Зима в этих краях никогда подолгу не задерживалась. Чем снежнее она была, тем была же и короче. Точно так, как на следующее утро в лес в пригороде Киото неожиданно проникло солнце, растопив снег настолько, что даже жухлая трава под ним смогла прорваться и немного подышать, так переменилось и всё остальное, что в этом лесу накануне происходило. Кровавые сугробы пятеро встретившихся путников прибрали ещё накануне, тела хатамото-якко собрали в кучу и предали огню, а сами расселись там же, где некогда сидели разбойники, и уснули, решив не бродить ночью в поисках лучшего места и не возвращаться в хондзин, откуда Аояги предусмотрительно забрала все вещи. Не то милостью богов, не то благодаря усталости, навалившейся на всех после этой утомительной работы, но до утра никто больше не дрался и не пытался никого убить. Они кое-как обогрелись, обклеившись талисманами, и даже поспали пару часов по настоянию Странника.

Все, кроме Кёко, по крайней мере.

Всю ночь она всматривалась через костёр в лежащего на той стороне Сою, демонстративно – или по-настоящему? – храпящего, как медведь в своей берлоге. Лишь на полчаса она всё же нырнула куда-то в забытьё, полное спутанных лисьих хвостов и оскаленных морд, тенистых голых деревьев, как те, которые обступали поляну, и ярко-алых кишок. А когда вынырнула обратно и, лежа на циновке под набитой ватой накидкой, открыла глаза, то взвизгнула, ибо смотрел на неё перевёрнутый верх тормашками о́ни.

– Ого, какая ты трусишка! – захихикал он тогда, необычайно везучий, ведь сонная Кёко была не такой молниеносной. Потому её выброшенную вперёд руку, метящую в его длинный демонический нос, он легко перехватил за запястье. – Оказаться ночью одной среди десятка мужчин не боишься, но ёкаи тебя пугают?

Чёрный, разинутый до ушей рот с четырьмя огромными клыками, заходящими друг на друга, не двигался, когда говорил, но спросонья Кёко заметила это не сразу. Взгляд упрямо отказывался фокусироваться на крючковатом подбородке, но зато мгновенно выхватил пару острых рогов. На них можно было людей насаживать, как на вилы, и только глаз ёкая Кёко всё ещё не видела, хотя уже определённо проснулась и резко села, оттолкнув демона назад.

– Это маска? – заморгала она в полутьме, которая только-только начала перетекать в белый утренний свет. Смени Соя одежды, Кёко бы так и не узнала его, но его выдали серебряные наручи и чёрно-белые ткани. На последних – рассмотрела она теперь вблизи – серебром тянулась крестообразная вышивка. – Ещё одна? Сколько же их у тебя?

– Достаточно, чтобы не страдать по отсутствию лица, – ответил тот и щёлкнул сам себя по лбу, отчего маска вдруг переменилась – и вот перед Кёко на коленях в снегу сидит уже никакой не о́ни, а барсук. Самый настоящий тануки! Но вот Соя щёлкнул ещё раз – и теперь он уже длинноносый тэнгу. Щёлкнул снова – и снова о́ни… – Но эта маска моя любимая. И та, что чёрная, генко кицунэ. М-м, какую мне стоит носить сегодня, как ты думаешь?

– Пускай будет о́ни, – ответила Кёко неуверенно. Маска краснокожего демона с большим носом, которые, слыхала Кёко, лучше бога Сусаноо владели мечом и всегда жили отшельниками, уж точно была и вполовину не такой симпатичной, как лисья, но в лисьей Соя слишком походил на Странника. Да и сходство это явно было намеренным, а доставлять ему удовольствие быть хоть в какой-то мере её учителем Кёко не хотелось. Она вообще предпочла бы видеть рядом не чехарду искусных масок из керамики, фарфора и дерева, сменяющих друг друга по часам, а человеческое лицо, только вот… До неё дошло неожиданно: – Ты сказал, у тебя нет своего лица?!

– Ага, – небрежно кивнул Соя и, заметив её недоумение, пояснил: – Я ноппэрапон.

– Безликий?

Так перед ней всё-таки ёкай!

«Это многое объясняет», – подумала Кёко, как только закончила переживать невольную вспышку ужаса, какая всегда настигает обычных людей при столкновении со всем бессмертным или, по крайней мере, плохо умираемым. И всё же нечто подобное она и ожидала: если не из-за того, что простой человек никогда бы не сумел провернуть всё то, что сделал Соя, то хотя бы из-за того, как он любил эти свои маски и таинственность. Даже спал, заметила Кёко, в ней, хотя она мешала ему лежать на боку, упиралась краем в подстилку. К тому же, не имея ничего своего, даже внешности, ноппэрапоны были склонны присваивать чужое. А ещё они обожали пугать! Именно это Соя с ней и провернул, когда притворился врагом, а потом вдруг оказался другом. По крайней мере, по мнению Странника, решившегося спать в его присутствии и только-только начавшего ворочаться на своей подстилке от звука их голосов.

И всё же разве Кёко не показалось тогда, что она видела его глаза во время сражения? Красные, как кровь, которую до сих пор можно было откопать под снегом.

«У ноппэрапона ведь нет глаз? – озадачилась Кёко. – У них, кажется, есть только рот, да и то не у каждого. Да уж, лучше ему и впрямь не снимать свою маску…»

– Лучше мне не снимать маску, – сказал он, словно прочел её мысли. – А то ещё громче визжать будешь. Твой меч жужжит, кстати.

Кёко повернула голову на лакированные ножны, которые держала у себя под рукой всю ночь, и подорвалась с места с невольным «Началось, началось!». Едва не ударив коленом и не повалив Сою в снег, схватила их и отбежала туда, где ей бы не пришлось врезаться в облетевшие заснеженные деревья и бояться на кого-то наступить.

А уже через несколько минут Кёко прыгала по всей поляне через затухший костёр и обратно, пока остальные четверо, включая Аояги, завтракали, как делают утром все нормальные люди, которые никогда не ломали древний фамильный меч и потому не были вынуждены встречаться каждый девятый день с одним из десяти тысяч злых неупокоенных духов.

«Побери ёкай все девятые дни!»

После боя с Соей мышцы всё ещё ощущались каменными и неповоротливыми, а мононоке, как назло, оказался особо шустрым и прытким. Кёко, однако, традицию превращать высвобождение каждого мононоке в тренировку нарушить не посмела – лишний раз убедилась вчера, что ей нужно сильнее стать. Нет, намного сильнее, гораздо.

Тоцука-но цуруги, правда, лежал в её руке куда приятнее. Возможно, потому что использовать его можно было как подобает, а не просто махать его ножнами налево и направо, словно дубинкой. Увы, Странник забрал у неё Тоцука сразу же, как появился, вернул в глубины короба, и теперь Кёко со своей семейной реликвией опять воссоединилась – и сражалась с мононоке как могла.

«Монах-комусо из Фуке, той школы, которую основал один аристократ, переплывший Большую Воду и уверовавший в других богов»[69], – определила она, коротко оценив на макушке у мононоке огромную закрытую соломенную шляпу, больше похожую на корзину, из-под которой сразу начиналось белое одеяние. Кёко как могла не позволяла ему играть на флейте-сякухати, зажатой между синюшными пальцами, чтобы не оказаться под воздействием чар. Раз за разом выбивала её из рук и ломала пополам, но та восстанавливалась снова и снова.

«Или, может быть, синоби… – Кёко, уйдя в защиту, снова стала размышлять. – Они часто комусо притворяются, ведь под шляпой лица не видно. А притворяясь музыкантом-попрошайкой, шпионить можно почти что без преград. Как бы узнать наверняка… Позволить ему сыграть, возможно? Нет, чересчур опасно, Странник и остальные здесь. А что, если…»

– И чафто она так? – раздался голос Сои, сидящего на низкой ветке древа и пихающего себе под маску рисовую лепёшку. Он явно был любителем поговорить с набитым ртом.

Странник же, вплотную придвинувшийся к разведённому костру, ответил ему, только когда прожевал:

– Каждый девятый день.

– Ого! Кафдый дефятый день махается с дуффами? И не лень ведь!

– Не то чтобы у неё был выбор. Меч её фамильный проклят, она просто извлекает пользу до того, как придёт момент духа прогонять. Тренируется.

– Плохо тренируется. – Соя наконец-то проглотил липнущее к нёбу тесто. – Я ей ночью чуть башку не отрезал.

– Неужели? – спросил Странник небрежно. – А Мио сказала, тебя вырвало от её удара. Слабый желудок, должно быть? – Соя запихнул себе под маску вторую лепёшку, чтобы ответ его прозвучал нечленораздельно. Гнев Кёко же, всколыхнувшийся от слов Сои, немного поутих, пока Странник не повернулся к ней лицом и не рявкнул: – Живее! До сих пор не видел, чтобы ты сделала хоть одну подсечку. Забыла, как это? У тебя осталось две минуты.

Откровенно говоря, Кёко и впрямь забыла. Кто угодно и о чём угодно бы забыл, когда на него смотрит сразу четыре пары глаз. Аояги пыталась оживить гаснущий от холода огонь, ковыряя его палкой, Мио же зевала, растянувшись на пне. Она так привыкла к подобным зрелищам за месяцы их странствий, что те казались ей ужасной скукой. А Странник продолжал Кёко издали изводить – сделай то, сделай это, пока мононоке не набрался сил и не пришлось драться с ним уже вдвоём, – хотя никогда прежде особо внимательным наставником в кэндзюцу не был. Сам же говорил, что сражается интуитивно, и советовал Кёко делать то же самое – оттачивать не силу, а рефлексы. Теперь, однако, он следил за каждым её движением как ястреб и громко цокал языком, если что-то ему не нравилось. В какой-то момент Кёко заплелась в собственных ногах, отнявшихся от тяжёлой ночи, споткнулась и села в сугроб перед призрачным комусо, позволяя уже вставшему на подмогу Страннику вынуть из-за пояса нужный талисман.

– Его имя – Усуги Хандзо, – произнёс кто-то во всеуслышание, но не Странник. – Форма – синоби, выдающий себя за монаха дзэнской школы из Фуки. Первопричина – геноцид всего клана и самоубийство ради искупления грехов. Желание – достичь высшего просветления.

И раньше, чем бумажный офуда с бордовым остроконечным цветком закружился в воздухе, прилип к спине мононоке и отправил его к прошлому хозяину и жертве – туда, откуда он когда-то попал в фамильный меч семьи Хакуро, – непропорциональная фигура в белом одеянии подёрнулась рябью. Сякухати сама раскрошилась в его руках и осыпалась, а голова в шляпе-корзине отделилась от тела и начала падать, но растаяла в воздухе до того, как коснулась земли. Её снесло овальное изогнутое лезвие, которое следом вобрало в себя неупокоенный злой дух – со звоном, со скрипом и натиском, с каким зверь разжимает пасть и проглатывает добычу. Лезвие сверкнуло и запотело, как от горячего дыхания, и Кёко была готова поклясться, что слышит, как напоследок дух зачитывает молитву на чужом языке для чужих богов.

Когда силуэт монаха окончательно растаял и сравнялся с лежащим вокруг снегом, за ним показался Соя. Он ухмыльнулся под своей красной рогатой маской и гордо ударил древком нагинаты о промёрзшую землю.

– Теперь вас сорок здесь. – Он довольно взвесил меч в руке.

«Ага, всё-таки синоби!» – обрадовалась Кёко, а затем, моргнув несколько раз, наконец-то осознала…

– Погоди, что ты сейчас сделал?

– Это синоби, который притворялся комусо для того, чтоб в императорский дворец проникнуть и убить последнего микадо, но во время миссии действительно уверовал, вернулся и почти покончил со всем родом Хандзо. Неужели ты о них не слышала?[70] Отец этого мононоке, Хаттори Хандзо, был первым в истории… – начал рассказывать Соя с высокопарно-надменным видом, отчего Кёко почувствовала себя ещё хуже.

Вскочив со снега, она яростно замотала головой:

– Нет, я не об этом! Я о том, откуда ты об этом знаешь? Вернее, как ты мононоке узнал так быстро? Значит, ты и впрямь оммёдзи?

Соя прижал кулак к острозубому рту маски и прочистил горло. Кёко очень хотелось верить, что для того, чтобы потянуть немного время и выдумать правдоподобное объяснение, ведь считать, что он лжец и водит её за нос, было намного легче, чем признать тот факт, что…

– Я первый ученик твоего учителя, говорил ведь. Вдобавок я необычайно талантлив и впечатляюще умён. Ты вообще когда-нибудь встречала ноппэрапонов? Отсутствие лица мы не только непосильным людям обаянием компенсируем, но ещё и тем, что находится вот тут. – И Соя постучал пальцем по виску. – Любой, кто умеет читать, способен на то же, на что и я, а именно прочесть и выучить «Краткое изложение Департамента божеств о явлениях злых и мистических», что я и сделал ещё в четырнадцать. Это такая книга, в которой записаны истории всех мононоке, когда-либо изгнанных пятью великими домами оммёдзи и зарегистрированными экзорцистами…

– Я прекрасно знаю, что такое «Краткое изложение»! – огрызнулась Кёко, не дослушав. – В этом вся проблема! Это невозможно! Разве перепись не ведётся с самой эпохи Хэйан, то есть уже несколько сотен лет, а потому не насчитывает порядка восьми тысяч страниц? – Соя, облокотившись о свою разложенную нагинату, коротко кивнул. – И разве она не хранится в Департаменте божеств, который в свою очередь находится в столице, прямо на территории Эдо-дзедзе[71], которую охраняют восемь тысяч самураев? – И он кивнул опять, да так спокойно, уверенно и без колебаний, что Кёко окончательно взбесилась: – Ты за дуру меня держишь?!

И, на сей раз действительно немного пораздумав, Соя кивнул снова.

Кёко низко прорычала, будто теперь лисий дух выбрал её своей жертвой и забрался к ней под кожу.

– Кёко, – позвал её Странник как никогда вовремя. – Иди сюда.

Она выдернула из сугроба свой сломанный меч, который сама не заметила, как в порыве злости туда воткнула, и широким шагом направилась к Страннику, но только потому, что отойти сейчас от неприкрыто хихикающего над ней Сои и успокоиться действительно казалось идеей получше, чем продолжать спорить. Снег, потревоженный её сердитой поступью, больше напоминающей пинки, взлетал и поднимался так высоко, что после ложился ей на щёки и таял. Зато жар, приливший к ним, немного остыл, как и она сама.

Но ругаться мысленно, вспоминая все неприличные слова, Кёко от этого не перестала.

«Прочитал он “Краткое изложение Омме-рё”, как же! На территорию замка сёгуна да в Департамент так просто не проникнуть, будь ты хоть четырежды безликим! Но… Если он не прочёл и не выучил весь его наизусть, то откуда же ещё узнал историю синоби? Мононоке-то изгнался. Впервые, кажется, воочию удалось увидеть, как по старинке проводится обряд и как духа заключают в священное оружие… Не упокаивает, как Странник, хотя утверждает, что его ученик. Почему? Ленится? Или Странник отказался его учить так же, как меня? С чего бы? Тот ведь ёкай, ему терять нечего – что лет жизни, что ки в избытке! До чего же завидно!..»

– Сядь, – повторил Странник. Кёко не заметила, что он велел ей сделать это уже трижды и что сама она вот уже целую минуту стоит возле поваленного дерева, на котором тот сидит, и ворчит что-то себе под нос. – Нет, нет! Ещё нет, подожди, – добавил он, когда Кёко уже собиралась начать возмущаться громче и всё Страннику высказать. – Подожди, пока я не доем. Хочу если не почувствовать вкус, то как следует представить его себе. Такую пищу нужно есть со всей самоотдачей, не получить от неё удовольствие – преступление.

Он демонстративно взвесил в руке паровую булочку, раскрашенную в нежно-розовый цвет соком маринованного имбиря, с начинкой из рыбного фарша. Аояги ещё в детстве такие для Кёко лепила, выучившись рецепту у Кагуя-химе, и, по словам Странника, наготовила целую дюжину тогда в хондзине, пока они вдвоём ждали возвращения её и Мио. Сама Кёко ни о чём подобном Аояги не просила – снова, – но это была уже следующая причина для беспокойства, не самая срочная.

– Ты говорил, у тебя до меня не было никого! – Кёко всё-таки не выдержала и начала бурчать. – Учеников, я имею в виду. Я об учениках, да. Хватит так на меня смотреть! Отвечай лучше!

– Он не мой ученик, – вздохнул Странник после продолжительной паузы и потёр чистой, не занятой булочкой рукой висок.

– Он врёт! Я его ученик! – донеслось с другого конца поляны, и маска о́ни с длинными рогами, выглядывающая из-за ещё одной рисовой лепёшки, на мгновение снова сделалась чёрной, позолоченной и лисьей. – Откуда ещё, по-твоему, мне и про короб известно, и про мастерство офуда, и даже про Дикого лиса из Эдзо?

– Тебе известно про Дикого лиса?! – встрепенулась Кёко, и что-то – то, что она предпочла бы не называть ревностью, чтобы не добивать своё самолюбие, – кольнуло её под рёбра, как та заколка синдзо, что до сих пор болталась где-то у неё на затылке, царапая под темечком.

– Ой, да об этом почти все ёкаи знают, – махнул рукой Соя. – Лисий род болтлив: о чём знает один лис, о том знает и тысяча, а уж там и до остальных слух доходит. Это только для людей большой секрет. Ничего интересного, словом. К тому же когда я был его учеником, то мы…

– Я никогда не называл тебя «ученик»! – встрепенулся Странник, чуть не уронив свою булочку на землю. – Всего-навсего показал кое-что, потому что ты несколько месяцев преследовал меня и не оставлял в покое!

– Разве все живые существа поголовно – не важно, люди или же ёкаи – не забывают после расставания с тобой, как именно ты выглядел? – уточнила Кёко растерянно, наклонившись немного вперёд. – Поэтому никто и не способен выследить тебя или найти. А иначе… таких, как Соя, было бы намного больше, полагаю.

– Полагаю, – согласился Странник и бросил на Сою беглый взгляд, значение которого Кёко не смогла прочесть до конца, потому что не знала их историю, но нутром чувствовала, что одним лишь преследованием дело не ограничивается. – Я до сих пор гадаю, как он снова и снова меня находит. Возможно, устойчивость к чарам, развившаяся в силу определённых обстоятельств детства или же воспитания ума. Из-за этого всё повторяется по кругу вот уже который год: он цепляется как репейник, а ты его на себе таскай. Благо что, как репейник, быстро же теряется, если повезёт. Всего мы не дольше месяца-то вместе странствовали…

– Полтора месяца! – закричал снова Соя, на сей раз обиженно. – Для тебя это что, правда ничегошеньки не значило? Ах, какая чёрствость! Чёрствый Дикий лис!

«Ученик, – всё, что вместо их перепалки слышала и повторяла про себя Кёко. – Ученик, ученик».

Сказать, что это набило ей оскомину, значит не сказать ничего. И дело было не столько в зависти или же ревности (кто-то и здесь её опередил!), сколько в том, как красноречиво это характеризовало Сою – и отнюдь не в лучшую сторону. Несомненно, каждый ученик мечтал превзойти своего учителя, но Кёко и помыслить не могла о том, чтобы посметь его заменить. Пускай хоть день, хоть месяц или год, но Странник, так или иначе, разделил с этим ноппэрапоном свои путешествия, а значит, делил еду, кров, знания и опыт, ровно как и с Кёко.

«Он знает про Дикого лиса, – продолжала переваривать она. – Значит, наверняка знает и про Фусу. Знает всё, что знаю теперь я, и… всё равно украл её!»

Короб. Это было даже не воровство – это было предательство. История пяти великих семей знавала множество таких: ученик, пытающийся учителя отравить; ученик, соблазнившей дочь учителя, чтобы стать его преемником; ученик, очернивший имя учителя, приписав ему для того злодеяния, которые совершил сам; и всякое прочее ужасное, бесчеловечное, подлое. Наказания за подобное всегда суровыми были, а там, где провинность граничила с богохульством, как здесь, в «Кратком изложении о преступлениях и бесчинствах», и вовсе могла быть записана смерть.

То, что должен сделать с Соей Странник – нет, Иварасамбе, защищающий свою Фусу, – Кёко было даже представить страшно. Она поёжилась и принялась напряжённо следить за Странником, когда он, отряхнув руки от паровой булочки, медленно поднялся со своего места.

– Вот и всё. Я отдохнул, – торжественно объявил он. – И хорошо поел. И наступило утро. Чувствую себя здоровым и полноценным. Словом, сегодня явно хороший день, так что можно приступать.

– К чему? – спросила Кёко осторожно.

– К воспитанию, – сказал он, затем обошёл костёр, подошёл к Сое, по-детски раскачивающемуся на пне взад-вперёд от скуки, и, занеся руку высоко-высоко, огрел его кулаком по голове.

– Ай, ай! – запричитал тот, с нытьём свалившись с пня. – Больно же!

– Ещё раз возьмёшь мой короб, – сказал Странник ему серьёзно, – и маску носить больше будет не на чем. А теперь кисэру мою в снегу найди, помой и вытри, чтоб через пятнадцать минут на коленях у меня лежала.

Кёко казалось, что за кражу священной реликвии, сотворённой из костей твоей возлюбленной, причитается наказание посильнее, чем тумак, но спорить не стала. Она особо не переживала за Сою – уж точно не после того, как он оставил порез на её щеке, который всё ещё кровил, если сильно сморщиться и потревожить его, – но выдохнула с невольным облегчением. Просто не любила расправы – утешала она себя – и не хотела, чтобы Странник брал на душу ещё одно убийство, пускай и справедливое.

– Понял я, понял! Найду я твою дурацкую курительную трубку! – забормотал Соя и схватился за свою маску зачем-то. Кёко, приглядевшись, только тогда заметила, как Странник сжимает что-то в когтях – не её, но пустой воздух, а вместе с тем будто бы за нити дёргает, к фалангам его пальцев привязанным. И Соя весь корчится, шипит, залазит под деревянную кайму маски большими пальцами, пытаясь ту немного оттянуть назад. Видать, та снова пыталась раздавить ему лицо. – Как ты это делаешь?! Я не вижу у тебя офуда!

– То, что было дано, может быть отнято назад, – произнёс Странник. – Это ещё одно правило моей торговли. Я редко о нём говорю, потому что не приходится, обычно люди очень трепетно обращаются с купленным у меня товаром. Но вот ты своей маской распоряжаешься совсем бездарно…

Кёко, устроившись со своей порцией булочек возле зевающей Мио и неприкрыто подслушивая, снова напряглась. О том, что это Странник подарил ноппэрапону изменчивую маску, она уже догадалась, но об упомянутом правиле тоже не знала – и невольно оттого порадовалась, что не съела те пикули.

«И надо бы носки, вытащенные из него, тоже вернуть, пожалуй. На всякий случай, чтобы без ног не остаться, а то вдруг мы со Странником поссоримся».

Даже сёгун стал бы по сугробам лазать враскорячку и искать курительную трубку, если бы только знал, что четыреста лет назад содеял тот, кому она принадлежала. Так что то, что Соя тут же выполнять указание бросился, Кёко прекрасно понимала – а вот самого Странника, надо признать, нет, не понимала никак. Ещё ночью, когда он только объявился с Аояги под руку и выразил желание разбить на трупах лагерь и лечь спать, Кёко усомнилась, что он в своём уме. Возражать не стала лишь потому, что до ужаса устала, послушно опустилась на расстеленный футон и ещё полчаса слушала, как Странник о чём-то с Соей в полумраке говорит. После этого они оба разошлись, как старые друзья, и всё такими же друзьями негласно до утра стали притворяться. Цукумогами, правда, в короб так и не вернулись, забрались на ветки и сидели там всю ночь, следили за порядком на пару с Мио, которая так сильно переела, что у неё ещё несколько часов бурлило в животе.

«Он больше не дышит тяжело, как при выходе из Киото, – заметила Кёко ещё ночью, когда к лицу спящего Странника через костёр приглядывалась. – И не рычит, и не дрожит, и не смеётся… Пошёл уже девятый после превращения час, а значит…»

«Дикий лис ушёл».

Но Странник, должно быть, всё ещё боролся с его последствиями, когда Аояги привела его сюда, вот и завалился обратно спать при первой же возможности, чтоб восстановиться. Кёко даже представить себе боялась, как он преодолел столь длинный путь, держась только за чей-то подставленный локоть и своё острое отчаяние. Больной, изнеможенный, гонимый сначала прошлым, а потом испугом от того, что, открыв глаза тогда в хондзине, никого, кроме безмолвной сикигами, не обнаружил. Кёко не знала, благодарить ли Аояги, что привела его сюда, или же серчать, что не заставила остаться. Когда они показались на поляне, фиолетовые тени всё ещё лежали под зелёными глазами, а поступь Странника оставалась шаткой. Теперь же первое исчезло, а второе окрепло. Кумадори на лице посветлел, вернулся от чёрного всё же почему-то не к красному, но к лиловому; лихорадочные пятна морковно-алого румянца перестали портить его аристократическую бледность, и в голос больше не прорывался лай. Словом, Странник снова стал собой, «полноценным и здоровым», как он выразился. Будто и не было ничего из того, что Кёко помнила в мельчайших деталях и где-то в сердце тайно лелеяла. Этих мокрых простыней не было, в которые она его укутывала; тяжести мужского веса на спине, когда приходилось тащить его; и хвостов чёрных, ластящихся, с укусами, похожими на метки – «моя госпожа», – что заживали и чесались под одеждой.

Кёко невольно потёрла один из них, на шее под красно-жёлтым воротником, и смущённо отвернулась, потому что, оказывается, Странник уже стоял рядом и сразу то заметил.

– Как ты себя чувствуешь? – спросили они друг у друга одновременно и так же хором ответили: – Вполне сносно.

А потом вместе замолчали и даже не обернулись, когда Соя, ползающий по кругу, радостно откуда-то воскликнул: «Кисэру!.. А, нет, это ветка».

– Точно ли нам не стоит вернуться в хондзин? – робко предложила Кёко. Странник опустился на искривлённый и расколотый напополам пень так, чтобы сидеть к ней, примостившейся рядом, лицом. Пурпурное кимоно его с облачным узором и спиралями вдоль подола, уже сухое, снова чистое и опрятное, шелестело. Знакомый звук и в то же время после всего, что случилось, как будто бы другой – ровно так же ощущался и сам Странник. – Ты и впрямь выглядишь здоровым, но, что бы это ни было, ты всё-таки болел. У тебя жар был, причём сильный, ты буквально полыхал.

– Да, и так нужно было, – ответил Странник. – Жар заразу вытравляет, даже сталь и та закаляется в огне. Чем больше вокруг мороза и снега, тем дольше я… такой. Всё кончилось бы быстрее, если бы ты постоянно меня не остужала.

– Ой.

Кёко уставилась на Странника и снова невольно плечо потёрла вокруг укуса. Сидел он вроде бы здесь, напротив, на расстоянии вытянутой руки, но язык его она до сих пор чувствовала где-то там, у себя на коже. Прохладный, когда он Диким лисом был, и горячий, когда пытался им не быть. Так получается… «Я что же, сама на себя беду накликала?!» Всё заматывала, заматывала его в мокрые полотенца – и делала тем самым хуже. В таком случае покусал он её заслуженно.

– Точно не из-за паучьей лихорадки это с тобой было? – продолжила уточнять Кёко, раз представилась возможность. Видела краешком зрячего глаза, как и Мио слушает их с любопытством, ухом то и дело подёргивает, но, наверное, только для того, чтоб убедиться, что Странник таки не застал их разговор о кошачьем дворце. – Это было из-за того, что ты менял обличье, верно? Или то…

– Цена, – сознался Странник быстрее, чем она ожидала. Период слабости его вроде бы закончился, а вот откровенность каким-то образом осталась. Он только глаза прикрыл, будто любое упоминание об этом поднимало рябь на только-только успокоившейся воде. – Я уплачиваю эту цену каждый раз, когда становлюсь собой. Таково условие. Повезло, что пока их у меня только семь.

– Семь чего?

– Хвостов. Ты что, не успела посчитать? Вот, смотри. – И прежде, чем Кёко успела спохватиться и воскликнуть «Не надо!», он веером раскрыл их у себя за спиной, вдруг вынырнувшие из-под подола его кимоно. Кёко ахнула, гадая, где и как он прятал их до этого. А потом принялась ловить пальцами, пытаясь вместе со Странником унять эту буйную мохнатость, пока он в конце концов не обхватил их двумя руками, как меховой букет. – Быстрее считай. Один, два, три…

– Нет, нет, давай ты больше не будешь делать так! – запричитала Кёко. – Мне одного твоего перевоплощения с лихвой хватило. Убери обратно!

– Всё нормально, это за обращение не считается. Они до сих пор со мной, потому что закалка ещё не завершилась. Считай, остаточное явление, как насморк после затяжной простуды. Скоро они исчезнут. Ну а пока можешь погладить, если хочешь. На ощупь как кошка, только лучше.

Мио ревниво фыркнула на них с пня.

Кёко всё-таки соблазнилась на его предложение. Накренилась к хвостатому вороху с подозрением и насторожённостью, присмотрелась к тому, как кончики хвостов забавно крючатся и виляют, причём каждый сам по себе: один трясётся, словно боится её протянутой руки, другой – тянется навстречу. Своевольные, как хозяин, и с непомерным трудом даже ему подчиняющиеся. А ещё очень, очень пушистые – и вправду как семь пронырливых кошек. Шерстинки торчали во все стороны и странно трещали, когда Кёко проводила по ним рукой. Пальцы тонули в чёрном и бархатном, от удовольствия у неё по плечам даже побежали мурашки. Стало щекотно, когда один из хвостов вырвался из охапки и по лицу её мазанул, по щеке, где застыла ссадина. Он будто пытался стереть запёкшуюся по её краям кровь.

– И они, г-хм, растут у тебя прямо из… – начала Кёко.

– Задницы, – ответил появившийся Соя, хотя спрашивала она совсем не его и вообще-то собиралась использовать слово «копчик». – Он как метёлка. Универсальная. Наверное, незаменимая помощь в домашнем хозяйстве.

– Да, – согласился неожиданно Странник. – Ещё ими можно делать так.

И отвесил одним из хвостов Сое такую пощёчину, что чуть не сбил набекрень его маску. Тот чудом успел её перехватить и, отвернувшись, быстро вернул на место. И всё же Кёко увидела: рот у него – тонкие бледные губы – и вправду есть. Повезло.

А маска, к слову, опять чёрная и лисья с позолотой была, хотя Кёко не помнила, чтобы меняла свой выбор, павший с утра на о́ни. Ей сразу, ещё там, в Симабаре, стоило задуматься, отчего же маска именно эта и никакая иная. Соя не просто пытался на Странника во всём походить – нет, он мечтал сравниться с ним до одержимости.

И Кёко, в отличие от их доброго учителя, не собиралась так просто спускать это ему с рук.

Пока он всячески извинялся перед Странником за потерю кисэру и обещал ему купить новую, Кёко разглядывала его и так и сяк. Буквально: крутила головой, щурилась, пыталась понять, кто же он такой и что представляет собой помимо ноппэрапона.

«Фамильных монов нет, – принялась мысленно отмечать она, будто табличку об очередном мононоке записывала. – Впрочем, не уверена, что они вообще бывают у семейств ёкаев. Но кимоно-то при этом из дорогого плотного шёлка, цвет глубокий чёрный с серебряным орнаментом, но с изнанки – красный с более ярким рисунком. Нет, не хатамото-якко, а суйдзин[72]. Элегантен, но всегда готов к бою – хакама не маркие, льняные и подвязаны возле икр. Цурумаки вдобавок совсем как у меня, только из оленьей кожи. А наручи-котэ почти как у самураев, но укороченные, чтобы пальцам свободно было – самое то для вора».

Словом, наряд Сои таил в деталях своих немало, если разбираться в тканях и повидать множество дорогих одежд, как Кёко в детстве, пока её семья все их не распродала. Вблизи он совершенно не походил на призрака, за которого Кёко приняла его вначале, но и на разбойника, за коего пытался себя выдать, тоже. Да и волосы слишком уж блестящие и длинные, забраны в такую небрежную косу, что издали выглядят распущенными. Коса та лежала у него между лопаток и уходила к пояснице, со свободолюбиво торчащими прядками, часть которых была темнее на пару тонов. Но и то и другое – пепел, как от сгоревшего эбонитового дерева, неестественные для человека даже из самых отдалённых в Идзанами краёв. Такие волосы только по двум причинам у живых существ бывают – или из-за лекарств, как у Шина Такэда, или из-за демонической крови.

То, что она откровенно на него пялится, Кёко даже не скрывала и потому нисколечко не смутилась, когда он демонстративно повернулся к ней и занял героическую позу. Чёрная лисья маска нависла сверху.

– Хочешь, научу? – спросил вдруг он, и Кёко вопросительно приподняла бровь. – Всему, что сам умею. От нашего учителя же не дождёшься. Помнишь тот ошейник, в который я поймал твою кайбё? – И эта кайбё зарычала с пня, давая понять, что даже если Кёко успела каким-то невероятным образом забыть, что случилось прошлой ночью, то она всё ещё прекрасно помнит. – Я его сам смастерил. Несколько дней ушло, но оно того стоит. Это такой же талисман, только долговечный и многоразовый, может служить неделями, а то и месяцами. Зачем использовать бумагу, когда можно, например…

– Хватит! – зыркнул на него исподлобья Странник. Семь хвостов снова делись куда-то, но это сейчас было к лучшему. – Не надо учить Кёко тому, как безбожно растрачивать своё ки на всякую ерунду. У людей оно, в отличие от ёкаев, не бесконечно, и только последний глупец за всякими новшествами и изысками будет гнаться, чтоб превзойти кого-то в ущерб годам отмеренной ему жизни. А теперь, коль добавить тебе нечего, – нечего, я сказал, не открывай рот! – мы уходим.

Походные фуросики, в которые Аояги завернула деревянную коробочку с парой оставшихся булочек, были собраны, перевязаны и заброшены через плечо с такой же немыслимой скоростью, с какой Странник принял решение выдвигаться в путь. Костёр закашлял угольной пылью, изрядно подкопчённые горелые ветви раскрошились в труху под металлическими зубцами гэта, когда Странник наспех топтал тлеющий огонь. Кёко сложила свои вещи и, подпнув еле плетущуюся после сытного ужина Мио, помчалась за ним, уже достаточно далеко ушедшим. Догнала она его не сразу, у закрученного ветром тростника.

– Ивару. – Странник вздрогнул и напрягся в плечах под своим драгоценным и счастливо возвращённым коробом. Знал, что Кёко никогда просто так его по настоящему имени не зовёт, но на сей раз оборачивался как-то неохотно, словно боялся услышать что-то страшное. И, судя по тому, как вытянулось его лицо, услышал: – То, что мне в хондзине рассказал… Про Эдзо и Фусу…

– Мы поговорим об этом позже, хорошо?

«Всё-таки жалеет», – решила с щемящим сердцем Кёко, наблюдая, как Странник отворачивается и ускоряет шаг, оставляя её позади. А ведь спрашивала, точно ли он уверен, что раскрыть ей свои тайны хочет! Как знала, что не надо слушать! Заткнула бы уши, а лучше завязала ему рот.

«Ученица и учитель… Да?»

Кёко со Странником, по мнению большинства (Мио), и без того едва на них походили, так теперь им, похоже, и вовсе придётся перекрикиваться через пропасть, что разверзлась между ними.

– Ах, теперь я понял, – промычал наблюдавший за ними двумя Соя, когда Кёко наивно понадеялась, что он сможет помолчать хотя бы несколько минут. – Так вот почему ты брачные предложения не принимаешь…

Кёко искоса посмотрела, как он нагинату складывает и цепляет на пояс совершенно небрежно и для священного орудия крайне неуважительно. В общем-то, он всё на свете, похоже, неуважительно делал. Даже кисэру и ту, когда в снегу всё-таки чудом откопал, обтёр прямо о свой живот и протянул сморщившемуся Страннику как есть.

– Я не говорила, что не принимаю брачные предложения, – ответила ему Кёко, но едва Соя просиял, добавила: – Но положение своё оцениваю трезво. Быть женой сёгуна, конечно, не претендую, но и до грабителей, убийц и идиотов тоже снисходить пока не готова.

– Запомни свои слова, – отозвался Соя непристойно весело, перепрыгивая через занесённый снегом ситник. – Я тоже их запомню. И однажды процитирую тебе.

Мио, всё ещё поглядывающая на Странника с опаской, решила идти последней и замыкала шествие, снова уменьшившись для большей прыгучести, прыткости и лёгкости и держа отныне рот исправно на замке. Она в кои-то веки стала образцовой кошкой и, кажется, подала Аояги хороший пример, потому что та тоже вновь стала образцовым сикигами и свернулась в нежный розовый лепесточек, когда Кёко сложила указательный палец со средним и тихо просвистела. В рукаве у неё было сейчас куда теплее и надёжнее, чем в зимнем лесу и в этой их новой своеобразой компании, касательно которой у Кёко тоже были некоторые вопросы. Например…

– Ты сказал, что мы уходим. Так почему Соя идёт с нами? – спросила она то, что любой нормальный человек спросил бы ещё давно, примерно ночью. Всё это время она ждала, когда же последует хоть какое-то внятное объяснение, есть ли у Странника какой-то план. Но поняла, что может делать это до посинения – Странник ей, как всегда, ничего не расскажет. – Соя теперь с нами всегда странствовать будет? А если короб твой опять украдёт? А если придушит во сне? А если…

– Слишком много «если», – ответил он ей то, что отвечал всегда в такие моменты. – Мои цукумогами начеку, как и я. – И он кивнул ей на деревья, по которым перелетали с ветки на ветку, садились и снова взлетали зоркие витражные мотыльки. – Да и Соя весьма безобидный. – Кёко возмущённо открыла было рот, но передумала. Наверное, у того, кто выгрыз сердца тысяче людей, и вправду были какие-то свои особые представления о безобидности. – Я знал его ещё ребёнком… В детстве он был шкодлив и избалован. С возрастом изменилось только то, что в росте вымахал. Его отец других детей мужского пола иметь не может, вот Соя и привык с пелёнок думать, что любая его прихоть должна быть немедленно исполнена. Словом, баловень судьбы.

– Что же баловень судьбы забыл в чащобе среди отпетых негодяев? – проворчала Кёко. – Коль сын единственный, то как единственного его и пристало беречь, разве нет?

– Пф-ф, как будто кто-то сможет его удержать, если он чего-то захочет. – Странник улыбнулся так, что над нижней губой показались два острых клыка, и устремил взгляд в сосново-кленовый лес, что ещё вчера казался совершенно путаным и непроходимым, а сейчас сам расступался перед ними. – Да и есть одна поговорка: «Отправь капризное дитя путешествовать». Рано или поздно путешествие ему надоест, и все вздохнут с облегчением.

– То есть ты предлагаешь нам ждать, пока он сам отстанет?

– О, мы опостылеем ему быстрее, чем ты думаешь, – тихо рассмеялся Странник. – Соя никогда преданностью одной компании не отличался.

– Да, – кивнула Кёко, вспоминая распотрошённые трупы, закопанные в снегу у костра. – Я заметила.

– К женщинам это тоже относится.

– Что? Зачем ты мне это говоришь?

– Просто так. – Странник пожал плечами. – Вдруг тебе интересно.

Нет, Кёко не было интересно. Куда сильнее её интересовало, почему Странник кусает внутреннюю сторону щеки и уши его нервно подёргиваются – такое с ним бывало от недовольства. Однако Кёко решила эту тему не развивать. Странной она ей какой-то казалась, даже больше их недавних приключений, и почему-то в желудке всё сжималось.

– Он каким-то образом умудрился разрушить твою печать! – напомнила Кёко, тряхнув головой, и зашептала в острое, ещё дёргающееся ухо, надеясь, что за скрипом снега и шишек под металлическими зубцами их обуви тот, о ком шла речь и кто вежливо держался на семь-восемь шагов позади, по-прежнему их не слышит: – Тогда, в «Бэнтэн». Я говорила, помнишь? Когда ты запечатал весь дом удовольствий, он всё равно сумел выбраться из него. Никто до него подобного не делал, и мы не знаем, как ему это удалось. Как путешествовать с тем, кто умеет подобное? А вдруг…

– Соя. – Странник на ходу развернулся. – Как ты разрушил мою печать в «Бэнтэн»?

Кёко за секунду вспотела так, будто пробежала с десяток ри, и шипя хлестнула Странника по спине своим фуросики.

– А, ты про кусаригама?[73] – Соя резко нагнал их с нагинатой наперевес. Маска снова красная, клыкастая и рогатая – о́ни – выделялась на фоне всего снежного, белого и заиндевелого, как те лужи крови, что они оставили позади. – Я его из твоего же короба вытащил, когда думал, как бы мне из борделя незаметно выбраться и что делать со всеми этими клейкими бумажками. Вернуть?

В чёрном размашистом рукаве сверкнул серебряный наруч, а над ним – привязанный к предплечью маленький серп с осиновой рукоятью, похожий на тот, которым крестьяне собирают по осени просо. Кёко, может, учителя менять и не намеревалась, но невольно все хитрости Сои про себя отмечала и мотала на ус.

«Интересно, сколько у него ещё ножей под одеждой припрятано? И закрепил так надёжно, чтоб самому не порезаться… Хм».

– Нет, оставь себе, только чары мои больше резать не смей, – ответил Странник, как будто ничуть не удивился, что в его коробе, оказывается, и такие вещицы сыскать можно, которые его же чарам могут пойти во вред. – Вот видишь, – обратился он уже к Кёко. – Всё сложное на самом деле просто. И не нужно ничего самостоятельно додумывать за других людей. Так и в жизни: в большинстве случаев достаточно ртом по-человечески спросить.

Будь Кёко пободрее сегодня, то непременно напомнила бы ему о некоторых исключениях, например, что со Странником это «просто спросить» никогда не работало или что он сам очень часто не хотел опрашивать жертв во время расследования мононоке, потому что «польза была сомнительной, а вот путаницы – много». По итогу Кёко, однако, только снова сделала «блуп-блуп» – открыла рот и закрыла обратно – и оглянулась на Сою, всё ещё насторожённо следя, чтобы он не подкрался к ним сзади и не прирезал.

Хотя чем дольше они шли, тем сильнее Кёко самой его убить хотелось.

– Расскажешь, как фамильный меч сломала?

– Нет.

– А откуда ты родом? Не из клана Сасаки, случаем? Слыхал, женщины там боевые… У вас много общего.

– Нет.

– А в городе Хёго ты никогда не была? В том, который портовый, а не в том, что в горах. Да, оба пишутся почти одинаково, горный произносится как Хе-ёго, если знаешь…

– Нет.

– А кальмаров в луковой панировке любишь? Есть в Столице одно славное местечко…

– Нет.

– А давно ты уже ученица нашего учителя?

– Нет, – ответила Кёко быстрее, чем подумала, настолько её покорёжило это «нашего».

– Оно и видно, – гоготнул в свою очередь Соя, донимающий её уже два часа кряду. – Такая ещё неумеха! Тебе же ещё учиться и учиться.

Кёко резко обернулась, но лишь для того, чтобы фыркнуть Сое в лицо – больше она себе сейчас позволить, увы, не могла, да и махать мечом уже устала. Соя, однако, воспользовался её остановкой и быстро нагнал, что и пытался сделать последние полчаса (помимо того, что, очевидно, норовил свести её с ума). Кёко всё это время от него ускользала, ныряла за кусты между деревьями, как маленькая рыба, и пряталась то за большой камень, то за колючую сосну, периодически оттягивая и отпуская ветви, чтобы они как следует хлестнули его по маске.

С ужасом Кёко стала замечать, что лес редеет, а значит, они подбираются к его краю. Где же ей на торговом тракте от Сои спасаться?!

Видимо, придётся прятаться уже за Странника. Вот только даже просто ступая между ними двумя – все они шли друг за другом по цепочке, – она чувствовала себя как между молотом и наковальней. Светские беседы Кёко вести не умела, тем более с мужчинами – о чём и зачем с ними вообще говорить? – но было то, что узнать всё-таки хотелось. Как, например, Соя догадался в талисманы превращать вещи, а не бумагу, и как это правильно делать? А как он Странника встретил и выпросил у него эту причудливую маску, изменчивую, как погода в Идзанами? Коль и впрямь у него учился, то чего же не выучился упокоению – ха, не смог, что ли, не осилил? Откуда он вообще и где нынче живут ёкаи? Одно дело кошачий народ, а другое – рождённый-без-лица, ещё и у таких же безликих родителей! Значит ли это, что ёкаи, прямо как люди, тоже заводят детей?..

Словом, Кёко бы тоже хорошенько Сою помучила, как и он её, если бы только Странник не цокал на неё каждый раз, когда она незаметно отставала и пыталась это сделать. Уши его продолжали подёргиваться, и Кёко невольно вспомнилось, как у Кагуя-химе однажды целый месяц было такое же с веком. Кажется, после того как Сиори принесла ей в постель тигрового ужа, потому что подумала, что это пёстрая ленточка…

«Соя ему нравится или не нравится? Никак не могу понять».

Странник, идущий впереди и прокладывающий им дорогу, остановился резко, отчего Кёко снова испугалась, что мысли её он всё-таки читает. Но Странник ничего про них не сказал – задрал голову, выставил перед собой руку и повернул ладонью вверх…

Кёко, растерянная, по привычке повторила за ним.

– Фу, – мяукнула Мио. – Дождь!

– Ого, – изрек Соя. – Дождь…

– Надо же! – подхватила Кёко. – И вправду дождь. В такое-то время года!

По кончикам пальцев застучали поразительно тёплые мелкие капли. Вовсе не мокрый снег, какой нередко идёт в январе, когда зима собирает вещи и напоследок посылает свои дары. Сугробы всё ещё доставали Страннику до лодыжек, невзирая на высокую платформу гэта. Холод пробирался под ватный слой кимоно и щипался. Точно так же он должен был на лету хватать и превращать в лёд любую воду, но сейчас почему-то проигрывал ей. А пасмурное небо, все эти дни похожее на могильную плиту, которую над головой задвинули, проиграло солнцу. Яркий, искристый свет поджёг лес и объял всё золотым пожаром. Сколько Кёко уже жила и странствовала бок о бок со Странником, но никогда такого диковинного сочетания не видела.

– Гостями будем, – произнёс вдруг он. – Поздно уж разворачиваться, невежливо. Какие-нибудь подарки да вручим. Посмотрите, что у кого ценного с собой есть.

– Ой, у меня при себе где-то как раз была статуэтка из Симабары! Один из популярнейших за океаном символов плодородия, – протянул Соя, шаря по карманам. – Не самый приличный в наших землях, правда, но сегодня весьма уместный.

– А я могу предложить только мокрый комок шерсти, – хмыкнула глумливо Мио. – Скоро как раз один подоспеет. Меня при виде влюблённых всегда тошнит.

– Кто-нибудь объяснит, о чём речь? – спросила Кёко и ойкнула, когда ей в лицо ткнулось что-то. До этого Странник успел повернуться к Сое и сказать:

– Отдели и одолжи ей одну из своих масок. Да, вот эта в самый раз, спасибо.

Холодный фарфор изнутри – мягкая серая шёрстка снаружи. Кошачья. С двумя ушами, торчащими надо лбом, и беленькими разводами там, где маска изгибается вокруг рта, чтобы оставить его открытым. С вырезами для глаз, благо большими, чтобы они целиком в них помещались и почти не мешали видеть. Невесомая, как вторая кожа. Невесть откуда появившаяся маска прижалась к щекам Кёко и легла на них идеально, прилипла сразу же, едва Странник чуть-чуть надавил. Кёко ойкала, пока её ощупывала, и, уже поняв, что к чему – «Ёкаи поблизости?», – резво последовала за ним к каменному фонарю-торо, что как гриб вырос среди полуголых деревьев. Спустя несколько шагов тут и там стали появляться такие же, закутанные в матовый туман, как в парчу. Он не поднимался от земли, как положено, а спускался откуда-то сверху – должно быть, вместе с дождём, который всё капал и капал, но ничуть не холодил, а только рисовал на небе радугу и весело барабанил по круглым шляпкам фонарей, вырезанным из серо-голубого гранита.

Странник один из них, шершавых, ладонью погладил, поскрёб когтистыми пальцами, будто бы почесал, и первым окунулся в тот зернистый рыжеватый свет, который они излучали средь белого дня. Кёко последовала за ним, и белый день вдруг обернулся чернично-фиолетовыми сумерками. Свет смешался с темнотой, холод – с теплом, а снег – с дождём, и не было другого слова, которое бы просилось на ум больше, чем «колдовство».

Дальше, за деревьями, торо перемигивались с бирюзовыми огнями, похожими на ониби[74]. Кёко схватилась обеими руками за Кусанаги-но цуруги, но, посмотрев на Странника, успокоилась, ибо был спокоен он. Спустя ещё несколько шагов огни выплыли из-за неопадающих азалий и оказались самыми обычными бумажными фонарями. Правда, в руках у вереницы весьма необычных существ.

– Пусть цитра и сё, какими бы разными ни были, всегда играют в унисон[75], – добродушно пожелал Странник, почтительно склонив голову перед двумя фигурами – белой и чёрной, – ступающими им навстречу под красным зонтом. Кёко, когда-то тоже побывав такой же фигурой в белом, не могла не узнать это сочетание цветов. А секундой позже она узнала среди развевающихся шлейфов нарядных кимоно – хвосты, среди шествующих за ними гостей – кицунэ и поняла, что они оказались прямо на пути у лисьей свадьбы.

«Ах, так правду говорят про дождь с радугой!»[76]

Если при виде этого леса, превращённого ими в торжественный зал, на ум просилось слово «колдовство», то при виде жениха и невесты – «очаровательно». Нет, даже скорее «изумительно». Огненно-красный мех их хвостов, сплетённых вместе – у каждого по три, – идеально сочетался с нежно-розовыми нитями, которыми была вышита одежда: на спине жениха узор из глициний зачинался, а на спине невесты – заканчивался. Оба кицунэ, и оба сейчас только наполовину люди. С массивными и мягкими лапами, с ногтями и острыми ушами, но миловидными и совсем юными лицами – вчерашние дети. Голову невесты покрывал белоснежный цунокакуси[77] по традициям людей, хотя у обоих глаза были таких цветов, каких у тех и вовсе не встретишь. На шее алела кровь, насквозь ажурные воротнички пропитавшая: там зияли раны от зубов, которые они, несомненно, друг другу наносили, ибо губы у них обоих тоже пылали красным. Укусы – метки – выставлялись напоказ. За молодожёнами шествовали другие лисы – видимо, родня: кто тоже получеловек, как худенькая курносая девочка в светлом одеянии, а кто в естестве своём до самого кончика хвоста, с длинной зубастой пастью, но тоже при наряде. А завершали вереницу совсем-совсем прозрачные существа, настолько, что с клубами тумана можно спутать. Словно лисы со всех концов Идзанами – и живые, и мёртвые – пришли засвидетельствовать новоявленный союз.

Кёко забыла, как дышать, а о том, что надо поклониться, вспомнила, лишь потому что Странник её заставил: схватил пальцами за макушку и вниз с силой надавил. Кёко не разгибалась, пока свадебная процессия безмолвно проплывала мимо – только гости шептали пожелания в свои бирюзовые фонари, – и, придерживая маску, спросила шёпотом у Странника, тоже согнутого пополам:

– Хотя бы здесь нас ведь не будут пытаться убить?

– За что? – как всегда вопросом на вопрос ответил он, покосившись на неё.

– Да просто так. Не то чтобы прежде большинству желающих нужна была какая-то особая причина… Да и недаром ты надел на меня маску.

– Не снимай её, – предупредил он её голосом всё ещё тихим, но напряжённым. – Никогда, пока мы здесь и границу опять не перейдём. Никто не должен знать… – «Что я из мира смертных», – не сказал он вслух, но продолжила мысленно за него Кёко. – Маска скрывает не только лицо, но и твою суть; всё, что тебя тобой делает и что некоторые ёкаи острее кошек чувствуют. С ней ты невидима, без неё – лакомый кусок. Что же насчёт незваных гостей… Ёкаи из селений их всем сердцем любят, если то не люди. Для них мы – повод поживиться. Если подарим что-нибудь, проблем не будет.

– Странник… – позвала Кёко снова.

– Да? – откликнулся мгновенно он.

– Кровью пахнет. Ты чувствуешь?

Железистый, солёный запах просочился под кошачью маску так же незаметно, как они ненароком пробрались на чужую свадьбу, но тут же вытеснил из леса все прочие запахи. Будто не осталось под ногами талого снега, а вокруг – песенных молитв за счастье новобрачных и шелеста неопадающих азалий. Только кровь, кровь, кровь, как и смерть, смерть, смерть. Кёко, выдрессированная, чтобы и то и другое находить, позже корила себя, что должна была учуять раньше. Впрочем, там, где мононоке нежданно-негаданно появляются, редко бывает по-другому. Даже они, оммёдзи, на сей раз, к своему стыду, ничем не помогли. И визг невесты, от испуга обернувшейся лисой, поднял с деревьев птиц, когда жених рухнул на неё без головы.

Та отделилась от тела с противным «чавк!» и, остроухая, с остекленевшими яркими глазами, подпрыгивая, покатилась между гостей. То, что возвышалось над ним и от чего все прочие кицунэ тут же с визгом отхлынули, невозможно было отнести ни к человеку, ни к зверю: тело мужское в пурпурном сокутае, подхваченном шёлковым шнуром с пушистой белой кистью, а морда – лисья, но не такая, как у тех, кто от него бежал, а мёртвая, неживая. Отрезанная и пришитая. Стежки под ушами, присоединяющие к лицу тёмно-рыжую морду, были такими безобразными, будто их затягивали наспех. Но ещё хуже были хвосты – не из меха, а из мясистой плоти – и руки, вернее, пришитые вместо них непропорциональные лисьи лапы с толстыми жилами. А там, откуда должны были начинаться ноги, начинались ещё одни лапы, тоже пришитые, тоже животные. Это позволило бы существу – мононоке – настичь разбегающихся гостей в два счёта, но он не проявлял к ним никакого внимания. Всё, что его интересовало, – это распластанный на земле обезглавленный жених. Словно тому было мало, мононоке одним взмахом пробил трупу грудную клетку и погрузился внутрь так глубоко, что весь лес услышал треск сломанных костей.

Кёко подурнело от воспоминаний – «Снова кровавая свадьба, снова кровавая свадьба, злой дух, убивающий новобрачных!», – и пока она стояла там, пытаясь из них вырваться, Странник уже шагнул вперёд. Остановился, правда, очень скоро, закашлялся и прижал рукав к носу, как если бы смрад мононоке вынести не мог. Затем быстро подвернул его и, что-то пряча, бросил короб на землю. От удара крышка распахнулась сама, Странник запустил туда руку…

И вытащил – пустую. Талисманов не было.

– Соя!

То, что это скорее ругательство, чем призыв действовать, Соя определённо не понял, зато благодаря тому и не мешкал. Кажется, недаром так кичился тем, что был у Странника учеником. При виде его оружия, уже закалённого изгнаниями – не поломанного, в отличие от меча Кёко, который она рефлекторно выставила перед собой, – злой полузвериный дух дёрнулся, вытянул лапу из грудины жениха, что-то оттуда вырвав, и исчез. Соя, несмотря на свою очевидную страсть к сражениям, вздохнул с облегчением. Именно это им сейчас было нужно – и только это они как оммёдзи сейчас сделать и могли. Прогнать, чтобы защитить.

Кровь, однако, продолжала течь, топя снег и упавшие в него фонари. Соя навис над обезглавленным выпотрошенным телом, а затем вдруг повалился навзничь рядом. То, что приземлилось на него откуда-то сверху, бросилось из сумрачного неба и сияния лисьего дождя, Кёко поначалу не разглядела и приняла за большую птицу, но, прищурившись, поняла – ошиблась. Наполовину. Размашистые чёрно-белые крылья подняли и развеяли вокруг себя туман. Три сильных взмаха – и Кёко, Странника и остальных на три кэна откинуло назад. Чешуйки на четырёхпалых лапах сверкнули, как металл, и птичьи когти у Сои на груди пригвоздили его к земле.

– Назовись! Кто вздумал беспорядки в моей деревне учинять? – пророкотал глубокий низкий голос из-за ощетиненных перьев, а затем крылья взмахнули ещё раз, и то, что казалось их продолжением, отделилось и стало озирающейся по сторонам человеческой головой, а часть перьев – обрамляющими её белоснежными волосами. – Ох нет… Нет!

Невеста осталась огненно-красной лисой и прошмыгнула под раскрытыми журавлиными крыльями, чтобы склониться над телом своего возлюбленного. Заскулила, заплакала, отчаянно пытаясь сплести свои три хвоста с его, неподвижными и посеревшими. Капающий с неба дождь перестал быть тёплым и стал ледяным – свадьба превратилась в похороны, а радость – в горе. Свет бесчисленных торо, разбросанных вокруг, угас, но туман не рассеялся, а ясный день не вернулся – и Кёко вместе со схватившим её за локоть Странником очутилась в темноте, пропитанной запахом лисьей крови и освещённой множеством горящих глаз. Кицунэ и другие появившиеся ёкаи обступили их со всех сторон.