То, что все лисы-оборотни страдают дисграфией, потому что письменность людям дана богами, а всё божественное этим хитрецам чуждо, Кёко слышала ещё давно. Поговаривали, будто в эпоху Хэйан, когда лисов тьма-тьмущая развелось, при знакомстве человека на всякий случай просили написать своё имя на дощечке, а на экзамене в сёгунат помимо стандартных вопросов, на которые ответы можно было и заучить, спрашивали ещё что-нибудь неожиданное – например, какой твой любимый цвет или время года. Словом, всячески пытали их каллиграфией, чтоб в притворстве уличить, ведь сочетание то – кицунэ и письменность – действительно было пыткой изощрённее некуда. Правда, ещё непонятно, для кого.

– Что это? – спросила Кёко. Она нависла над плечом сидящего Странника, на всякий случай придерживая двумя пальцами маску, которую он даже здесь, в тихой и уединённой минке, запретил снимать, и нетерпеливо подглядела за тем, что он старательно выводил вот уже несколько минут, слишком часто макая в чернила кисть. – Ты написал… «Капуста»?

– Ты уверена? – Странник нахмурился, склонился над разложенным на полу пергаментом так низко, что написанное чуть не отпечаталось у него на лбу, а затем задрал голову и жалобно посмотрел на Кёко снизу вверх. – Вообще-то тут должно было получиться слово «Защита». Проверь ещё раз.

Но сколько бы Кёко ни проверяла, «Защитой» там и не пахло – только «Капустой». Однако вид Странника, бьющегося над одним несчастным сигилом уже второй час, она оценила, находя в этом зрелище что-то извращённо-прекрасное. С почти злорадной улыбкой она указывала Страннику на нетвёрдость его руки, из-за которой он то и дело оставлял на бумаге кляксы, и нарочито громко цокала языком, когда замечала ошибки. Отыгрывалась за все месяцы совместных с ним странствий, в общем, но ещё через два часа сие удовольствие и вправду превратилось в пытку.

– Ого! – воскликнула театрально Кёко, нависнув над его нервно подпрыгнувшим плечом. – Ты и вправду мало того что совершенно безграмотен, так ещё и кисть держишь как пятилетний ребёнок, ни одной прямой чёрточки провести не можешь. У тебя снова получилась «капуста», Ивару!

– Да не может такого быть! Ты врёшь!

Кёко никогда не видела, чтобы Странник выходил из себя и разговаривал с кистью, как с живым человеком – «Ах ты непокорная, своенравная палка!», – и только это помогало ей держаться. А потом прошло ещё полчаса… И когда Странник начал настаивать, что это у неё со зрением не в порядке из-за одного слепого глаза, Кёко окончательно вышла из себя. Выхватила у него кисть – чуть вместе с пальцами не оторвала, он аж вскрикнул, – села рядом и пихнула бедром, сдвигая с места.

– Даже если ты ничего не перепутал и тут действительно должен находиться иероглиф «Защита», то куда ты потом впишешь то, что должно идти вот отсюда? – принялась размышлять и крутить пергамент Кёко, очерчивая ногтем воображаемые чернильные звенья, которые они пытались по примеру повторить. Последний офуда Наны лежал рядом, придавленный подставкой для благовоний, чтоб точно никуда не улетел. Кёко снова сравнила безупречный, ровный сигил Наны с тем корявым, который Странник за это время вывел и который никоим образом, даже отдалённо не напоминал остроконечный цветок. – Хм, странно… Сигил ведь на какие части ни разбей, они все читаемые и цельные. На то он и сигил – совокупность частного. Именно поэтому, не зная, из чего сигил состоит, ты его и не напишешь, хоть точь-в-точь копируй. Нет, ты определённо что-то перепутал, значит. Тут в центре не может быть «Защита». Скорее, похоже на «Лису»… Как ты можешь не помнить, какие именно Нана иероглифы перечисляла, когда пыталась тебя учить?

– Не знаю. – Он упал спиной на голый пол, укрытый соломенными циновками, растянулся там во весь рост и достал из рукава уже забитую табаком кисэру. – Когда кто-то очень долго говорит и там хотя бы раз в три минуты не упоминается слово «мононоке», я перестаю слушать. Профессиональная привычка. Дай мне спокойно покурить, ладно? Не видишь, я устал.

– Да ты же ничего не сделал!

Ответом ей стали безмолвные колечки дыма, поднимающиеся к потолку, которые она раздражённо развеяла рукой.

Решив, что, раз он такой уставший, просить его умыться и стереть с подбородка чернильные усы вовсе не обязательно, Кёко снова склонилась над офуда и попыталась закончить его сама. Речь уже даже о сохранении её драгоценного ки не шла – она шла о выживании. Только офуда Наны были достаточно сильны, чтоб мононоке запечатать и удержать на месте и вдобавок стать любым, каким пожелаешь, заклинанием. Словом, незаменимая вещь во время ритуала, когда нужные талисманы нет времени искать.

Или когда случайно оказываешься незваным гостем на лисьей свадьбе и у тебя на глазах невеста лишается своего жениха, а сам жених – головы и, как выяснилось при более тщательном изучении тела, сердца.

Кёко как могла пыталась скрыть, что её до сих пор трясёт – даже ватную накидку в тёплом доме опять надела, – поэтому и линии у неё выходили ничуть не менее кривыми, чем у Странника.

«Нана составила его, когда узнала, кто я такой» – так сказал он несколькими часами ранее, когда они пытались разгадать, как Нана придумала сигил. Возможно, в нём сокрыт «Торговец», или «Ками», или, например, «желание», «генко кицунэ», «великий». Кёко примеряла к сигилу всё, что приходило ей на ум при слове «Странник» – даже слово «прохиндей», – но наложить одно на другое, чтоб получился нужный рисунок, никак не удавалось.

«И двух дней не прошло, как с мононоке Такао-даю разобрались, едва отправились в новое путешествие – и на тебе, ещё один! Что это – судьба или правда то самое мое невезение, которое Странник лично для себя везением называл?»

– Ого, – раздался голос Сои над плечом, и Кёко нервно повела рукой, перечёркивая все свои старания. Ей подумалось, что «огокать» над чужой каллиграфией – это какой-то порочный круг, из которого они никогда не выберутся. – Если вы всё ещё пытаетесь повторить те талисманы, которые я истратил, то выглядит совершенно не похоже. Видимо, мы обречены.

– Не хочешь сам попробовать? – предложила Кёко и сжала в руке кисть, как нож. – Это ведь ты додумался изучать, на что они способны, опытным путём! На что, говоришь, ушло пятьдесят попыток?.. На то, чтоб сменить тебе причёску?

– Заплести косу. – Соя взмахнул волосами, которым и впрямь особо умелое плетение требовалось: слишком прямые и гладкие, они то и дело рассыпались по плечам. – Странник никогда не разрешал к его талисманам притрагиваться, а мне было интересно. Вот и пошалил маленько…

– Так маленько, что всё истратил! Там было больше двух сотен офуда!

– И что? У вас же другие есть, обычные, на всякие разные случаи…

– Но не такие, какие нужны, когда речь идет об изгнании мононоке из деревни ёкаев.

– Что-нибудь придумаем, – махнул рукой он и улёгся на циновку рядом со Странником, тоже вытянулся, но вместо того, чтоб закурить, зевнул и, кажется, задремал.

«Барсуки из одной норы»[78], – заворчала Кёко, глядя на них двоих. Удивительно, что они не ладили, будучи так похожи. Хотя, может, в этом и заключалась вся проблема…

Странник снова выпустил изо рта колечко и демонстративно отодвинулся от Сои, тоже его проступком недовольный. Почти такой же яркой, как фонтаны крови, в памяти Кёко была сцена, как Странник его снятым гэта по спине хлещет, когда там, среди погасших торо и обступивших их ёкаев, он снова полез рукой в свой короб за целой кипой амулетов и… не нашёл ровным счётом ничего.

Отсутствие талисманов, без которых любой ритуал изгнания, опасный для жизни, становился ещё опаснее, было лишь половиной проблемы. Вторая половина пугала Кёко не меньше – и тот, на чью помощь в её решении они уповали, ушёл и не возвращался к ним уже несколько часов. В этой минке с кровельной дранкой на крыше и с печью-камадо из кирпича их скорее прятали, нежели приютили. Кёко, впрочем, не рвалась наружу, коль Странник этого не делал, сидела себе над пергаментным лоскутком и продолжала писать.

Вскоре, однако, запас её идей закончился, а дурные образы снова начали мелькать перед глазами, из-за чего она закрывать их и не хотела, бралась за любое занятие, только бы не спать. Красный фонтан и покатившаяся между фонарями голова словно отпечатались на изнанке её век. В нос вцепился тот едкий железистый запах, а смерть опять в костях засела. Заполнила их изнутри, как жидкий свинец, и утяжелила так, что Кёко даже не могла подняться.

– Тоже хочешь попробовать, милая? Вот, держи. Умеешь писать иероглиф «Защита»? Нет?.. А как твоё имя пишется, знаешь?

Кёко почесала щёку, забравшись пальцем под маску, которую, похоже, ей предстояло носить до самого их отбытия, потому что даже здесь за ними следили. Маленькая лисичка с тёмно-бурым, ещё не посветлевшим хвостом так возбуждённо виляла им под подолом фиалкового кимоно с жемчужной обидомэ[79] на поясе, что то неприлично задиралось, демонстрируя всем её накрахмаленный дзюбан. Девочек в Идзанами учат самостоятельно завязывать оби ещё в семь лет, но не то эта лисичка была младше, чем выглядела, не то у неё попросту не было той, кто научил бы, – пояс её топорщился, завязанный неправильно, и сползал на копчик. Кёко не удержалась и поправила его, когда уступила лисичке своё место и вложила ей в руку кисть. Уши у девочки были такие же острые, как у Странника, и так же смешно дёргались, когда она над иероглифами корпела.

– Маё? – прочитала Кёко, когда, всё-таки умудрившись запачкать нос тушью, та закончила и на коленях отодвинулась назад. – Тебя зовут Маё?

Лисичка, что проводила их в эту минку и с тех пор не проронила ни слова, молча кивнула. Кёко списала эту молчаливость на тот же шок, что до сих пор преследовал её, ведь лисичка тоже невольно стала свидетельницей свадебного инцидента: она шла в задних рядах в белом одеянии и оказалась замызгана кровью, когда всё случилось. Пока Кёко писала, она всё это время застирывала окровавленное кимоно в кадке за ширмой.

– Маё – кицунэ, но пишет хорошо, линии прямые и чёткие, даже лучше, чем у меня в её годы, – громко сказала Кёко, не поворачиваясь к Страннику, но обращаясь именно к нему. – Интересно, почему так…

– Цыц, – буркнул он, не отрываясь от трубки. – Она полукровка. Это не считается.

– Полукровка? – удивилась Кёко и постыдилась, что они вот так обсуждают Маё вслух. Но, судя по тому, что она даже голову от пергамента не подняла, ей не было до того никакого дела. – Как ты узнал?..

Маё всё ещё держала кисточку, когда бамбуковые фусума вдруг отъехали в сторону, не дав Страннику ответить. Маё тут же побросала все принадлежности и вскочила, увидав в проёме того, кого они четверо ждали всё это время с таким же нетерпением, как окончания зимы.

– Простите за задержку. Мы пытались снять печать. Не получилось, – объявил он первым делом, чтобы они могли сразу разочарованно вздохнуть.

Подобные новости, обнаружила Кёко, переносились намного легче, когда их сообщал юноша столь возвышенной утончённой красоты. Она всё ещё рефлекторно пыталась найти в его рукавах фонарь – источник того перламутрового свечения, коим он озарял комнату, когда появлялся, прогоняя из неё все кривые и уродливые тени. Оно собиралось где-то у него под кожей и словно перекатывалось под алым струящимся кимоно, неуместно тонким для здешней погоды. Свечение будто опережало Киру на пару шагов, но при этом не касалось самого главного – его лица, оставляя фарфоровую, матовую бледность нетронутой. Волосы же свет в себя вбирали, но не отражали, словно платина поглощала его. Из-за этого сложно было разобрать, где заканчиваются они и начинаются крылья, которые, как накидка, лежали по бокам. Длинные и узкие белые перья примыкали к чёрным и походили на стрелы. Выглядели жёсткими, но были такими же мягкими, как у всех птиц – и у всех цуру, журавлей-оборотней, представителя которых Кёко впервые видела воочию и потому никак не могла наглядеться.

«Должно быть, то свечение излучает его рэйкон![80] У цуру, дедушка говорил, они чистейшие…»

Ёкаи не давали Кире проходу после сорванной свадьбы и потому задержали его, обращались к нему почтительно – не иначе как старейшина Кира. Точно так же он представился и им тогда, когда на бойне сорванной свадьбы сложил перед ними крылья, выдернул когти у Сои из груди и, поклонившись, сказал:

– Примите мои искренние извинения за это ужасное недоразумение и происшествие, участниками которого вам по несчастливой случайности пришлось стать, и станьте почётными гостями на равнине Насу.

И они стали, потому что, собственно, у них не было другого выбора, ведь из деревни на равнине Насу было теперь не выйти. Когда они попробовали это сделать – просто попытались отправить Кёко с Мио в тутовую рощу к Нане за новыми талисманами, – то расшибли о границу лбы. Каменные фонари протянули её между собой, невидимую, но вполне осязаемую – тугая и холодная стена, как смесь мрамора и глины, которую даже кусаригама Сои пробить не смог. Протиснуть носок сапога за черту ещё кое-как можно было, но вот продвинуться дальше края шляпки фонаря, хотя бы наклониться вперёд – уже нет. Спустя время печать сделалась заметной: там, где она проходила, узкой полосой растаял снег, будто неведомые чары не только лес, но и зиму на две части поделили. Точно так же разделилась и та толпа ёкаев, что присутствовала при всём этом: одна половина принялась вопить, что это «чужеземцы виноваты», а другая, узнав жёлтое кимоно Кёко и самого Странника, который среди них был даже известнее, чем среди людей, набросилась с мольбами о помощи.

Как и от кого их нужно спасать, никто, однако, пока не понимал, поэтому Кёко со Странником и согласились прийти сюда, в хижину старейшины, которая – надо отдать ему должное – была скромна и аскетична. Общее пространство только передвижные перегородки из тёмного дерева делили – в остальном же ни токонома, ни свистков с картинами, ни какой-либо роскоши. Правда, очень много одеял, сбитых в кучу с воронкой в центре, как гнездо.

«Лисы есть лисы, – подумала Кёко, переведя взгляд с лениво привставшего Странника на Киру, замершего прямо и неподвижно, как воткнутый между половицами гвоздь. – А птицы, видимо… птицы».

– Я ещё раз хочу извиниться за своё поведение, – произнёс Кира и склонился перед ними в глубоком поклоне. Серьга с красной кисточкой в левом ухе легла ему на щёку рядом с прядками блестящих волос, такими же прямо состриженными, как и чёлка. – Совершенно очевидно, что вы нам не враги. Вы ведь великий Странник и его достопочтенные спутники-оммёдзи. Мне следовало сначала разобраться в ситуации, прежде чем нападать. Отец учил меня защищать владения любой ценой, но порой моя скорость граничит с импульсивностью, а желание защитить причиняет больше вреда, чем пользы.

– Да уж, вред – очень подходящее слово для дыры в груди, – проворчал Соя, растирая место у себя под ключицами, где птичьи когти проделали несколько полос в прочной ткани кимоно, а в коже – ссадины. Кира пообещал Сое зашить всё, что поддаётся ниткам и иголке, но до тех пор, пока он этого не сделал, тот, очевидно, решил своего прощения не давать и постоянно напоминал об этом.

– Насчёт печати, из-за которой вы теперь не можете уйти. – Кира прочистил горло и посмотрел на Странника, прислонившегося к одной из ширм. – Я призвал ямаубу[81], возможно, ей удастся её снять. Раньше уже случалось подобное, но только когда в нашу деревню случайно забредали люди – торо удерживают их в наших владениях до тех пор, пока не будет принято решение, как их убить. То есть, г-хм, что с ними делать… Учитывая, что все из вас, ёкаи, я не представляю, почему он мог сработать. Но… – Кёко невольно сглотнула и понадеялась, что под кошачьей маской, фарфоровой с одной стороны и пушистой с другой, не было видно, как её лицо нервно дёрнулось. – Возможно, это из-за мононоке. Если снятие печати затянется примерно на неделю, надеюсь, это не сильно расстроит ваши планы?

– У нас нет планов, – легко отозвался Странник. Как только Кира появился в дверях, он сразу же затушил кисэру и будто всосал весь дым обратно – ни намека на запах табака и проявленное к жилищу старейшины неуважение. – К тому же вы ведь не думаете, что мы уйдём, не изгнав злого духа, который терроризирует вас – сколько вы там сказали? – уже десять лет?

– Я не вправе просить вас об этом. – Старейшина Кира снова склонил голову и улыбнулся. – Но было бы славно. – Ах, даже улыбка его и та светилась! Как серп полумесяца – точно такой же яркий и тоже перевёрнутый можно было увидеть в Идзанами как раз зимой и весной, и он уже вспорол чёрный атлас неба, чтобы подглянуть в окно. – Эй, Маё! Иди прогуляйся. Навести Юкиши, узнай, как у неё дела и не нужна ли больше никому помощь.

Прежде чем усесться на дзабутон рядом со всеми и, как попросил Странник, поведать, что же всё-таки происходит в деревне, Кира подал всем чай с вареньем из айвы и предложил угоститься абураагэ[82], который традиционно подавался на лисьих свадьбах и остался с предшествующего трагедии застолья. Притрагиваться к чему-то, имеющему хоть какое-то отношение к кровавому торжеству, Кёко категорически не хотелось. Даже урчащий живот её тут же смолк. Вместо этого она наполнила его горячим, растапливающим все страхи и тревоги чаем и решила на время отложить попытки воспроизвести офуда Наны, спрятав единственный пример себе в рукав, чтобы не отвлекаться и внимательно выслушать историю.

– Наше поселение появилось на месте смерти Тамамо-но Маэ, там, где она, гонимая войском из восьми тысяч самураев и собаками, испустила свой последний вздох, – начал Кира, когда каждый из них сделал по три глотка. Только Соя отказался, сидел со скрещенными руками в стороне и, видать, до сих пор дулся, но произнёс быстрее, чем Кёко успела осмыслить услышанное:

– Речь о любимой наложнице предпоследнего императора Коноэ, которую изгнали со двора и отчаянно преследовали, когда император смертельно заболел и все решили, что это из-за неё? Ведь она была…

– Лисицей, – кивнул Кира и выразительно посмотрел на Странника, как будто сочувствовал ему. – Ваш родич и родич моей Маё, как лисы это называют.

– Не совсем наш, – ответил Странник и отставил чашку. Кёко почти испугалась, что он разучился держать язык за зубами и собирается рассказать о своём божественном происхождении, и незаметно выдохнула, когда он всего лишь пояснил: – Считается, что все лисы происходят из одного рода, да. Именно поэтому во плоти или же в форме духа, но они всегда охотно являются на любые лисьи торжества, будь то свадьбы, рождения щенков или похороны. И всё же это больше формальность, возможность повидаться и посплетничать, нежели настоящее родство. – Странник глянул на Кёко бегло, и она поняла, что он всё это говорит лишь для неё, потому что она с таким интересом слушает и, как всегда, запоминает. «Те призраки в лесу… Ах, теперь понятно!» – Прошу, продолжайте. Как именно мононоке императора Коноэ поселился в вашей деревне, учитывая, что вся эта история с Тамамо случилась больше двухсот лет назад, а мононоке не обладают таким терпением, чтобы ждать?

Мононоке императора Коноэ. Так вот что за мононоке явился на свадьбу и оторвал несчастному жениху голову! Помимо рек крови и уродливой лисьей морды вместо человеческого лица, Кёко запомнила только многослойный сокутай – пурпурный. И вправду исключительный цвет микадо[83] и сёгуната в те времена.

– Он появляется на всех брачных торжествах и неизменно убивает одного на выбор – или невесту, или жениха, – но отнюдь не последние двести лет, а только десять, примерно с тех пор, как мой отец сбросил последнее перо, а я оброс своими и стал старейшиной, – продолжил Кира, помешивая чай движением этих самых перьев, лежащих на его плечах: крыльям стоило лишь чуть-чуть шелохнуться, чтобы поднялся ветер и разогнал круги по поверхности его пиалы. – Тогда же родители Маё погибли, оба сразу: беременная мать-лиса бросилась защищать отца-человека. Маё чудом удалось спасти.

Кёко вздохнула, всё ещё удивлённая тем, как Странник ловко происхождение Маё разгадал – «И впрямь полукровка!», – и покосилась на дверь, за которой та ещё десять минут назад по велению Киры скрылась. Наверное, цуру счёл, что она слишком мала для таких бесед… Но, по мнению Кёко, тот, кто имеет подобную историю рождения, уже никогда не станет слишком мал для чего-либо.

– Должно быть, мононоке на зов Тамамо-но Маэ явился, – добавил Кира, и Странник нахмурился.

– Как Тамамо могла призвать кого-то, если она давно мертва?

– Камень. – Кира окинул взглядом всех троих, сидящих напротив. – Тот валун, на котором она сделала свой последний вздох, когда люди императора её настигли, стоит в центре нашего селения. Камень тот вздох впитал – и обернул в проклятие: с тех пор если обычный человек прикоснётся к нему, то заболевает и умирает в считаные часы. Это и сделало равнину Насу самым безопасным местом для ёкаев. Вот только ровно десять лет назад камень треснул пополам по не известным никому причинам. Наверное, что-то в тот момент случилось – возможно, даже сама Тамамо высвободилась, если камень в момент её смерти не только вздох в себя вобрал, но и дух тоже заключил[84], – и Коноэ пробудился.

«Но мононоке так не могут», – хотелось возразить Кёко, о чём Странник наверняка тоже подумал. Иначе бы не свёл так брови вместе, сильнее прежнего. Ведь человек либо упокоен, либо нет. Чтобы из этого покоя его вырвала внезапная жажда мести, даже окажись бывшая возлюбленная, убившая тебя, живой…

«Немыслимо! Разве что…»

Кёко невольно вспомнилась Нана, чьим именем она представилась сегодня, помня о завете Странника никогда не называть ёкаям своего. Как-то раз настоящая Нана обмолвилась, что тоже бесцельно скиталась по миру, когда выяснилось, что объект ненависти её – Золотой храм и его каннуси – уже встретил свой конец в огне. И всё-таки даже в подобном случае здешний мононоке, его Первопричина и Желание казались слишком уж нескладными – прямо как его человеческие куски вперемешку с лисьими.

– Многие уехали из деревни с тех пор. Брачные обряды на равнине Насу под строгим запретом… Но Тобито и Нарита ослушались и провели церемонию без спроса, пока я был слишком занят, чтобы их остановить, – поведал Кира, тем самым разглаживая один из замеченных Кёко швов. – Дети, что с них взять. Коль оба шакко кицунэ, которых на равнине якобы свела судьба, то, значит, только они судьбу и могут победить, отвести злой рок от деревни, если поженятся. Не знаю, что заставило их уверовать в это.

– Они оба шакко? – переспросил Странник, и Кёко впервые услышала, чтобы он звучал так удивлённо. – Красные лисицы… Там, в лесу, я не заметил. Самый редкий вид, даже никогда их лично не встречал.

– Я тоже, – поддержал Кира. – Пока в деревне не появились эти двое, действительно встретились случайно. Жаль, что я не смог их защитить. Великая то была любовь, красивая. Да унесёт Небесная птица душу Тобито на своём хвосте в лучший из миров.

Серп его улыбки вдруг перевернулся, и в мгновение ока Кира наполнился такой беспросветной печалью, что Кёко захотелось поднести к нему чашку – того и гляди прольётся! Чёрно-белые перья задрожали, и минку наполнил звон, будто дребезжало стекло. Кёко о ёкаях знала мало, но помнила, что к каждому из вида достаточно одно слово подобрать, чтоб описать всю их натуру. Тем они от людей и отличались – все заложники своей природы, и ни один не может исключением стать. Так, все кицунэ – хитрые; ноппэрапоны, как Соя, – изменчивые, а цуру – нежные. Единственные из всех они парили в небе, а значит, были ближе к богам и Матери Всех Матерей. Оттого и сердца их такие же чуткие, как у неё.

Когда старейшина Кира вздохнул, поднялся и отправился ставить на огонь ещё один чайник, по минке разнёсся цокот когтей: подвязанные у щиколоток хакама заканчивались птичьими лапами. Будь Кёко таким же изящным и дивным созданием, она бы тоже там, у очага, незаметно уронила несколько слезинок в чай, которые, едва достигнув дна, обратились в жемчуг.

Но Кёко была оммёдзи, и пока в пиале Киры действительно сияло несколько круглых белоснежных жемчужин, она судорожно придумывала, где раздобыть особые талисманы Наны и как им всем здесь не умереть.

– Несомненно, мононоке и вправду Коноэ, – вынес Странник свой вердикт и отставил пиалу, которую выпил до дна, уже третью по счёту. – Но он умер не из-за самой Тамамо, а потому, что был ею одержим. Точнее, лисами. Нигде не написано, что именно за болезнь его сгубила, а всё потому, что то была его же дурость: он мечтал тоже стать кицунэ, вот и отрезал себе руки и ноги. Приделал вместо них лапы самой обычной лисы, которую для него на охоте поймали, потому что верил, что это в довесок со съеденной лисьей печенью да обрядом колдовским исполнит его желание. Увы, не исполнило… А убило.

«Если об этом нигде нет записей, то откуда же ты об этом знаешь?» – хотелось спросить Кёко, но она, уже приученная Странником и его «правилом о двух вопросах», очень быстро сама нашла ответ, когда сложила в голове «двести лет назад» и те семь хвостов, которые Странник имел – по одному на год жизни лисицы, если правду люди говорят. То, что Странник лично правление одного из последних микадо застал, сомнений не вызывало при любом раскладе. Зато вызывало восхищение.

«Обязательно расспрошу его об этом, как будет время!»

– Я отведу вас к камню Тамамо-но Маэ, – произнёс старейшина Кира, окинув взглядом пустую посуду. Чаепитие было закончено. – Думаю, вы захотите начать с этого, я прав?

– Не сейчас. – Странник лениво махнул пурпурным рукавом, и Кёко вмиг перестала его узнавать. Вытаращилась, не понимая, с каких пор он откладывает дела важные, с мононоке и изгнанием связанные, тем более ради такого: – Сначала я бы хотел прогуляться и переварить съеденное абураагэ – прекрасное сытное лакомство, кстати! – и обязательно посмотреть на ваши водопады. Здесь же есть водопады, верно? Слышал их звук, когда мы проходили через торо. И горячие источники… Здесь определённо есть горячие источники! В деревне серой пахнет. Наверняка хорошие.

– Хорошие. – Кира гордо улыбнулся краешком бледно-малиновых губ. – И источники, и водопады, и абураагэ. Как вам будет угодно, великий Странник. Моя минка в вашем распоряжении всё то время, которое вы будете вынуждены провести здесь. Можете оставить вещи, даже короб, и вернуться сюда, когда…

– Спасибо, не нужно. С недавних пор я предпочитаю всё своё носить с собой, – сказал Странник, вставая, и дёрнул Кёко на последнем слове за рукав. Его настроение с серьёзного на легкомысленное и игривое – исконно лисье – переменилось так быстро, что Кёко не сразу поняла, что он ждёт, когда она встанет тоже и следом за ним пойдёт.

А вот Соя, очевидно, ничего не понял: остался сидеть на месте, вытянув ноги совершенно непочтительно и почти касаясь носками края стола. На выходе Кёко неохотно обернулась, чтобы из вежливости спросить, не хочет ли он пойти с ними… Но спрашивать уже было некого: Соя исчез. Только пиала осталась на том же месте, наконец-то допитая до дна.

– За него не беспокойся, – сказал на это Странник. – Соя всегда найдёт чем себя занять. Вот только помогать вряд ли станет, кажись, обиделся на что-то.

– Так я и не за него беспокоюсь, а за нас! Чёрных карпов должно быть видно, чтобы знать, что они не мутят воду…

– М-м, карпы. – Странник мечтательно запрокинул голову. – Жареные, с хрустящей корочкой и в масле… Как я скучаю по их вкусу!

Похоже, он совсем её не слушал. Или просто ничуточки не воспринимал Сою всерьёз. Кёко мысленно поклялась, что если тот снова у Странника короб стащит, то так тому и быть – пусть сам за ним тогда бегает и дерётся. И всё же руку она незаметно в свой рукав запустила, а ивовый розовый лепесток выпустила – и мысленно повелела Аояги за Соей проследить, на что Аояги тут же откликнулась и упорхнула наружу через приоткрытые фусума.

– Вы трое вправе исследовать в деревне всё, что сочтёте нужным, – сообщил старейшина Кира напоследок, открыв перед ними дверь, хотя даже по законам гостеприимства для старейшины это было уже слишком. – Я бы сопроводил вас и даже провёл экскурсию – у нас тут, кстати, недавно открылся первый чайный дом! – но у старейшины всегда много хлопот, особенно когда злой дух накануне убивает одного из жителей. И да, если на вас вдруг будут глазеть, простите моему народу любопытство – они всегда так с новенькими. Я и то в его плену. Лис с кошкой! Наверное, свет ещё не видел парочки чуднее.

Он вдруг ни с того ни с сего наклонился к Кёко, будто пытался залезть ей под маску и посмотреть, что там. Видимо, цуру всё же не только нежностью отличались, но и бесцеремонностью, как все ёкаи. Кёко рефлекторно сделала шаг назад, деликатно позволив Страннику оправдывать и защищать её, коль и маску эту он на неё тоже надел сам:

– Наша Нана на днях впервые обратилась в человека. Не целиком, однако, вот и прячет несовершенства новой формы. Кошачьи усы на женском носике – то ещё зрелище!

– Ах, так она как моя Маё, выходит? Та тоже до сих пор не научилась прятать хвост.

Старейшина Кира понимающе кивнул, но в глазах это понимание, как и что-либо другое, не отразилось. Такие глаза – золотисто-охристые под белым хикимаю[85] вместо бровей – в принципе мало что отражали, казались неживыми, как хрусталь, и добавляли цуру загадочности. Зато их холод с лихвой компенсировал смех, тёплый и медовый – у Кёко от него даже во рту стало сладко. Она свесилась с крыльца, чтобы поймать плывущее по воздуху чёрно-белое перо, выпавшее из его крыльев, когда он взлетел – дедушка говорил, перья цуру приносят удачу, – и проследила взглядом за сияющим белым силуэтом, пока тот не превратился в точку на тёмном небе. Затем Кёко глянула вниз, и голова у неё закружилась.

Находясь внутри минки, было легко не вспоминать, что это никакая не минка вовсе – то гнездо, разбитое прямо среди ветвей чудовищно огромного камфорного древа, разодетого в джутовые верёвки и симэнава. Из-под снежной шапки, пытаясь стряхнуть её с себя, на ветвях – каждая толщиной с дуб – пробивались вечнозелёные листья. Вся деревня заросла такими же камфорными деревьями, большими и малыми, а ещё – замшелыми ториями и каменными фонарями, как те, что сторожили вход в деревню. Кёко не удержалась, погладила один из столпов ладонью, когда они спустились по опасной подвесной лестнице. Там она чуть не упала, но Странник её вовремя за талию придержал. Зато, повиснув на верёвочных перилах почти верх тормашками и вытянув шею, она разглядела вдалеке площадь, где множество стоящих в ряд ятаев коптили небо, вызывая у Кёко одновременно и желание, и страх узнать, что же на них готовят, если оттуда валит такой чёрный дым.

Прежде чем отправиться «чинить фонари и разбитый рассудок бедной невесты», Кира ещё раз напомнил им, чтобы они чувствовали себя на равнине Насу как дома. Ибо любое селение ёкаев для любого же ёкая дом и есть – каждый вправе прийти к своему народу и отстроить с ними рядом жилище. В это верилось легко: количество минок и более внушительных двухэтажных домов в деревне, похожих на жилища зажиточных купцов, с колодцами из голубого мрамора и садами, потрясало воображение. Все были из разных материалов и будто бы даже из совершенно разных эпох – воплощения своих хозяев. Чёрные зубцы, как гребни на спине дракона; киноварные ворота – один в один цвета свежей крови; норы, выложенные кирпичной кладкой, гигантские дупла и нефритовые пещеры… То, что Кира называл «селением» или «деревней», скорее напоминало город своей плотно сбитой застройкой. Правда, не такой, как в Киото – по этой причине Кёко по Киото совершенно не скучала, – а с широкими, размашистыми дорогами, хорошо утоптанными и выложенными брусчаткой. Одна главная улица и дюжина ответвлений от неё.

Температура воздуха на улице ощущалась почти такой же, как внутри минки возле тёплого очага, но январский снег всё равно лежал. Круглые бумажные фонари-тёсины плыли над улицами поверху, как светлячки – кричаще-красные, голубые, пурпурные и яркие в вечных сумерках защитных чар, надёжно скрывающих город у себя за пазухой. На равнине Насу фонарей было едва ли не больше, чем во всех городах, где бывала Кёко.

Чего здесь вовсе не было, абсолютно нигде и ни в каком виде – даже на главной улице, по которой они шли, – так это жителей.

– Почему так тихо? Где все? Кира говорил, жители любопытствовать будут, но, кажется, здесь никого нет… Может быть, уже слишком поздно, и все отправились спать? Час Собаки[86] как-никак заканчивается.

– Нет, не спят. День и ночь у ёкаев местами перепутаны: днём они отсыпаются, а после заката, наоборот, оживают.

– Тогда, должно быть, сейчас, наоборот, ещё слишком рано…

– Не рано. В самый раз. Дело в другом. Они просто спрятались. Напуганы.

– Чем? Убийством жениха шакко? – спросила Кёко. Она разговаривала шёпотом, чтобы не нарушить тишину, в которой её голос казался звонким, как монета, бьющаяся о стены бесконечного колодца. – Я думала, ёкаи ко всяким кошмарам, в отличие от людей, привычны…

– Так и есть. Привычны. Не мононоке они испугались.

– А чего тогда? Нас?

– Почти, – ответил Странник и посмотрел на Кёко снисходительно, придерживая на плече ремешок. – Меня.

Кёко помолчала немного, оглядываясь по сторонам. Если кто-то на них и глазел, как предвещал Кира, то делал это через щели в окнах собственных домов: из некоторых, если приглядеться, действительно торчали птичьи клювы или светились жёлтые глаза с узкими зрачками. Но сами их обладатели не показывались, тут же ныряли в глубь домов и плотно запирали двери, стоило Страннику хотя бы мазнуть по ним взглядом.

– Старейшина Кира напуганным мне не показался… – пробормотала Кёко.

– Он просто вежливый. Или глупый. Слишком рано стал старейшиной, поэтому пока несведущ. Это только кошки бесстрашные да наглые настолько, что и на медведя бы полезли, окажись у того их блюдце с молоком, – с мягкой улыбкой спокойно пояснил Странник. Но то ли чувство такое возникло из-за чрезмерно тихих мест, в которых и шорох казался гулом, то ли его голос действительно дрогнул. – Те ёкаи, кто немного поумнее – то есть кто не кошки, – ждут, когда я обернусь собой и проглочу их заживо. Ногицунэ нигде не жалуют.

«А того, кто своим примером научил их поедать лисье мясо и породил весь вид, и подавно», – закончила за него Кёко.

– Подумаешь, – фыркнула она. – Дзикиники вообще-то мертвечину жрут, а ямауба как та, что печать снять помогает, – детей и даже младенцев. Основательница их деревни, эта Тамамо-но Маэ, и вовсе самого микадо, сына солнца, погубила! Надеюсь, ёкаи и друг от друга в таком случае шарахаются тоже.

Странник улыбнулся ей криво, а затем она моргнула – и оп! – там, где за спиной у Странника до этого висел лишь деревянный короб, веером раскрылись семь хвостов. Тут же со всех сторон, из соломенно-дощатых минок и даже торговых лавок, тоже пустых, защёлкали перегородки и замки. Кёко не поняла, показал ли Странник хвосты нарочно или просто не справился с собой, но, судя по ухмылке, произведённый эффект ему понравился. Один пушистый кончик погладил Кёко по плечу, будто и её пытался напугать тоже, но она даже не дёрнулась. Не посмела. Ласковым с ней любой из семи хвостов был – и, когда гладил, делился невысказанной тоской.

Её рука сама собой взялась за руку его.

Странник глянул вниз, на осторожно, почти поверхностно сцепленные, будто невзначай, пальцы. Ничего ей не сказал. Но и руку тоже не вырвал, и держаться за него Кёко вдруг стало как-то очень уж удобно, словно он незаметно раздвинул пальцы, чтоб её ладонь надёжнее в его легла и – вспотевшая, похолодевшая от того, что вся кровь прилила к щекам, – точно уже назад не выскользнула.

Так они и шли вместе. Рассматривали если не живых ёкаев, то статуи, их изображающие – цуру, точно как тот, что приютил их, тоже юноша с драгоценными камнями вместо глаз в покрывале из перьев, вырезанных в белом камне; тануки с корзинкой бамбуковых стеблей и в шляпе-сугэгасе; высокий человек в ламеллярном доспехе, но клювом птичьим вместо носа и толстыми складками на лбу; раскрытый зонт – видимо, каса-обакэ[87]; заяц в кимоно с оленьими рогами и, наконец, лисицы – сразу множество, с разным количеством хвостов и разного цвета. Последние собирались ближе к центру поселения, расставленные как указатели, и каменными хвостами подметали рощу кленовую и невероятно красную, почти кровавую, будто ноябрьский момидзи[88] здесь так и не прошёл. Деревья стояли полукругом, замёрзшие ягодные заросли – малины, ежевики, шелковицы – уходили в глубь рощи, пуская туда одну-единственную тропу, выложенную угольно-чёрным камнем. Дома держались на расстоянии не меньше десяти кэнов от рощи, и Кёко с удивлением обнаружила, что то и есть центр поселения – не рыночная площадь, как в обычных деревнях, не замок и не крепость, а остров высокого багряного леса.

– Это священная роща. Там стоит камень Тамамо, – объяснил Странник, когда они с Кёко встали на самой его кромке. – Помнишь, что Кира говорил? Люди не могли рядом с ним селиться, потому поселились ёкаи. Но жить вплотную к святыне негоже, как и вырубать деревья поблизости.

– Пойдем туда? – спросила Кёко, стараясь скрыть воодушевление и надежду, а затем – разочарование, когда Странник покачал головой и снова потянул её за руку, которую, надо заметить, так до сих пор и не отпустил.

Пока они шли, бродили между другими каменными лисицами и искали таких же живых или хоть кого-то, она почти замлела от того, насколько тепло-тепло ей было: поверх накидки, подбитой ватой, её семь лисьих хвостов грели, укрыв со всех сторон.

– Жители не выйдут, пока я не уйду, – изрёк Странник в конце концов, и снова стало холодно и пусто: хвосты скользнули вниз по плечам и убрались. – Значит, сделаем вот как… Поменяем кое-что местами.

И он увёл Кёко с улиц куда-то во внешнюю, обступающую город чащу, которая издали казалась Кёко непроходимой. Но в какой-то момент им открылась широкая, хорошо протоптанная тропа, спрятавшаяся за гнёздами птичьего народа, которые путались в верхушках деревьях. Кёко оглядывалась на причудливый карминово-изумрудный город почти тоскливо, не понимая, куда они от него уходят. Вернее, куда идёт она, потому что Странник вдруг остановился на полпути, а её мягко подтолкнул вперёд.

– Там, не доходя до границы, водопады. Поговаривают, будто они любую усталость снимают и даже боль. Через полчаса я найду тебя у них и расскажу кое-что. Кое-что важное и интересное о той, кого здесь все так почитают… Но сначала – дело. Следуй на север дорогой фонарей, как та, которая из селения нас теперь не выпускает. Далее обойди камфорное древо, разбитое молнией напополам, и иди прямо, пока не услышишь шум воды.

Едва он закончил, как Кёко дёрнула его на себя за янтарный бант.

– Ах, дай-ка угадаю, к камню Тамамо-но Маэ без меня идёшь! Нечестно! Я ведь могу просто его не трогать, уверена, если постою рядом минуток десять, то ничего страшного не случится…

– Ни в коем случае! – встрепенулся Странник. – Даже так нельзя. И иду я вовсе не туда, а по одному очень важному делу. Ступай, куда велел, всего полчаса меня не будет. – И он вдруг всячески стал напутствовать, будто не Кёко перед ним стояла, а дитя семилетнее: – Столкнёшься по дороге с кем – Кусанаги-но цуруги не снимай и не отдавай никому, если подержать попросят. Старайся даже руку на него не класть лишний раз, а то тэнгу увидят, примут за вызов. Дышать старайся реже, не так, чтоб всей грудью и с открытым ртом, как ты делаешь обычно, когда волнуешься. И, самое главное, не отходи далеко от фонарей, а то к тому моменту, как найдём тебя, тебе и правда стукнет пятьдесят. Буквально. Там, где ёкаев много, время течёт иначе.

– Почему у меня чувство, будто ты уже бывал на равнине Насу? – подозрительно сощурилась Кёко. Конечно, Странник всегда в себе был уверен, но нигде ещё не ориентировался настолько прытко, даже во дворце императрицы кошек.

На её вопрос он так и не ответил. Улыбнулся краешком подведённых лиловым губ и, вырвав свой бант из её пальцев, ещё хранящих тепло его собственных рук, ушёл. Не оборачиваясь, бросил, но не ей:

– Раз ты как раз тут, проводи её, а то что-то сильно в последнее время разленилась.

Мио. Точно! Ах, как же приятно было хоть ненадолго о ней забыть… И как неприятно вспомнить.

Кёко закрутила головой, пытаясь найти её так же, как нашёл Странник, но прошло ещё с минуту, прежде чем Мио наконец-то соизволила показаться. В минку к старейшине идти она отказалась и гуляла всё это время сама по себе, как подобает кошке, но предстал перед Кёко человек – девушка, что внешне скорее юноша, в чёрном хаори в заплатках и со снегом в кудрявых волосах, который припорошил ей макушку, когда она спустилась откуда-то с деревьев.

– Может, тебе снова кошкой стать, чтобы за тобой поклонники не бегали? – осторожно предложила Кёко. По каменным ториям, по крышам близлежащих построек и веткам, как ступеням, за Мио следом прибежали сразу четыре бакэнэко с нэкомата. Один – мальчишка с кошачьим хвостом, другой – просто кот, ходящий на задних лапах, и двое где-то между ними. Самый крупный и толстенький, что вереницу возглавлял, держал в зубах свежую рыбку-иваси – видать, заготовленный подарок. Наверное, кошки и впрямь никаких диких лисов не боялись, раз не испугались даже Мио, зашипевшую на них через плечо.

– Когда я кошка, их ещё больше становится! – пожаловалась она с искренней печалью. – У меня окрас редкий, такой всем нравится. Не то чтобы я хвасталась, но… Да, я хвастаюсь. Я очень красивая в своём истинном обличье, да и сейчас, как видишь, тоже. Ах, они уже несколько часов меня преследуют! До чего же я, должно быть, хороша!

Кёко решила оставить это без комментариев ради целостности своего единственного зрячего глаза. Лично ей один из бакэнэко – тот, что целую рыбину где-то отхватил и так громко мурлыкал, что даже на расстоянии было слышно, – весьма милым показался, даже симпатичным. Кёко грешным делом пришла на ум одна идея…

– А ты точно не хочешь подыскать себе жениха? Знаешь, быть хранительницей Высочайшего ларца, несомненно, большая честь, а странствовать со мной и учителем – невероятное удовольствие… Но вдруг на равнине Насу ты могла бы обрести истинно кошачье счастье? Скажем, если бы…

– Даже не думай спровадить меня замуж! Все они, – Мио махнула на котов, выглядывающих на неё из-за деревьев, ухом, и те рефлекторно опять попрятались, – молодняк, тьфу! Не встретился мне ещё такой, ради которого моя шкурка бы пушилась.

– А тот, который с рыбой?.. Эй, молодой господин!

– Тише ты! Не смей!

– Не хотите ли составить компанию мне и моей подруге? Мы как раз идём до водопадов…

В тот момент Кёко и впрямь подумалось, что Мио выцарапает ей глаза, но благо взволнованный и обрадованный услышанным кот уже был на подходе, и Мио не оставалось ничего, кроме как, взвизгнув, убежать. Она вскарабкалась на гладкие тории раз в десять быстрее, чем обычно, и, прижав уши к затылку, бросилась наутёк, как будто ей грозила не любовь, а смерть. Все четверо кошачьих женихов, мяукнув хором, понеслись за ней.

Так Кёко избавилась от Мио ещё ненадолго, вздохнула с облегчением и отправилась к водопадам в блаженном одиночестве.

Её кошачья маска удивительно хорошо позволяла видеть в опустившейся темноте, будто разгоняла её. Если у ёкаев самих по себе такое зрение, то неудивительно, что они все живут ночью! И всё-таки камфорные деревья, обряженные в симэнава, долго водили Кёко по кругу, одноликие, одинаково древние и одинаково безмолвные – даже ветер с ними не игрался, боялся потревожить их покой. Через вздыбленные над землёй корни приходилось перепрыгивать, а через ветви – продираться, раздвигая их руками. Птицы здесь пели женскими голосами, скалы и камни не отбрасывали теней, а воздух не щипал и не кусался, и снег под ногами не хрустел, хотя всё ещё лежал махровым толстым слоем. Из-за того, что в какой-то момент мох вдруг стал покрывать деревья с юга, откуда Кёко пришла, и впереди никак не появлялись фонари, ей подумалось, что, возможно, она идёт куда-то не туда. Но опасно было доверять логическим суждениям там, где водилось потустороннее, демоническое и даже божественное, поэтому Кёко решила вместо того доверять Страннику – и продолжила идти.

Не прогадала.

Вскоре появился первый фонарь, словно плывущий ей навстречу в мареве тумана, а за ним ещё один, ещё, ещё… Некоторые из них неожиданно оказались выше её ростом. Так, под козырьками из мрамора и куполами болотного света, Кёко добралась туда, где вечные зачарованные сумерки встречались с обычным сливово-молочным небом и вода о воду билась.

Такой большой водопад, как тот, что ей открылся, двумя иероглифами было принято записывать – «падение» и «дракон». Будто бы и вправду водяной дракон бесконечно летел с неба и вонзался в землю, но не разбивался до конца. Капли напоминали чешую – блестящие, острые, они долетали до Кёко и едва не оставляли на ней синяки. Стайка рыжих лисят резвилась в незамерзающем хрустальном мелководье, но настороженно замерла при виде Кёко, а затем бросилась врассыпную с характерным «Хи-хи-хи, хи-хи-хи!». Тогда Кёко наконец-то позволила себе не сдерживаться и вздохнула глубоко-глубоко – именно так, как, Странник утверждал, она дышит, всё же был прав на этот счёт, – и уселась на торчащий из-под воды камень, плоский и похожий на черепаший панцирь.

– Ох, а ведь не врут про усталость, – сказала она сама себе, когда избавилась от утеплённых сапожек, закатала хакама до икр, подвязала их и опустила босые ноги в освежающе морозную воду. Ни мурашек, ни боли от перепада температур она не почувствовала – только лёгкость и то, как успокаиваются после долгой ходьбы мозоли. Захотелось раздеться и нырнуть в озеро с головой, но Кёко ограничилась тем, что немного приподняла свою маску и тоже плеснула туда воды, чтобы омыть лицо. В зеркальной глади мелководья, достающей ей до лодыжек, отражались горы, с которых спускался этот речной дракон… И в Кёко неожиданно пробудилось желание, которое спало уже очень и очень долго.

Кагуя-химе всегда повторяла: чтобы выучить какое-то движение в танце, нужно вспомнить животное, которое двигается похоже, и попытаться им стать. Кошки выгибают спину и ластятся, волки – вонзаются в добычу и бросаются для того вперёд. Дракон же летит. И Кёко, уперев меч и босиком забравшись на камень, присоединилась к этому полёту. Сделала первый за долгое время маленький оборот и повторила в точности ту связку, которую исполняла в Камиуре в последний раз и которая почему-то первой пришла ей на ум (может быть, потому что скучала). Почувствовала сразу же, как растянулись и приятно заныли мышцы. Совсем не те же, которые ноют и тянутся, когда мечом машешь, – танец имел природу иную, а потому совершенно иначе на тело влиял. Если сражение – это сжигающее пламя, то танец – мирная вода. Кёко буквально чувствовала, как одна усталость – от долгих походов, от боя, от веса Кусанаги-но цуруги в руке и ответственности – уходит и приходит усталость другая, с которой спишь после крепко и сладко. В груди стало свободно, в голове – чисто. Кёко добавила в свой танец глубины, снова представив, что то не рокот водопада, а драконий рык, и подстроилась под ритм того, как вода о воду бьётся. Удар, удар, удар.

– Ты мико?

Как старшая сестра из трёх, Кёко привыкла, что кто-нибудь да следует за ней по пятам и её блаженное одиночество каждый раз прерывает. Чужой взгляд всегда ощущался как капающий на затылок дождь. Кёко ещё на середине пути, в лесу, его почувствовала, но проигнорировала, ведь Кира с самого начала предупредил о любопытстве ёкаев. Однако Кёко не ожидала, что самой любопытной окажется уже знакомая ей полукровка Маё.

– У тебя хакама красные, – сказала Маё, робко показываясь из-за соседнего валуна целиком, когда её выдал выскочивший трубой тёмно-бурый хвост. – Ты пишешь амулеты, и ты танцуешь. Ты мико? – повторила она вопрос будто бы с надеждой.

– Нет, – ответила Кёко и спрыгнула с камня в воду. – Но когда-то я должна была ею стать.

– Ты можешь благословить меня?

– Боюсь, что нет.

– А очистить?

Кёко нахмурилась невольно, окидывая её взглядом ещё раз. Ещё малое лисье дитя.

– А ты считаешь себя нечистой?

– Ну. – Маё замялась и сложила руки перед солнечным сплетением. – Однажды я по пути домой уронила косичку из пшеничного теста, которую испекла Юкиши, а Кире соврала, что её у меня каппы[89] выхватили и съели. Ещё я иногда говорю плохие слова, когда спотыкаюсь о камни, и хожу к водопаду, как сейчас, когда говорю Кире, что иду в совершенно другое место…

– Звучит не так уж страшно, – мягко улыбнулась Кёко. – Все в твоём возрасте делают нечто подобное.

– Есть ещё кое-что. Обязательно ли произносить вслух?

– Нет. В любом случае я не жрица, но… Есть ли у вас в деревне храм? – Маё посмотрела на неё странно и не ответила. Глаза её были рыжие и тёмные, как мякоть переспевшей хурмы, и волосы такие же, под стать медной проволоке, на какую крепились гарды для мечей. Было в ней что-то с южных островов, откуда Кагуя-химе родом, или пламя какое, проглоченное в детстве и до конца не затухшее. – Г-хм. Ты можешь прочесть молитву мысленно и попросить о том, что хочешь, главное внимание богов привлечь, например, ударить в гонг или же колокол. Говорят, по-другому боги не услышат, ведь просьб и просящих у них много.

– Я не люблю богов, – вдруг скривилась Маё, и было что-то резкое в её тоне, ощетинившееся, как если бы Кёко предложила ей какую-то глупость вроде того, чтобы съесть на ужин живого червяка. – Я хотела поговорить с кем-то, кто такой же, как и я.

– Боюсь, я не такая же, как ты.

– Но ты можешь научить меня танцевать? – Маё навострила острые ушки, за кончики которых цеплялись распущенные волосы, которые в её годы уже давно пора в причёски собирать. – То, что ты танцевала до этого. Я умею кое-что, но… не так. Совершенно по-другому. Неправильно.

– Ты хочешь освоить кагура? Я не уверена, что то хорошая идея… Мой учитель говорил, что танец этот ёкаям не совсем подходит, и…

– Вот так надо делать, да? Вот так? Правильно же? Правильно?

У Кёко, похоже, просто не оставалось выбора. Тем более что Маё совершенно неправильно всё показывала, размахивала руками, как ветряная мельница – лопастями. Кёко же всегда питала к детям слабость, снова вспомнила Сиори с Цумики, затем Аяху… И, тихо выругав себя за слабость, возвела руки к небу послушно, показала, как правильно сложить их над головой, и начала учить:

– Представь, что держишь два веера. Как крылья у птиц, с их помощью ты тоже можешь менять направление воздуха, резать его или даже лететь, стоя при этом на одном месте. Вот так, смотри внимательно…

Веера или гохэя не нашлось, но очарованию танца это ничуть не повредило. Кёко и не подозревала, что так по нему скучает и, закрыв глаза, столь легко может представить себя на сцене храма. Мышцы всё ещё ощущались тяжёлыми и заржавевшими после долгого перерыва, точно Кёко из ивы превратилась в дуб, но просьба Маё расшевелила её, всё лишнее из неё выкорчёвывая и сея новые семена. Они вдвоём расположились у кромки озера между двух камней и вместе, друг за дружкой, танцевали.

Сначала Кёко показала Маё элементы одори, состоящие сплошь из прыжков, а потом – элементы львиной кагуры, когда наклоняешься, выгибаешь спину и извиваешься подобно шёлковой нити. Маё почти не требовалось повторять дважды, её движения выходили слишком резкими и притом чересчур осторожными, но с точки зрения техники – почти идеальными. Кёко не знала, как долго они занимались, но под чёлкой у неё успел выступить пот, и Кёко уже начала гадать, кто продержится дольше – она, воспитанная, как будущая мико, или же воодушевлённая её уроками лисичка, танцующая впервые, у которой за всё время даже дыхание не сбилось. Тёмно-бурый хвост плясал вместе с ней, изгибался и реял, от сильных взмахов его по кромке воды расходилась мелкая рябь.

Кёко следила за Маё внимательно, чтобы не пропустить момент, когда танец всё же начнёт причинять ей дискомфорт, как Странник предупреждал, и потому успела среагировать, когда Маё, ещё недостаточно хорошо распределяя свой вес, вдруг оступилась.

– Осторожно!

Кёко почти поймала её под спину, едва-едва коснулась, но тут же оказалась там же, где до этого стояла, отброшенная порывом ветра, как выскочившим между ними зверем. Озеро поднялось и разлетелось брызгами, когда Кёко поскользнулась и упала. За их ворохом, блеском, на мгновение отразившим в себе сумерки, взвился тёмно-бурый хвост и розовый подол. Кёко даже не поняла, как и что случилось, просто что-то откуда-то вылетело и набросилось на Маё.

– Аояги, стой!

Кёко сама не поверила, что это действительно её сикигами – прекрасная дева с длинной копной каштановых волос в многослойном косоде. Подол взъерошился и окончательно закрыл Кёко обзор, когда Аояги толкнула Маё к лесу, а та с визгом обернулась маленькой лисой, как нередко случалось с кицунэ от неожиданности и страха. Только мех чуть светлее хвоста мелькнул, прежде чем нырнуть за снежно-зелёные деревья.

– Аояги, назад! Вернись ко мне!

Но Аояги шагнула вперёд, за Маё к лесу. Сидя в воде, Кёко беспомощно протянула к ней руку, сложила большой палец со средним, как дедушка учил, чтобы сикигами приказывать – что, как Кёко наивно полагала, она умеет делать и без этого, – и… ничего не произошло.

«Я больше не контролирую Аояги?»