкай злее, тем больнее ему от танца. Эффект может даже быть близок к изгнанию мононоке. А теперь будь добра, присядь. Я кое-что принёс.

А принёс он целую связку загадочных ореховых скорлупок, которые достал вовсе не из короба, как обычно, а из карманов рукавов. Кёко пришлось наклониться чуть вперёд, чтобы рассмотреть их содержимое: блестящее месиво разной консистенции и цветов, от полынно-зелёного и совсем жидкого, как сок, до липкого, красного и плотного, как глина.

– Так ты правда не к могиле Тамамо-но Маэ ходил?.. А куда тогда? Что это?

– Бальзамы. Для тебя. Выменял на шляпу у мудзина[91], – произнёс он и добавил, когда Кёко приподняла брови: – Барсуки считаются лучшими врачами среди ёкаев, отменно чуют травы и быстро их лапками замешивают, поэтому бальзамы у них всегда свежайшие. Уж точно свежее, чем у Якумото.

– Фу! – скривилась Кёко. – Не напоминай!

– Давай. – Странник махнул головой на плоский камень, потянул её туда за локоть, усадил и принялся расставлять на его краю скорлупки. – Раздевайся.

– Что? – моргнула Кёко. – Ссадина у меня вообще-то на щеке…

И щека эта уже горела так, будто к ней приложили раскалённую сковородку только-только после жарки кацудона. Горло дёрнулось, слюна скопилась во рту и стала вязкой. Кёко потёрла костяшками пальцев порез под глазом, оставленный Соей и его нагинатой, но Странник остался непоколебим:

– Бальзамы не для ссадины, а для укусов. Я знаю, что укусил тебя тогда, в хондзине. Мне нужно посмотреть и обработать. Лисья слюна может одинаково что лечить, что заражать – зависит от того, в каком настроении лис. А я тогда, после кражи короба, в настроении был весьма прескверном… Так что спусти-ка кимоно с плеча.

«Так он и вправду всё-всё, что с Диким лисом в хондзине было, помнит? – осознала Кёко вдруг. – И вправду то не другая его личность, а он сам…»

Когда Странник нависал над ней, расставив руки по обе стороны от камня, спорить было бесполезно, даже немного страшно. Возможно, потому что глаза его после вчерашнего так и не посветлели – теперь не нефрит, а скорее оникс с зеленоватыми прожилками. Клыки обычно виднелись, лишь когда он улыбался, но сейчас даже с прикрытым ртом заметны были. Рисунок кумадори изменился. Снова. Маленькие чёрточки пересекали веки, как у некоторых кукол, каких Кёко иногда на прилавках заморских торговцев в городах видела; линию ресниц подводил цвет близкий к чёрному, завиваясь возле уголка в маленький цветок. Хотелось стереть его большим пальцем, как слезу, а к губам своими приложиться, чтобы подарить им свой розовый цвет вместо лилового.

«Соберись, соберись, соберись!»

Кёко никогда прежде подобных мыслей о Страннике не допускала – вернее, не впускала их в себя, всегда позволяла им мимо скользить, как змеям по траве, – и для того, чтобы вдруг начать о таком думать, время было явно неподходящее. Она снова глянула на вершину водопада, над которой волновались облака, а затем на Странника, который волновался тоже, притоптывая в ожидании, когда она ослабит пояс. В конце концов Кёко сделала это и позволила жёлтой ткани соскользнуть с плеча.

Там уже не болел, но всё ещё светился под фарфорово-белой кожей багряный серп от лисьих зубов. Кровь запеклась по краям и в глубине борозд и теперь напоминала грязь. За время их пути Кёко раны не трогала – боялась побеспокоить, решила, что коль не ноют, значит, и опасности нет, лучше позволить им зажить спокойно. Но Странник так не считал. Нахмурился, едва завидев, и отклонил назад голову. Глаза, что были тёмными, стали ещё темнее. Он до того редко позволял эмоциям брать над ним верх, что Кёко почти не узнавала их у него на лице. Впервые видела, чтобы он сводил брови, морщил нос и сжимал челюсти одновременно, прежде чем за первым бальзамом потянуться.

– Разве у тебя в коробе нет таких же? – спросила Кёко, чтобы занять чем-нибудь тишину, в которой, она боялась, её грохочущее сердцебиение услышать можно. – Зачем было к тануки ходить?

– Бальзамы тануки с моими не сравнятся, – просто и честно признал он, что тоже было на него не похоже. – Они намного лучше. А ты заслуживаешь лучшего.

Отчего-то Кёко показалось, что они не только о бальзамах говорят.

Тот, что полынно-зелёный и совсем жидкий, как древесный сок, оказался прохладным и терпким. Кёко намотала спущенный край кимоно на кулак, удерживая под грудью вместе с дзюбаном, отвернула голову и подставила Страннику голое плечо, а вместе с тем – изгиб длинной шеи, которую он когтями задумчиво, неторопливо обвёл там, где снова дёрнулось её горло. Бальзам, зачерпнутый из маленькой скорлупки пальцем, растёкся по ране, и Кёко вздрогнула. Она даже от зимы вокруг, притупленной чарами, но всё же морозной, так мурашками не покрывалась, как в миг, когда Странник наклонился и вдруг на её шею деликатно подул. Кёко скосила на него глаза и чуть назад не завалилась. То ли тёплый тугой хвост, то ли сильная рука придержали её под поясницей. Снег на берегу, казалось, начал таять.

– Болит, когда вот так касаюсь?

– Г-хм, нет, совсем нет…

– А вот так?

– Тоже нет, – прохрипела Кёко. Снег таял не иначе как от жара, что излучало её лицо.

– Не горит? Нет зуда, жжения или пощипывания?

– Со мной всё хорошо.

– Хм, значит, этот бальзам подходит. Хорошо. Можно тебя ещё кое о чём спросить?

– Разумеется.

– Ты разочарована?

Что бы он ни делал – лизал её, кусал, хватал или обнимал, – Кёко постоянно цепенела, отворачивалась, притворялась, будто то пустяк, и терпела молча, не важно, млела ли на самом деле в тот момент или тряслась от страха. Впервые, пожалуй, она так резко повернулась.

– О чём ты? – не поняла она, и Странник пояснил так же спокойно, как до этого о бальзамах говорил:

– Разочаровал ли я тебя?

Кёко снова замолчала, искренне недоумевая. Ведь ей даже в голову не приходило, что…

– Разочароваться в тебе? – повторила она, как нечто чужеродное для её языка, не осмысляя, а просто имитируя непонятный ей набор звуков. – С чего бы это? Почему? Конечно нет!

Когда во время их совместных странствий Кёко спрашивала у него что-то недалёкое – «А раз ты пищу на вкус не чувствуешь, может, я больше не буду готовить и ты будешь есть её сырой?» или «А те грибы, которыми мы на площади торговали, значит, были тем самым, ну…», – он смотрел на неё ровно так же, как сейчас. Языком не цокал, но словно бы хотел, думая: «До чего нелепое дитя!» Быть может, Кёко и впрямь была нелепой, но она давно перестала быть ребёнком. Спущенное кимоно натягивалось на судорожно вздымающейся груди, бёдра округлыми давно стали – накодо сказали бы нечто вроде «Самое то, чтобы рожать детей!», – и плечи её идеально подходили для того, чтобы их не только кусать, но и целовать. Однако дело было даже не в её зрелом теле, а в том, сколько шрамов прибавилось на нём и синяков. На душе следы тоже были – от каждого мононоке, от каждой их истории, неизменно жестокой и горькой. Так что Кёко ничуть не сомневалась в тех словах, что произнесла, глядя Страннику в лицо почти с вызовом:

– Ты меня никогда не разочаруешь, Ивару. Ты навеки мой единственный учитель-лис.

Он выдохнул даже громче, чем она. На мгновение закрыл глаза, а когда открыл их, Кёко наконец-то узрела в радужке знакомый нефритовый лес, в прежде напряжённых плечах и движениях – лёгкость, а в изгибе губ – почти забытую лукавую улыбку. И всё же где-то там, под всем этим, Странник всё ещё казался печальным. Он ласково тронул затылок Кёко, коснувшись шеи под белым воротничком кимоно. Большой палец его принялся выводить круги поверх её темечка, и такие же круги расходились от водопада, который на фоне её сердцебиения почти затих.

– У меня это не очень хорошо получается, да? – спросил Странник.

– Что именно?

– Чувства. Никогда как следует не получалось. Может быть, тогда, семьсот лет назад, когда я ещё был просто обычным лисом, мне не стоило выходить из чащи…

– Нет, определённо стоило, – ответила Кёко решительно. – У тебя красивый мех, но волосы ещё красивее.

Улыбка стала шире, и лукавства в ней прибавилось.

– Вот это, – Странник прошёлся когтем по краю раны, покрытой бальзамом, прочертил линию под кончиками её волос, которые уже отросли – ещё немного, и свисали бы с плеча, – само собой вышло. Обычно у меня нет территориального инстинкта. Впервые я своё пометил.

– Что?

– Что?

Кёко была готова поклясться, что ещё никогда не видела, чтобы рисунок кумадори на щеках Странника тонул в розовом румянце. Она постаралась убедить себя, что всё это последствия пережитой им лихорадки, ровно как и то, что он сделал дальше.

Отложив скорлупки с мазями так, чтобы они не упали, он наклонился, отвёл ей за ухо самый длинный, выбившийся локон и поцеловал чуть выше края будущего рубца, что от острых зубов непременно останется, когда заживёт. Следом кончиком носа по изгибу её шеи провёл, почти зарылся им в выступившие на коже мурашки и хвостами снова к себе притянул, обняв за пояс, пленил, чтоб не убежала, как напуганный кролик от слишком близко подобравшегося хищника.

– А второй укус где? – спросил Странник вдруг, отвлёкшись и подняв лицо.

– Второй?.. – Кёко едва ворочала языком, опьянённая, ненамного больше живая, чем мёртвая. Она не была уверена, что расслышала верно – кровь в висках шумела громче, чем водопад.

– Я помню, что дважды укусил тебя, но, м-м, не уверен, куда именно. Один на плече, а второй…

И Кёко сразу же протрезвела. Отклонилась назад, рукой Страннику в грудь упёрлась и незаметно сжала бёдра, между которыми, на внутренней стороне, алел ещё один серп, такой же, как у шеи.

– Да там ерунда.

– У меня ещё три разных бальзама есть. Давай, показывай.

– Ивару, нет!

К счастью, настаивать он не стал. Ага, всё он прекрасно помнил! Криво улыбнувшись, отступил и от Кёко, и от камня на пару шагов, давая ей пространство, чтобы она могла отдышаться и вернуть кимоно на голое плечо. Карминово-рыжий румянец даже её ключицы в этот раз окрасил.

– А что ты там про Тамамо-но Маэ рассказать хотел? Ну, когда ещё к водопадам меня отправлял. Что-то очень интересное и важное вроде бы?

Странник ухмыльнулся, но вслух уличать Кёко, что она опять это делает – тему меняет, – не стал. Возможно, потому что рядом с ней сам об «интересном и важном» успел позабывать – впервые за четыреста лет.

– Тамамо-но Маэ не её настоящее имя, а сама она не из Идзанами, – начал он, развернувшись к Кёко спиной, чтобы она могла спокойно разобраться со своим кимоно и не нервничала так, не дёргала пальцами за ленты и крепления, которые, как назло, не поддавались. – Её звали Да Цзи, она родом из города Инь, что лежит за океаном[92]. По слухам, из-за неё женщины там стали практиковать кощунственное и травмирующее бинтование ног, поскольку Да Цзи это делала, чтоб скрыть свои лисьи лапки. Хотя её возлюбленный правитель и в упор бы их не заметил, настолько был ею очарован… Пока не слёг и не помер, потому что она досуха выпила его ки.

– Выпила ки? – переспросила Кёко. К тому моменту она наконец-то завязала бант на красно-золотом оби, перевернув его на живот, а затем затолкала обратно на спину. – Разве так не только мононоке делают? Вы, лисы, это тоже умеете?

– Не умеем. Тамамо не лиса – она ху-яо. Это изначально бесполый лисий демон, а не лиса из плоти и крови, как те, которых знают в Идзанами. Мы можем давать потомство, испытывать плотские желания, питаться обычной пищей и выбирать, будем мы добрыми или же злыми, а вот ху-яо – нет. Ими только голод движет и желание его насытить. Поэтому её отнюдь не ложно в болезни императора Коноэ обвинили – она и вправду питалась им, хоть и не являлась причиной его гибели. А ещё у ху-яо есть одно интересное свойство по достижении четырёхсот лет…

– Какое?

– Перерождаться.

– Хочешь сказать… – Кёко поняла это уж точно быстрее, чем то, почему Странник с ней так нежен был и даже сейчас поглядывал с улыбкой, проверяя, оделась ли она и можно ли ему повернуться. – Тамамо вовсе не в камень тогда превратилась, а во что-то совершенно иное?!

– Скорее всего, камнем она всё же была, – задумчиво протянул Странник, обхватив когтями свой подбородок. – Эту способность они тоже получают, но раньше, когда им исполнится двести. Примерно столько и было Тамамо, когда восемь тысяч самураев погнали её из дворца, и ещё двести лет прошло, прежде чем камень раскололся. Она восстанавливалась и росла всё это время, а потом оставила одну форму, как чешую, и перешла в другую… В такую, в которой никто её не узнает. Уже не Тамамо, но всё ещё лисий дух. Возможно, фонари заперли в деревне вовсе не нас.

– Думаешь, они построены для того, чтобы сдерживать ху-яо?

Странник отвечать «да» или «нет» не рискнул, потому что, очевидно, сам не знал ответ. И это явно сулило им неприятности, как и все те прошлые разы, когда он удивительным и крайне редким образом умудрялся чего-то не знать. Кёко напряглась, бросила почти панический взгляд на камфорный лес, куда Маё убежала, и, потрогав ивовый лепесток, который покорно в складках ткани хранился, допустила мысль, которую допустил бы любой оммёдзи на её месте.

«Что, если Маё и есть перерождённая Тамамо? И что, если Аояги это почувствовала?»

– В деревню ёкаев даже самому ёкаю просто так не попасть, если он чужой, – продолжил Странник рассуждать. – Мы же прошли без проблем и препятствий, случайно, сами того не заметив, а значит, эти торо или сломаны, или устроены особым образом. Но есть ещё кое-что, куда более примечательное и ставящее меня в тупик, из-за чего я и не стал говорить об этом при Кире…

Да, всё и вправду было плохо. Слова «тупик» и «Странник» прежде никогда не стояли в одном предложении и даже в мыслях у Кёко не вязались. Она натянула носки и меховые сапожки, закинула на плечо Кусанаги-но цуруги и соскользнула с камня. На фоне бирюзовых водопадов семёрка лисьих хвостов, вновь беспокойных и крутящихся в воздухе у Странника за спиной, напоминала штормовой вихрь из угольной пыли и лоскутов чёрного бархата.

– После своей смерти император Коноэ действительно обратился мононоке, но он не может быть тем мононоке, который терроризирует деревню на равнине Насу, – произнёс Странник. – Потому что двести лет назад, в императорском дворце, я лично изгнал и упокоил его.

Кёко никогда не позволяла себе слишком сильно удивляться тому, что Странник ей рассказывал – потому что порой он говорил не то чтобы чистую правду, – и оттого, узнав про изгнание императора Коноэ, лишь плотно сжала губы в тонкую линию. В конце концов, Странник, должно быть, все уголки Идзанами за столько лет обошёл, а злу-то не важно, император ты или крестьянин, во дворце ты живёшь или в соломенной минке, даже хорошие ли ты деяния при жизни творил или нет, коль смерть твоя жестока и бесчестна. Точно так же не важно становится людям, какого ты происхождения и какой формы у тебя уши, коль ты оммёдзи и можешь избавить от чудищ и страшной напасти.

Словом, на сей раз Кёко и впрямь восприняла весьма спокойно тот факт, что Странник побывал в самом Эдо-дзё, где раньше проживал император, а теперь, после того, как род его прервался, – сёгун. Если что-то Кёко и застало врасплох, то исключительно то, в какую же сложную передрягу их опять угораздило встрять!

– Но если это не император Коноэ, то кто же тогда?

– Хотел бы я знать. Но это ещё не всё. – Странник не дал ей толком услышанное переварить. Чёлка его намокла, и брызги, как стрелы, пронзили пурпур кимоно: он подошёл слишком близко к водопаду. Уж больно много в деревне было тех, у кого уши ещё больше, чем у него, а водопад прятал в своём шуме любые разговоры. Странник всегда этот трюк проворачивал, когда сокровенным делился или же планом, и учил так же делать Кёко. Она тут же пошла за ним, встала рядом и услышала: – Никто другой, кроме тебя, не должен знать. Я слабый.

– Слабый? – переспросила Кёко. Странник должен был хорошо увидеть с такого расстояния, как она закатывает в ответ оба глаза. – Это твоё новое хобби такое – прибедняться? Ты в одиночку изгнал больше тысячи мононоке за несколько сотен лет, владеешь божественным мечом Тоцука-но цуруги – и, надо признать, владеешь весьма достойно, даже мастерски, – разгадал столько интриг и тайн, сколько даже Департаменту божеств не снилось. А уж сколько раз ты спасал меня… Если бы мне и за это пришлось тебе платить, как за лишние вопросы, я бы обнищала и питалась пустым рисом. Да, может быть, мышц тебе недостает, но зато твой ум и опыт…

– Ты не поняла, – прервал он её, но только когда Кёко уже наболтала достаточно, чтобы кусать саму себя за язык до конца дня, а он мог вот так довольно улыбаться, как сейчас. – Я имею в виду не свою общую силу, а своё текущее состояние. Ах, порой ты так сильно веришь в меня, Кёко, – взгляд его смягчился, зелёная чащоба в глазах обернулась мягкой лоснящейся травой, – что не замечаешь очевидного.

И он, откатав один рукав, который подвернул ещё тогда, на лисьей свадьбе, поднял руки и задержал их на весу, чтоб она увидела кровавое пятно, такое глубокое и тёмное, что даже чары Наны в нитях кимоно до сих пор его не растворили. Вопрос, где он порезался, замер у Кёко на губах и умер, когда она поняла, что никакого пореза нет, но была кровь, что пошла у Странника из носа и которую он рукавом тогда заткнул. Губы его недаром казались ей такими красными, багрянец провалился глубоко в сухие трещинки. Возможно, его даже тошнило, пока она не видит, – тоже кровью, не едой.

– Так тебе нравятся мускулистые мужчины? – спросил вдруг он с неуместной шутливостью, вновь закатывая рукав до острого локтя, обнажая бледно-розовые шрамы от проклятия и выпирающие косточки, но пряча настоящую и действительно опасную слабость. Ту, о которой всё это время говорил. – Мышц мне не хватает, значит…

– Не меняй тему! – тряхнула Кёко головой с порозовевшими щеками, на что Странник криво улыбнулся. Он рот ни на секунду не открыл, но она была готова поклясться, что услышала: «Кто бы говорил!» – Если это последствия лихорадки, то почему ты не остался в гнезде Киры отдыхать?! Тебе нельзя в таком состоянии расхаживать! Ты…

«Брал у мудзина лекарство не только для меня», – поняла она. Дыхание спёрло, когда Кёко смотрела на то, как Странник залпом маленькую колбочку, вытащенную из рукава, осушает, предварительно откупорив восковую пробку. С каждым глотком он всё больше морщился, как чернослив. Очевидно, поэтому и выпил то, что принёс, не сразу – смелости набирался.

– Ну и гадость, – услышала она сквозь рвотные позывы, когда он согнулся пополам, опёрся о колени и отвернулся от неё к воде. – Вкуса не чувствую, но лучше бы не чувствовал консистенции. Кажется, у меня по горлу потекла барсучья шерсть.

Кёко дала ему немного времени прийти в себя, тактично молча в ответ на «Буэ» и «Кха-м», повторяющиеся друг за другом (хотя она после пира во дворце императрицы кошек думала, что он всё проглотить и переварить может, даже гвозди). Водопад к тому времени будто бы притих, сточенный светом чар, которые всегда держали деревню в плену сумерек: днём – розовато-фиолетовыми, к вечеру – пунцовыми.

– Соя продолжил путь с нами не из-за меня, – сказал Странник ни с того ни с сего, отчего Кёко уже в тот момент стоило заподозрить неладное. Он как раз от лекарства отплевался и, бросив колбочку в свой короб, где она наверняка навсегда и исчезла, посмотрел на Кёко долго и внимательно, как будто она уже уточнила у него «А из-за кого тогда?». – Изгнания мононоке интересуют его тогда, когда в процессе есть, перед кем выделываться. Он не устоит от предложения главной роли… И, если я оправиться не успею, проведёт обряд изгнания вместо меня.

– Соя?! – Кёко почти ужаснулась. – Но…

«Почему в таком случае не я?»

Ей не хватило наглости прямо о том спросить, но Страннику достало ума и проницательности добавить:

– С твоей помощью, конечно. Но нужно, чтобы Соя того хотел, – продолжил Странник излагать свой план. – Главное, не используй слово «помощь». Он его просто ненавидит! Так что в лоб просить нельзя. Твой дедушка водил тебя когда-нибудь на рынок Цукидзки, когда вы приезжали в Эдо на санкин котай? Местные торгаши, если почуют, что тебе интересна их рыба, сразу заламывают цену раза в три. С Соей точно так же. Просто найди его – и заинтересуй так, чтобы он сам за тобой пошёл, а дальше…

– Погоди, ты что же, меня к Сое посылаешь? – Кёко нахохлилась недовольно, уже представляя себе новый бой: снова с мечом у горла, снова с мозолями на пальцах, снова маска чёрного лиса, умудряющаяся над ней глумиться, даже когда не видно рта. Кёко казалось, что Соя просто не умеет по-другому. Впрочем, она едва знала его, но, кажется, всё и обо всех, как всегда, знал Странник.

– Для тех, кто обратится к нему за помощью, он заломит цену в три раза большую, – повторил он. – А для меня – в десять раз.

Кёко не могла отрицать, что это имеет смысл. Природа их отношений, насколько Соя и вправду «ученик», а Странник – его несостоявшийся «учитель», до сих пор от неё ускользала. И выведать о том ей было не у кого и некогда, потому что один молчал, а второй смеялся, а злых духов вокруг как будто в последнее время было даже больше, чем живых людей. И всё же Кёко не сомневалась: попроси его Странник стать третьим оммёдзи и спасти деревню, он затребует не меньше, чем его короб. Коль не украдёт, то выменяет, а коль Странник откажется, то попросту уйдёт и будет отсиживаться где-нибудь на веточке на пару с Мио. Все их компаньоны в последнее время такие – когда они рядом, и врагов не нужно.

– Хорошо, – согласилась Кёко, поправляя ремень Кусанаги-но цуруги, который перевесила на пояс. – Я отыщу Сою, а потом?

– Помимо того, что я слаб, на меня смотрят, – сказал Странник. – Меня боятся. Везде, где я появлюсь на равнине Насу, будет воцаряться тишина, а в ней ответов не услышишь и даже виноватых не найдёшь. Поэтому…

Кёко поняла сама.

– Скажи, что мне нужно делать, и я сделаю это вместо тебя.

Тогда они и поменялись со Странником местами – и в переносном смысле, и в буквальном. Он устроился на камне, где прежде она сидела, и, глядя сверху вниз, Кёко увидела, какими он обзавёлся тенями под глазами и морщинами там, где их раньше не было. Порождение лихорадки это или же многодневных странствий без отдыха у горячих источников, какой они раньше позволяли себе каждые пару месяцев минимум на неделю, но усталость была заметна. Изнеможение крепко схватило Странника за подбородок и уже просто так не отпускало. Кёко хотелось смахнуть с его лица эту безжалостную ледяную руку, прикрыть пальцами красные веки с пушистыми ресницами, коль Странник сам отказывался их смыкать, прислонить к его губам флягу с медовым пряным молоком, чтобы они из красных стали белыми, а сам Странник – сонным и в кои-то веки безмятежным.

Она снимет с него все печали и беды, пускай до сих пор и не избавилась от своих.

– Делай то, что делал бы я, – ответил он просто, без всяких подробностей, которые Кёко ожидала услышать. – Может, ты всё ещё и ученица, но уже оммёдзи. Считай, что пришла пора сдавать экзамен. Сое доверяй на деле, но не на словах. Это значит, что ты можешь рассчитывать на него в моменты опасности, но то, верно ли мы определим Форму, Первопричину и Желание, зависит только от тебя. Он не так умён, как думает, и уж точно не так, как ты.

Кёко многих вещей от Странника никогда не слышала. Например, спасибо он ни разу ей не говорил, не делал комплименты тому, как она дерётся или ловко лазает по крышам (хотя она считала, что здесь-то точно заслужила парочку)… Но то, что он сказал сейчас, она не могла представить себе даже в самых дерзких своих мечтах.

Нести ответственность. Быть по-настоящему оммёдзи. Стать для него опорой, какой он для всего мира десятилетиями был. Вот что Кёко предстояло.

– А если Соя всё-таки откажется? – спросила она осторожно.

– Что ж, тогда заставим силой. – Странник сказал это так легко, будто и на практике то было так же просто. – В конце концов, у нас есть Мио, – добавил он то, что она ожидала услышать ещё меньше, и улыбнулся.

– Мио, – выдохнула Кёко как ругательство и скривилась: – Ты всё ещё доверяешь ей?

Странник немного помолчал. Видимо, не ожидал услышать такой вопрос спустя несколько месяцев совместных с Мио путешествий. Не то чтобы Кёко раньше об этом его не спрашивала – каждые несколько дней, если честно, с тех пор как она к ним присоединилась, – но это всегда звучало или насмешливо, или удивлённо и никогда столь серьёзно, как сейчас.

– А ты считаешь, что не стоит? – Он покосился на неё.

«Странник врун и лицемер. Тебе нужно вернуться в кошачий дворец».

– Не знаю, – ответила ему Кёко. На сей раз она тоже оказалась лицемеркой, но утешала себя тем, что между «соврать» и «недоговорить» большая пропасть. – Она в «Бэнтэн» нам отказалась помогать, да и сейчас толку от неё немного. А ещё…

– Я знаю, что Мио будет защищать тебя любой ценой, если потребуется. Большего мне не нужно.

Кёко снова не могла с тем согласиться. Бок, расцарапанный в Киото кошачьими когтями, до сих пор беспокоил её больше, чем укусы, хоть и был всяко лучше, чем те колья, на которые она едва не напоролась из-за проклятого одержимого хаори. Чары текли по небу, как пролитое звёздной кошкой молоко из легенд кошачьего дворца. Странник запрокинул голову, любуясь ими и стуча когтем по камню.

– Равнину Насу нельзя покинуть, помнишь, да? – спросил следом он, и Кёко окончательно убедилась, что ей не показалось: ещё где-то между обсуждением новоявленной слабости Странника и необходимости привлечь к расследованию Сою их разговор приобрёл какой-то потайной смысл, который даже от неё, его участницы, сквозь пальцы ускользал. Словно в воду вылили флакон чернил, и всё, что Кёко казалось очевидным и понятным, вдруг перестало быть таким.

– Странник, – позвала Кёко мягко. – А как именно ты поправляться собираешься?

Позже она не раз вспоминала этот свой вопрос и гадала, собирался ли он отвечать ей и рассказывать, что будет, если бы их тогда не прервали. Холодная вода снова затекла ей в сапоги, когда Кёко, подхватив Кусанаги-но цуруги, рефлекторно наставила его на камфорные деревья – лесных гигантов, массивных снаружи, но, кажется, полых внутри, поскольку там, под корой, что-то неистово звенело. Шум вокруг поднялся такой, что даже водопад стало совсем не слышно. Прежде неподвижные стволы, которые из-за их размера и при всём желании не пошатнёшь, затряслись и завибрировали, ветви закачались, и несколько верёвок из рисовой соломы лопнули, а бумажные амулеты разлетелись во все стороны, как птицы.

– Кодама[93], – выдохнул Странник над ухом Кёко. – Они подняли тревогу. Что-то в деревне стряслось.

«Опять?!»

Даже с коробом Странник был в несколько раз шустрее, чем Кёко. Она, больше привыкшая к гладким городским крышам, то и дело спотыкалась в лесу о пни и брёвна, спрятанные под снегом, но старалась не отставать. Золочёный пионовидный бант трепетал перед её лицом, и деревянный короб трясся, пока Странник летел вперёд, прыгая в высоких гэта с металлическими зубцами. Там, где он проносился, кодама начинали жужжать сильнее, пробивались сквозь замшелую кору голубоватым сиянием, скребясь под ней, как маленькие стайки насекомых. Хрупкие дети, зовущие на помощь. Кёко ничего из их жужжания не разбирала, но чувствовала: надо спешить. Кодама не просто так зовут – они напуганы и плачут. Ещё никогда лес вокруг неё не становился настолько живым. Могучие и толстые ветви пригибались, обнимая другие, будто деревья пытались утешить и защитить друг друга, а те, что поменьше, цеплялись за оби Кёко и толкали, толкали её вперёд.

Однако когда они прибежали в центр поселения, к одной из хижин, что неподалёку от проклятого камня стояла вот уже, наверное, лет сто, вся покосившаяся и облезлая, всё уже закончилось. Именно тогда Кёко воочию увидела, что Странник имел в виду, когда они разговаривали у водопада. Что это такое, когда Великий оммёдзи, Дикий лис, за которым ты слепо следуешь и которому вверяешь всю себя, глубоко и неизбежно слаб.

– Странник!

Кёко чудом его настоящее имя не выкрикнула, когда он встал на колени перед перешитым, изувеченным императором Коноэ – или кем бы мононоке ни был. Прежде бежал так резво, так быстро и стремительно, но перед злым духом заплёлся в собственных ногах. Схватил за поясом талисманы – обычные, даже посредственные, но хоть какие-то, с иероглифами «Защита» и «Застывание», – но так их и не использовал. Почему? Кёко боялась, что знает ответ. Она к своему ки всегда относилась с таким же трепетом, с каким крестьяне по зиме муку считают, берегла каждую крупицу. Потому-то она знала, сколь мизерного количества жизненных сил требуют обычные талисманы, даже Кёко и та могла себе их позволить. Но Странник… Странник – нет. Если ки – это кровь, то сейчас, после перевоплощения, он до сих пор был с ног до головы в порезах и истекал ей из всех них одновременно.

Кровь закапала на снег буквально – у него из носа, к которому он тут же приложил уже испачканный рукав. Он присел, чтобы никто этого не видел, и Кёко, выставив меч, его собой закрыла – и от ёкаев, столпившихся вокруг, и от мононоке, всё ещё стоящим там с вырванным сердцем в руке. То, размером с бычье, до сих пор пульсировало у него в когтях, а труп с чистым полотном вместо лица, копной серебряных волос и вскрытой грудной клеткой лежал в сугробе. На мгновение Кёко испугалась, что это Соя: даже кимоно у этого безликого похожим было, чёрное, только без серебряной каймы, а рядом что-то металлическое лежало, правда, не оружие, а чугунные щипцы.

– Опусти его, – прошептал Странник и дёрнул Кёко за рукав, когда она уже согнула в коленях ноги и схватилась другой ладонью за рукоять меча, готовая обнажить его осколки. – Мы здесь всё равно ничего уже не сделаем. Для помощи слишком поздно, а для попытки изгнания – рано.

И Кёко, стиснув зубы, действительно опустила Кусанаги-но цуруги, прекрасно понимая, о чём он говорит. У них не было никаких шансов положить конец этому кошмару прямо здесь и сейчас, а значит, оставалось только смотреть, как уродливый дух на двух лисьих лапах заканчивает начатое, пряча трепещущееся сердце себе за воротник. Его глаза, больше на чёрные бусины похожие, как будто бы тоже не от этой морды, а пришитые камешки оникса, страшно вращались, оглядывая всех, кто столпился вокруг, но не двигался ни взад, ни вперёд от ужаса. Затем мононоке посмотрел на Кёко, и Странник встал, закрыл её, расправив плечи. Спустя мгновение даже следов от лисьих лап на снегу не осталось – только вмятина от хвоста, который растворился в кружащемся в воздухе снегу и влажном тумане самым последним. Мононоке исчез.

– У тебя всё ещё кровь идёт, – заметила Кёко тихо, рассматривая профиль Странника – непривычно резкий и осунувшийся.

На сей раз он не стал вытираться. Опустив рукав, Странник позволил красной дорожке из носа обогнуть изгиб рта и собраться в ямочке над верхней губой и на подбородке, а после оторвался от Кёко, прошёл к растерзанному телу ноппэрапона и опустился рядом с рыдающей над ним женщиной, которая, несмотря на такое же отсутствие лица, кричала и горевала сильнее, чем Кёко когда-либо видела. Пурпурный подол кимоно Странника намок от снега, за ним по земле протянулась тропа из алых капель. Кровь из носа так и продолжала течь, даже когда Кира со взъерошенными перьями явился, а другие ёкаи – ещё несколько безликих, видимо, часть общины – унесли тело с собой.

– Я так устал, – вздохнул Странник, прикрыв глаза. Он по-прежнему сидел на том же месте, даже когда все разошлись, и Кёко опустилась рядом с ним и взяла под руку, догадавшись, что он просто уже не может сам подняться. – Что-то аж тошнит немного… Надо бы прилечь.

* * *

Кёко много жертв мононоке довелось повидать за последний год: и безголовых, державших свою голову в собственных же руках, потому что одержимый зонт, вовремя раскрывшись, отрезал её спицей, как кусок масла; и вывернутых наизнанку, как брат госпожи Акане в замке даймё; и с выдавленными глазами, и скрюченных, покрытых мокрыми язвами от паучьей лихорадки… Словом, для Кёко не было уже ничего такого в трупном запахе и распоротой груди, но зато было в том, как лежало в когтистой ладони чужое сердце. Потому что смерти и страдания Кёко раньше видела, но охоту – нет. Этот мононоке жертв разделывал, точно они были его добычей, и оставлял себе трофеи.

«Зачем духу физическая плоть? Зачем не просто убивать, но забирать части от убитых потом с собой?»

Пока Кёко размышляла об этом, Странник действовал – методично, взвешенно, шаг за шагом, как обычно:

– Что вы знаете о нём?

– Кузнец. Пришёл в деревню с южных островов, говорил, там слишком жарко, а когда возле печи работаешь, то вообще невыносимо. Жил здесь много-много лет… Ничем особым не отличался.

– Он ходил за мной сегодня, когда я поселение осматривал. Единственный из дома вышел, но близко подойти боялся. Однако… словно бы хотел.

– Половина вас боится, половина – нет, но и те и другие уважают. Возможно, ему было интересно… Что в этом подозрительного?

– Хм, ничего. У этого кузнеца была любимая? Та женщина, что над ним рыдала… Это она? Они двое ведь не пытались сыграть свадьбу сразу после того, как мононоке уничтожил предыдущую, верно?

– Конечно нет. Это было бы изощрённое самоубийство.

– Значит, мононоке явился за кузнецом просто так?

– Ну, Рицука и Сузу были возлюбленными вот уже как сорок лет…

– Но не женились, верно? А ведь ты говорил, что мононоке появляется только во время свадебных церемоний, поэтому если не устраивать никаких торжеств, то в деревне относительно безопасно.

– Может быть, они принести клятвы друг другу попытались? Дома или у алтаря. И это всё равно духа разозлило…

– Маловероятно.

– Тогда я не знаю. Я… я правда ничего не знаю. И даже не понимаю уже!

Кёко хотелось воскликнуть то же самое, что и Кира, но она, в отличие от него, сдержалась. Он же прижал ко лбу ладонь и провёл ею от переносицы до корней волос. Кира сидел напротив Странника во время ужина, который здесь был скорее завтраком – у ёкаев и впрямь время суток перепутано, – и на улице уже зачинался рассвет. Сама же трапеза напоминала один из тех допросов, какие Странник с Кёко раньше проводили. Но он на Киру не давил – сил, наверное, на то не было. Странник спокойно ел свою отбивную в панировке, кладя на язык кусочек за кусочком. Кира и без того легко сломался. Душою такой же хрупкий, как птичьи крылья, хотя уже старейшина. Переживал так, что сам к миске с едой и не притронулся.

– Бедный Рицука, – вздохнул он, по-прежнему не отрывая от лица руку. – Он не обычным кузнецом был, а, пожалуй, самым лучшим. Даже с людьми когда-то торговал, мастерил оружие для самураев… Почему мононоке выбрал его своей жертвой? За что Рицуке такая смерть?! Если это продолжится… если мононоке теперь не только новобрачных убивает… то что же это получается… Я никого больше не могу защитить?

Чёрно-белые крылья затрепетали и поникли, и снова одно пёрышко вырвалось, загарцевало по воздуху и приземлилось прямо ему в чай. Кёко до сей поры молчала, озабоченная состоянием Странника – кровь из его носа только-только перестала капать, а рукав из зачарованных нитей наконец очистился. И всё-таки сказала, не столько потому, что всерьёз допускала, сколько чтобы Киру хоть как-то подбодрить:

– Может быть, старейшина Кира прав и это наше появление на поведение мононоке повлияло? Такое ведь бывает, что мононоке меняют свою стратегию вблизи оммёдзи… Обычно они, наоборот, таятся, но наверняка бывает и обратная реакция.

Странник это предположение не поддержал, и Кёко в повисшей тишине почувствовала себя неловко. Подцепила палочками последний комочек риса из тарелки – до чего же она обожает кацудон! – и положила его в рот, а затем стала медленно жевать, чтобы снова не сболтнуть что-нибудь ненужное. И опять на Странника смотрела: ел-то ел, но неторопливо и как-то неохотно, и половины отбивной не проглотил, хотя бывали дни, когда они с Кёко боролись за лишнюю котлету. В его нефритовых глазах Кёко всегда встречала дикость леса и хищных зверей, его населяющих, но сейчас же тот лес будто тоже заиндевел и потемнел. Даже когда Странник умылся, растопив в кадке снег, и вытерся, вокруг рта его кожа всё ещё была розоватого оттенка. Возможно, потому что остальная побелела, как фарфор, – сними с него кимоно, и никакого другого цвета, кроме чёрного и белого, в нём не останется.

– Говорят, в дом, где веселятся, счастье само собой приходит.

Маё подала голос внезапно. Всё это время она сидела тихо, словно мышка, и по-мышиному в мешке с бобами копошилась, отделяла красные от белых в две корзинки. Кира больше не прогонял её от взрослых разговоров, но и привлекать к ним не стал, даже сам подал кацудон, а ей разрешил заниматься до ночи, чем пожелает. Та пожелала сортировать бобы. Возможно, потому что это позволяло ей рядышком сидеть и подслушивать. Кёко ещё по возвращении в хижину к ней подошла, сразу же оглядела и её фиалковое кимоно, и её хвост, которым, упаси Идзанами, она могла при побеге с водопада зацепиться где-нибудь в панике и покалечиться. Ещё Кёко извиниться за взбунтовавшегося сикигами попыталась, но Маё только улыбнулась в ответ и покачала головой, будто ничего не случилось – ни тогда у водопадов, ни после, в центре селения, хотя Кёко готова была поклясться, что видела в толпе ёкаев её тёмно-бурую шкурку. Вместо ужаса, расспросов о мононоке, жертве и прочих событиях она полюбопытствовала у Кёко: «А в каких городах вы бывали? Вы видели большие храмы, как Золотой? Братец Кира о нём рассказывал. Там есть статуи лисов?»

«Она оставила одну форму, как чешую, и перешла в другую… В такую, в которой никто её не узнает. Уже не Тамамо, но всё ещё лисий дух».

Однако странности Маё было недостаточно, чтобы перерождение Тамамо-но Маэ в ней уличить. Кёко решила понаблюдать за ней, но оба свои рукава крепко перевязала тасуки, чтобы ивовый лепесток больше не смел без спроса появляться. Что-то между всем этим не вязалось, и Кёко начинала невольно раздражаться, как в неудачные дни, когда всё из рук вон валится. Самым важным для неё всё ещё было, чтобы Странник поправился как можно скорее. Поэтому, когда он отодвинул свой недоеденный кацудон, она подтолкнула тарелку обратно и грозно нахмурилась. А он отодвинул его опять. Словно всё делал для того, чтобы помощь Сои им всё-таки понадобилась, а ведь тот даже не вернулся на ночь в минку, пропадал неизвестно где.

Зато вернулась Мио и лениво дремала у очага, будто происходящее – ну разумеется! – её не касалось. Однако и она подняла голову, прижав уши, когда Маё отложила бобы и встала посередине комнаты. В руках её что-то зашелестело: она предусмотрительно набила бобами тканевые мешочки и держала так, как обычно держат бубенцы судзу. Пускай они были далеки от настоящих инструментов, но задавали такт неосязаемой музыке. Маё подняла руки вверх, затем опустила, вытянула спину и плавно, будто играюче, как котёнок, закрутилась на кончиках босых пальцев.

– Маё, – произнёс Кира. – Это сейчас неуместно…

– В дом, где веселятся, приходит счастье, братец, – повторила она.

И в чём-то, знала по опыту Кёко, Маё была права: мужчины шли к танцовщицам, чтобы хоть ненадолго отвлечься, и то же самое делали женщины – направлялись к мико в храм. Танец и для Маё стал отдушиной. Получился не идеальный, конечно, – слишком мало практики для одного раза, – но последовательность, которой Кёко её у водопада учила, она воспроизвела один в один. Даже у Странника дрогнул уголок губ, и часть недоеденного кацудона исчезла у него во рту, когда они трое смотрели на первую в жизни Маё кагура. Жаль, что недолго.

– Маё! Довольно!

Кира одёрнул её резко, совсем не нежно и не по-отечески, как разговаривал с ней прежде. Его плечо подскочило вверх и резко опустилось. Нос недовольно сморщился от злости.

Маё остановилась и бросила руки вниз. Мешочки упали, развязались, и их содержимое рассыпалось по полу. Бобы раскатились по всей комнате, застряли в щелях меж половицами и потерялись в тёмных углах.

– Прошу меня извинить, – вздохнул Кира, поднялся и глубоко поклонился, прежде чем отправиться за Маё, убежавшей за деревянную ширму. Та делила пространство минки на общую комнату и две небольшие спаленки. Маё и Кира временно делили одну, а вторую отвели для гостей.

Решив, что дожидаться его возвращения не только бессмысленно, но и неловко – из-за ширмы доносилось шмыганье носом и вкрадчивый мужской голос, – Кёко прибрала тарелки, помыла в кадке и сложила посуду, а затем принялась устраиваться на ночлег. За последний год они со Странником много где ночевали: на голой земле в колыбели из хвороста, в амбарах крестьян рядом с домашним скотом, у печи в лачугах, где им соглашались дать ночлег за пару вещичек из короба, в замках, рёканах и даже в хондзинах… Гнездо мало чем от них всех отличалось: тот же футон, только, возможно, помягче, набитый птичьими перьями (Кёко догадывалась, что журавлиными), и бумажные фонарики на крючках. Из-за ширмы сюда почти не доходило тепло ирори, и Кёко, раздевшись, закуталась в одеяло до подбородка.

Странник так и не лёг, хотя Кёко собственноручно расстелила ему постель и отказывалась засыпать, держа глаза открытыми, пока не уснёт он. Его силуэт рябил на фоне ширм, которыми они окна задвинули, чтобы не впускать внутрь солнце. Спустя полчаса единственный источник света в комнате, подвесной фонарь, тоже стал медленно угасать – не то масло кончалось, не то Кёко после целых суток бодрствования слишком клонило в сон.

– Ты помнишь, что должна делать завтра, верно? – спросил Странник, всё же опускаясь на матрас рядом. Лишь расстояние вытянутой руки разделяло их, но Кёко и это не нравилось: она привыкла спать ещё ближе, жаться на ночлегах к его спине, и теперь с непривычки даже с подбитым овчиной одеялом мёрзла. – Как проснёшься, немедля найди Сою.

– Хорошо.

– Обо мне не тревожься. Занимайся своими делами, сосредоточься на том, что я тебе поручил.

– Хорошо…

– К камню Тамамо не ходи. В хижины, норы, дома к ёкаям – тоже, а коль решишь с кем-нибудь поговорить, то лучше делай то в толпе. Мононоке, терроризирующий долину, теперь не только на свадьбах убивает. И всегда забирает с собой сердца… Значит, нужно вдвойне быть осторожной. Не снимай маску до тех пор, пока мы не уйдём отсюда. Никому не доверяй и не делись тем, что узнаешь, особенно тем, в чём ты не уверена. Как эта уверенность появится, только Сое доложи и предоставь разбираться со всем ему. Помни: ты ученица, но ты уже оммёдзи. И всё же… Сама упокоение проводить не смей. А ещё не забудь, о чём я тебя просил: никто не должен знать о моём состоянии.

– Конечно, – буркнула она.

– Пообещай мне, Кёко.

– Обещаю. Странник…

– Что?

– Почему ты говоришь со мной так, будто…

«Прощаешься?»

Последнее её слово утонуло в темноте, когда Странник одним движением пальцев, даже не доставая талисман, все мысли погасил. Кёко захлестнуло странное, не пойми откуда взявшееся тепло. Одеяло заметно потяжелело. Она заёрзала, пытаясь перевернуться на бок, и вдруг уткнулась носом в чёрный мех одного из лоснящихся хвостов. На лисьих шкурах Кёко ещё не доводилось спать, запах мускуса странно усыплял. А может быть, то делало с ней молоко, которым она запивала кацудон.

– Тогда, в «Бэнтэн», ты скучала по мне?

Кёко с трудом сдержалась, чтобы снова не зажечь фонарь. Она так много упускала, не видя сейчас лица Странника, с которым он задал вопрос.

– М-м, наверное, можно сказать и так, – ответила она.

– Переживала, что я сбегу и тебя одну оставлю?

Голос ровный, ничуть не отличим от того, каким он минуту назад перечислял ей все правила и порядки. Поэтому Кёко постаралась, чтобы её голос не изменился тоже:

– Да.

– Не волнуйся… Этого никогда не случится. Я всегда буду возвращаться за тобой.

Её глаза всё-таки закрылись, и Кёко позволила себе уснуть, решив, что остальное уточнит позже, как проснётся, но бормотание где-то над ухом она всё равно услышала. Заворочалась под тяжёлой, нежной рукой где-то в её волосах, но не проснулась. А на закате, что для них теперь, в деревне Насу, был рассветом, её ждала пустая постель Странника, заправленная и безупречно гладкая, будто он и не ложился. Его самого не было поблизости, но в ногах у Кёко под светом вновь зажжённого фонаря, висящего над постелью, сидел и пел цукумогами, поигрывая крылом с трещинкой поперёк.

– А где твой хозяин? Опять ему не отдыхается, даже в таком состоянии! Не удосужился меня разбудить, – заворчала Кёко полусонно, чудом успев поймать стеклянного мотылька в ладонь, когда он оттолкнулся от её лодыжки, вспорхнул ввысь и ничком упал обратно, неспособный больше летать. – А где… Эй, а где мои талисманы?! Воришка!

Кёко цокнула языком, когда, одеваясь, обнаружила, что связка её талисманов, которые они со Странником обычно на двоих делили, изрядно похудела – вчера ещё тридцать разных насчитывалось, а осталось лишь пять. По крайней мере, самые важные, которыми она чаще всего пользовалась, вроде «Искры». Кёко засунула их за пояс с ворчанием, посадила мотылька себе на плечо, на местечко под воротником, которое ему давно полюбилось, и решила, что Странник, наверное, ждет её за завтраком в общей комнате минки. А если не там, то где-нибудь на улицах деревни, у водопада или возле священной рощи с камнем Тамамо. Словом, ей нужно тоже поскорее приступить к делам. Немедля, как Странник и велел. Его нехарактерно раннему подъёму и отсутствию Кёко тогда не придала никакого значения.

А зря.