Чего только не доводилось Кёко делать с тех пор, как она стала ученицей великого Странника: и мужскими деревянными стержнями на площади торговала, и с кошкой дралась, как со львом, и попала в услужение великой киотской куртизанки, прожив почти неделю в борделе… Не было в её списке только «Искать затемно преступника в зимнем лесу на пару с детской игрушкой», но сегодня прибавилось и это. Ах, до чего же разносторонним оммёдзи станет однажды Кёко!

Если, конечно, выживет.

Может, воспаление лёгких ей страшно и не было, но холод от этого более сносным и приятным не становился. Ветер остервенело щипал её за щёки, будто ему не нравилось, что те слишком бледные, всё пытался сделать их румянее, и даже офуда, которыми Кёко обклеивалась – «Внутренний очаг» и «Сохранение», – в такую погоду толком не помогали. Оттого, что Кёко тревожно кусала губы, когда размышляла об исчезновении Мио, те быстро покрылись сухой болезненной коркой. Из носа текло ручьём, сколько бы Кёко в шарф ни укутывалась. По крайней мере, ноги были в тепле: затея Странника купить хорошие цурумаки вовсе не оказалась бессмысленной. По-настоящему снежные зимы в Идзанами выдавались редко, но всё же случались, а эта оказалась как раз из таких. В сапожках из тонкой кроличьей кожи, обитых снаружи кроличьим же мехом, а изнутри – льняной тканью, по сугробам было легко перебираться. Кёко даже не проваливалась, когда с одной кучи снега на другую перескакивала, светя перед собой приклеенным к ладони талисманом.

«Зажгись. Пылай. Путь освещай», – повторяла заклинание Кёко, меняя заткнутые за пояс талисманы каждые десять минут, когда использованный офуда сгорал и разлетался пеплом. Благодаря им от её рук исходил искристый жёлтый свет, как от пламени свечи, и если Кёко поднимала ладонь повыше, то создавалось ощущение, что ночь закончилась и снова наступило утро.

Без этого в лесу темно было, хоть выколи Кёко себе последний зрячий глаз. Сидящий у неё на плече цукумогами задавал направление треснувшим крылом и тоже как мог подсвечивал дорогу, отражая звёздное сияние. Крутился, когда надо было повернуть направо или налево, и тогда Кёко послушно поворачивала за ним, огибала закованные в лёд деревья, стараясь не спотыкаться об их вздымающиеся изогнутые корни, и мысленно считала примерное количество шагов, чтобы понимать, как далеко они уже ушли от хондзина.

На четырёхтысячном шаге Кёко поняла, что продвинулась значительно дальше, чем ожидала.

– Думаешь, Мио в беде? – спросила Кёко у цукумогами так, будто он мог ответить, и подожгла очередной бумажный талисман, на лицевой стороне которого пересекались иероглифы «Пламя» и «Озарение», образуя сигил, действительно напоминающий квадратный андон. – Она обычно шустрая и точная, какой подобает быть хорошей портнихе. Сказала мне ждать три часа, но прошло уже пять… И ещё час мы с тобой идём. Как же далеко убежал воришка? Может, ей попросту не удаётся его нагнать? Хм…

Кёко не сдержалась и оглянулась, хотя пообещала себе этого не делать. Конечно, никаких огней хондзина или города позади не ждало – оттуда на неё воззрился только дремучий, звенящий от мороза лес. Он обступал её со всех сторон, как разбойничая шайка, – ещё немного, и загонит в угол. Где-то вдалеке, со стороны гор, протяжно выли хондосские волки, которых, как читала Кёко в газетах, прозвали «людоедами» и которых уже двести лет не удавалось истребить, настолько могучими те были. Молясь всем известным богам, чтобы о ней тоже в следующем выпуске газет не написали, Кёко продолжила идти, безжалостно задушив желание повернуть назад.

– Сколько ещё? – спросила Кёко, покосившись на цукумогами. Даже его витражные крылья с узором, складывающимся в человеческое лицо, запотевали и зябко дрожали. Он зазвенел монотонно, ровно так же, как звенел в ответ на каждый её вопрос, и на сей раз указал крылом не вперёд, а вниз.

На снегу показались отпечатки кошачьих лап, а рядом – следы человеческие.

– Слыхал, как старуха та визжала? «Моя тележка, моя тележка!» Клянусь, ей эта рухлядь дороже сына. Пускай валяется с пробитой головой, страшнее ведь, что её капуста по склону катится!

– Люд и впрямь нынче чудной пошёл. Но главное, что не нищий. Заметили, как много богатеев развелось? Процветает-то Идзанами при нашем славном сёгуне! Дайте, боги, ему долгих лет жизни! Хоть он и пытается всячески нас изжить.

– Да куда ему! Подумаешь, пару новых законов придумает или посадит в префектуры новых даймё. Таким большим птицам рыбы на глубине не видать. Занырнём куда-нибудь ненадолго и переждём, коль волны и вправду поднимутся… Главное, чтобы всегда было кого ограбить.

– Выпьем же за это! Ха-ха!

«Лгунья! Или же просто слепая дура!» – вспыхнула Кёко невольно, вспоминая слова хозяйки хондзина: «Один путешествует, один-одинёшенек!»

Вот только отнюдь не один голос услышала Кёко, едва успела переступить через следы и протиснуться между растущими впереди соснами, а сразу целое множество. И все как на подбор: хриплые, грубые, пропитые. Мужские. Кёко нашла своего преступника, а вместе с ним, похоже, и его друзей.

Всего их было десять.

Столько Кёко, по крайней мере, насчитала голосов, притаившись за кустами. Пушистый снег и мягкие сапожки из кроличьей кожи скрадывали её шаги, а темнота – силуэт, но даже один сухой надломанный сучок, затесавшийся под ногой, легко мог её выдать. Пытаясь придумать что-нибудь получше, вместо того чтобы так рисковать, Кёко задрала голову и увидала пятнистую сову, глазеющую на неё с ветки жёлтыми глазами. Кёко расценила это как приглашение – и отличную идею. Из-за зарослей ежевики, колючих и занесённых снегом, всё равно толком было ничего не разглядеть, кроме разве что длинных горбатых теней с огненными языками костра. Зато с верхушки дерева, на которую Кёко забралась за считаные секунды, ухватившись за ветку и потеснив сову, вид открывался дивный – сразу на всю поляну.

Сапожки пришлось оставить в снегу, утеплённую зимнюю накидку – тоже, чтобы не зацепилась и не порвалась. Кёко карабкалась медленно и осторожно, вонзала ногти в заиндевевшую кору, чтобы не соскользнуть, и старалась не издавать ни звука. Сосновые иголки кололись сквозь кимоно, но зато прекрасно прятали. Она притаилась там, на ветке, опустившись на неё животом и вытянувшись, как слишком большая снежная кошка, и незаметно свесила голову, наблюдая.

«Ох, и вправду десять!»

И сидят все возле огня: кто на брёвнах, кто на расстеленных циновках, сбившись в кровожадную, пьяную и гогочущую стаю.

Кимоно у всех многослойные и пёстрые, несочетаемых цветов и фасонов, с выцветшими узорами, с монами домов, которых и вовсе давно не существует – вымерли, обеднели или растворились в домах чужих. Сложенные на коленях катаны в половину раза длиннее вместо положенного, похожие на копья, а причёски странные и дикие: выбритые лбы, петли волос, закрученные над плечами, пучки, у некоторых сразу по четыре на один затылок… Но куда диковиннее были лица, вернее, морды – сплошь звериные! Кёко заметила осла с огромной железной серьгой в ухе, рядом с ним – чешуйчатого крокодила… Напротив, ковыряя тростинкой в зубах под маской, сидел толстенный тигр, а струны бивы пытал худощавый кашляющий енот. Может, Кёко и не так уж много ёкаев за свою жизнь видела, но зато много видела людей, которые были и того хуже. Потому она даже в темноте легко различила их. Никакие то были не демоны, а лишь те, кто им уподоблялся, как пытался уподобиться самураям давно исключённый из их числа ронин.

Это были плачевно известные хатамото-якко в животных масках.

Кёко свесилась с ветки ещё чуть ниже и наконец нашла среди них того, ради кого сюда пришла: чёрный лис с острыми стреловидными ушами сидел под сенью деревьев на высоком пне и забивал табаком кисэру. В своём белом хаори он почти сливался со снегом, но сними он его, то в чёрном кимоно слился бы с ночью. Незаметный, проворный как раз потому, что ловко умудрялся сочетать в одежде и то и другое. Кёко бы похвалила его смекалку, если бы так сильно не злилась.

«Кисэру… Это же кисэру Странника!»

Лакированная трубка с костяным мундштуком, источавшая знакомый горько-травяной запах и молочно-белый дым, вьющийся колечками.

Чёрный лис – вернее, разбойник в его маске – сделал затяжку, цокнул языком, пробуя на вкус, а затем поперхнулся, крякнул и швырнул кисэру в сугроб.

– Фу, ну и мерзость! Надеюсь, тут есть что-то повкуснее.

«Короб Странника!»

Не иначе как именно в него так абсолютно безнравственно и небрежно разбойник запустил свою руку по локоть, отодвинув крышку с того, что Кёко в темноте поначалу приняла за ещё один пень.

– Эй, а там чего покрепче в этой коробочке нет? – спросил у него тигр, икая после глотка из пузатой фляги, которой с ним поделился друг-енот, наконец-то оставивший биву в покое. – У нас тут уже заканчивается. – И он красноречиво потряс в воздухе флягой, на дне которой, по-видимому, булькали последние капли. – Мы без доброго саке замёрзнем к утру, а бежать среди ночи – это ты удумал! Сам-то наверняка напарился, отогрелся в том хондзине, ишь, Странник великий!

– Вам тоже отогреться ничего не мешало. Я предупреждал, что выдвигаться поздно будем, – ответил разбойник-лис. – Просто кому-то было интереснее купеческих дочерей на тракте ловить.

– Зато мы повеселились и поживились как следует. – Тигр поиграл золотыми перстнями на пальцах, которые на них едва налезали. – А ты только коробку у какого-то торговца надыбал. Так и собираешься с ней таскаться? Вытащи нужное да брось, иначе она сильно замедлит тебя в пути, а значит, и нас тоже.

– Кстати, о «нас»… – Лис проговорил это почти по слогам, облокотился о короб локтем и вскинул маску на свет, будто намеренно позволил Кёко хорошенько рассмотреть его, остроносого и покрытого такой же позолотой, как на хаори. – Я не планировал долгосрочных знакомств. Мне понравилось наше времяпрепровождение в Киото, но не более того. Спасибо, что составили компанию и помогли разжиться вот этим, – он похлопал ладонью по уголку короба, окованному металлом, – но, как я и говорил, дальше у меня своя дорога.

Несколько хатамото-якко переглянулись.

– Вообще-то ты ничего нам до этого не говорил.

– Ой, запамятовал, видимо. Ну, тогда, значит, говорю сейчас: следующим у меня по плану идет…

Дзинь-дзинь!

Кёко рефлекторно вскинула одну руку к плечу, чуть не свалившись с ветки, и зажала тоненькие крылышки цукумогами между пальцами, глядя на него, посмевшего их выдать, с ужасом и укоризной. Пока до неё не дошло… Звон был один в один такой же, но издавал его не он. Цукумогами остался недвижим и смотрел нарисованным лицом на Кёко так же удивлённо, как она на него.

А из приоткрытого лисом-разбойником короба выпорхнули другие кайдзю один за другим – и снова «дзинь-дзинь, дзинь-дзинь!». С полупрозрачными стеклянными крылышками, будто собранными из дутой мозаики, с такими же кукольно-нелепыми лицами, образованными из узоров на них, и угловатыми крыльями разных форм и оттенков. Двадцать три сикигами Странника закружили над костром, неистово звеня и закручивая спираль из дыма и снега. Только надломанный двадцать четвёртый, провожатый Кёко, не шумел и не присоединился к ним, а вместе с ней наблюдал из-за веера сосновых иголок, как разбойники подскочили со своих мест и, подпрыгивая, принялись их ловить.

– Что это ещё за фокусы?! Откуда так много? Что они делают?

– Я сейчас оглохну! Пусть заткнутся!

– Это какое-то колдовство?..

– Ты же сказал, что украл короб у обычного торговца! – Разбойник, носивший маску бурого медведя, встал и навис над лисом, молча глядящим вверх на безудержную пляску цукумогами у них над головами. – Ах, делиться добычей не захотел?! Решил использовать нас и под шумок стащить настоящую волшебную реликвию! А ну…

– Во-первых, – перебил его лис и, встав, тоже оказался необычайно высок ростом, почти с разбойника-медведя. Кёко, понимающая, что происходит с цукумогами, не больше, чем хатамото-якко, получше спряталась за иголки. – Всю основную работу сделал я. Вы только и горазды, что спаивать стражу и на сплетни негодные их отвлекать, благо что это умение пригодилось. А во-вторых… Не хочешь сначала унять этих причудливых созданий, прежде чем затевать разборки? Хондосские волки сбегаются на шум.

– Что, если с ними это зверюга делает? – предположил другой, в маске буйвола и соломенных, подбитых мехом башмаках, который сильнее всех от упоминания хондосских волков поёжился, почти как Кёко. – Своих тем самым кличет. Нужно её пнуть хорошенько, чтоб перестала!

«Мио!»

Ещё до того, как её заметить, Кёко поняла, что речь о ней – кто ещё может быть зверюгой, которую нужно пнуть? На пальцах обеих рук не сосчитать тех раз, когда ей хотелось сделать то же самое, но сердце всё равно едва выдержало заходящийся кошачий вопль, когда один из разбойников подобрал с земли камень, с размаху швырнул его через огонь и, судя по всему, попал точно в цель.

Там, в маслянистой тени, зажглись два огня – цитриново-жёлтый и сапфирово-голубой, – и тень эта оформилась в крупную, где-то с собаку размером, вздыбленную кошку. Кровь текла у неё по виску; из пасти собираясь, капала и пенилась слюна. Она метнулась в ту сторону, откуда камень прилетел, пересекла снежно-песочную кромку и, оказавшись в свете костра, прыгнула… А затем повалилась навзничь. Ошейник сжался вокруг шеи и дёрнул кошку назад, хотя не был ни к чему не привязан. Пережимал, видимо, так, что она ни говорить не могла, ни мяукать: беззвучно открывала пасть и закрывала её обратно, щёлкая зубами.

Хатамото-якко рассмеялись.

– Безмозглая тварь, – выплюнул кто-то. – Всё продолжает пытаться.

Но в том, чтобы пытаться, и впрямь не было смысла: мало того, что Кёко ошейники из дерева ещё никогда не видела, так она не сталкивалась и с тем, чтобы они так в темноте светились. Дедушка говорил, что большинство сигилов, которые оммёдзи для своих офуда использовали, были придуманы вовсе не ими, а самой Идзанами. Она перечислила их, когда пела во время сотворения мира, чтобы боль от родов утихла, и так появилась Песнь Идзанами – священные тексты. Всего пятьдесят заклинаний, которые образовали алфавит, когда каждый сигил разделили ещё на десять, а те десять – на сотню. Как сочетания разных иероглифов порождали разные слова или звуки, так первые оммёдзи стали сплетать их в новые амулеты и заклятия: целительные и защитные, разрушающие и созидающие, а иногда и губительные – такие, каких и сама Идзанами не знала.

Именно к последним, должно быть, относилось то, что пульсировало в ночи красным светом прямо у Мио под горлом: «Сдерживание», «Защита» и извращающий и то и другое иероглиф «Боль». Разбойник-лис довольно ухмылялся – сразу стало ясно, чьих рук работа. После того как он печати Странника вокруг «Бэнтэн» вспорол, Кёко в его мастерстве даже не сомневалась. Скорее, её поражало другое: как он вообще сумел этот ошейник на Мио нацепить? Ещё и до того, как она обнажит свою сущность кайбё и сожрёт его живьём.

«Ловкий, – подытожила Кёко, прищурившись. – И наверняка очень хитрый. Нужно быть осторожной».

– Да хорош! У меня от этого звона уже голова трещит. Заткнитесь!

Здоровяк в маске буйвола размял шею и взялся за топор, которым хатамото-якко, видимо, брёвна для костра кололи и который потому валялся среди щепок. Он взвесил его в мозолистой руке, пробормотал что-то о перчатках из кошачьей кожи и повернулся к Мио…

– Кошка здесь ни при чём, – остановил его разбойник-лис и задвинул короб. Оттуда уже повылетали все цукумогами до последнего и рассредоточились по поляне – на пнях, походных мешках и ветках, отчего звон стоял такой, будто ты сунул голову в храмовый колокол и изнутри по нему ударил. – Они сами это делают, потому что они живые.

– Живые?.. Сами?.. Но зачем?

– Почуяли кого-то и зовут. Похоже, у нас гость. Найдите.

И хатамото-якко, схватившись за свои катаны, принялись рыскать за деревьями и кустами по разным сторонам.

«Благослови тебя и твою охоту все лесные ками, дивная сова», – подумала Кёко, глядя на вылупившуюся на неё птицу, которая, будто прочитав её мысли, угукнула и тем самым ещё больше заглушила звук, с которым Кёко соскользнула к краю ветки, чтобы перебраться на другую. Звона, впрочем, и так с лихвой хватало, никто за ним даже не услышал, как Кёко почти сорвалась и невольно ахнула, когда нога её, замёрзшая, соскользнула с такой же промёрзлой и скользкой коры.

«Так вот зачем они шумят!»

Кёко глянула вниз и убедилась в этом, заметив, как один цукумогами шустро влево сдвинулся, прямо на сугроб, над которым она висела, чтобы звон его – нечто среднее между стрекотом кузнечиков и бряцаньем детских бубенцов – скрадывал те звуки, которые издавала Кёко.

«Они знают, что я здесь. Они хотят домой… И я хочу».

«Забрать короб. Освободить Мио. Вернуть Фусу и сикигами их законному хозяину».

Гадая, как ей со всем управиться, да так, чтобы не свалиться на голову никому из этих ряженых мужланов и остаться невидимой и невредимой, Кёко продолжила делать то, что, пожалуй, умела даже лучше, чем быть оммёдзи, – она взбиралась и карабкалась. Прыгала с дерева на дерево, с сосны на клён, затем обратно… Один разбойник рубанул длинной катаной по кусту ежевики – именно тому, за которым Кёко действительно сидела пять минут назад, – и засвистел громко.

– Следы! Тут и вправду следы человеческих ног. Кажется, босых. О, сапожки! Дорогие сапожки, парни!

А вот без сапожек остаться было очень обидно. Кёко тихо ругнулась и, сопровождаемая «Он не мог далеко уйти!» и «Сейчас найдём, не спрячешься!», прыгнула опять.

И повисла прямо над стоящим у пня лакированным коробом.

На вдохе мороз царапал горло и лёгкие, а на выдохе заставлял их сжиматься и гореть. Кёко заставляла себя дышать через силу, помня, как Ёримаса, а потом и Странник во время сражения с мононоке учили её держать меч. Она никогда не думала, что эти уроки пригодятся ей, когда она будет лазать по деревьям: «Держи баланс. Дыши, чтобы не начать задыхаться в самый неподходящий момент и не упасть. На вдохе тянись вниз, на выдохе поднимайся…»

Выдох.

Кёко убедилась, что поблизости никого нет, и обхватила ногами ветку, а руки опустила – и повисла вниз головой. Хатамото-якко разбрелись по поляне, и даже лис-разбойник – тот наглец, посмевший выдать себя за Странника, – ушёл на поиски. Их силуэты и фигуры, снующие за кустами и между деревьями, пожирала ночь. Сторожить пожитки оставили лишь одного – енота с бивой вместо меча, но тот стоял спиной и тревожно всматривался в темноту, из которой доносились возгласы: «Нет, не здесь. А ну-ка, покажись!» Короб стоял подозрительно беззащитный, но у Кёко было время лишь на что-то одно – либо думать об этом, либо этим воспользоваться.

Вдох.

Она слегка раскачалась, чтобы достать до двух тканевых ремешков, и продела руку в один так же, как делал Странник, чтобы забросить короб себе за плечо. Его Кёко ни разу в жизни в руках не держала и даже не порывалась взять, уж больно громоздким он выглядел, умещающий в себя все людские желания в мире. На поверку короб, однако, оказался лишь немного тяжелее ведра с водой, какое Кёко таскала Такао-даю для умывания, и поэтому с небольшим трудом, но поддался.

Кёко приготовилась снова выдохнуть.

– Нашёл.

Мио, на которую Кёко как могла старалась не обращать внимания, чтобы не отвлекаться, всё же выдавила из себя протяжный звук, и в нём Кёко услышала своё имя. Когда она потянула короб за ремешок, кто-то потянул её саму за рукав. И, повернув голову, Кёко так и осталась висеть на дереве вверх тормашками, обомлев от того, как близко к её лицу оказалась чёрная маска с позолотой и кольцами в острых длинных ушах.

Ничего за ней не было видно в такой темноте, даже глаз в узких прорезях, но Кёко кожей чувствовала, что разбойник-лис улыбается. Кёко бы тоже улыбалась на его месте. Должно быть, это было потешно – наблюдать, как она с коробом возится, тягает его и немного кряхтит, потому что одно дело подняться обратно на ветку одной, а другое дело – с ношей. Потому разбойник-лис и не торопился её с ветки срывать, держал крепко, сцепив пальцы на рукаве так, что у Кёко не было иного способа выбраться, кроме как порвать своё кимоно. Или позволить себе упасть.

Она выбрала второй вариант. Резко разжала ноги, плотно обвитые вокруг ветки, и полетела вниз, прямо разбойнику на голову. Однако тот вовремя отступил и вместе с тем вынужденно разжал пальцы. Кёко приземлилась на короб, все ещё вниз головой, и, стоя на руках на его крышке – всё же не пропали впустую её тренировки, – опустила нижнюю половину тела, а затем ударила босыми ногами разбойника в грудь.

Тот отшатнулся, почти упал, а Кёко оттолкнулась и перелетела через короб, утягивая его за собой, потому что пальцы под ремешок всё же чудом протиснулись. Краем короба Кёко прочертила по снегу длинную линию, пока не очутилась на другой стороне костра. Ловко перевернулась, перескочила на колени и встала, но тут же присела опять. Хатамото-якко уже столпились вокруг, сомкнули кольцо, обступив её ровно так, чтобы нигде не оставить зазоров. Даже к Мио, оставшейся на той стороне и беспокойно выглядывающей из свечения своего ошейника, теперь было не подобраться. Остались только Кёко, цукумогами на ветках, разом замолкшие, и короб, который Кёко прислонила к дереву и загородила спиной.

Не отдаст. Не дастся сама. Коль иначе нельзя, то будет сражаться, и пускай руки трясутся под рукавами вновь промокшего кимоно – главное, не выронить меч.

За ним Кёко не глядя уже потянулась, вслепую нащупав крепление в крышке короба и сдвинув её. Рука нырнула по локоть в бархатистую, приветливо тёплую тьму, лизнувшую её вдоль запястья. Кёко нащупала стенки из мягкой ткани, но внутри, на глубине, ничего – даже дна. Занервничала немного, судорожно перебирая пальцами, рисуя в воображении свой фамильный клинок Кусанаги-но цуруги. Тёмно-красная обмотка со вставками калёного железа, гарда в виде змея, летящего через цветочное поле, и лезвие, что разбито на пять осколков в ножнах…

Наконец-то подушечки пальцев обжёг холодный металл, Кёко ухватилась за него и вытащила меч из короба. Вот только не тот.

– Ого! – Среди разбойников прошёлся восхищённый шепоток. – Какой красивый меч! Я тоже такой хочу!

– Ха, теперь понятно, чего наш Странник за этим коробом от самого Эдо гнался.

Тоцука-но цуруги – «Меч, рубящий небесные крылья» – ничем от Кусанаги-но цуруги, своего близнеца, по весу и внешнему виду почти не отличался, но в тот момент показался Кёко куда красивее. Мало того что он был целым в отличие от Кусанаги, а значит, им можно было полноценно сражаться, он вдобавок сохранил свою рукоять, обтянутую кожей ската сине-голубых тонов со вставками золота. Трижды за время их странствий Кёко просила Странника достать Тоцука-но цуруги и показать ей во плоти, вблизи, и трижды же он ей отказывал, утверждая, что не может просто взять и вытащить его, когда ему того хочется, – это возможно, лишь когда ему нужно. Потому даже сейчас, в кругу разбойников, Кёко мельком, но залюбовалась его гардой – змей, что летел через грозовые облака и молнии. Достаточно было просто взяться за этот меч обеими руками, чтобы испытать прилив сил и веры в себя, ведь владели им когда-либо только оммёдзи, такие же легендарные, как Странник, – значит, и Кёко хоть на треть, но такая же.

«Так вот на что способны заговорённые бренные кости Фусы в коробе… Не просто исполнять желания, а решать, как будет лучше».

Кёко посмотрела на короб с благодарностью, задвинула крышку и обнажила меч. Тот выскочил из ножен с характерным лязгом, блеснул таким же голубоватым светом, каким была его обмотка, и явил себя – одно из легендарных орудий богини-матери.

– Разрежь небесные крылья, – шепнула Кёко и улыбнулась невольно своему отражению в плоской стороне лезвия. Ох, как же она мечтала это сказать!

– Она что, синдзо? – донеслось из кольца хатамото-якко. – Клянусь, я в Симабаре такой макияж и причёску у ученицы одной таю видел! Да и лицо похоже…

– А ты, смотрю, знаток бордельных девок, – хохотнул другой.

– Эй, девчонка! – окликнул её разбойник в маске не то нутрии, не то выдры, в накидке из такой же ворсистой, скомканной коричневой шерсти. – Ты, может, и прыткая букашка, но ты правда считаешь, что сможешь с этой зубочисткой завалить десятерых взрослых мужчин?

– Я не вижу здесь мужчин, – отозвалась Кёко, занимая стойку и выставляя меч перед собой. – Я вижу только трусов в звериных масках.

Разбойники весело загоготали. Кёко бы ничуть не приукрасила, если бы сказала, что у неё давно желудок завязался узлом от страха, подбросив к горлу обжигающую кислую желчь. Но как не сносит она головы в случае, если проиграет, так не сможет носить и фамилии Хакуро, если хотя бы не попытается. В конце концов, что такое десять подвыпивших, замёрзших и обрюзгших выходцев из некогда самурайских кланов с их затупленными мечами, когда на счету Кёко уже с десяток мононоке? И всё же, как бы ей ни хотелось быть исключительно оммёдзи, сложно было забыть, что она ещё и женщина. Подтянуться сто раз, перепрыгивая с крыши на крышу, – легко. Разломать бамбук пополам об колено – тоже. Но, едва доставая в росте большинству разбойников до плеча, Кёко порядком сомневалась, что и правда сможет физически их одолеть. Мио прыгала на месте за их спинами, ошейник вокруг её шеи под кремовым мехом горел, не позволяя ни отойти от заросшей мхом сосны, ни увеличиться в размерах. Кёко все думала, как же сломать его… Даже не будь у неё совести, чтобы убежать отсюда без Мио, далеко с коробом наперевес она всё равно не уйдёт.

Кёко повернулась так, чтобы охватить зрячим глазом всю поляну и всех разбойников, заполонивших её, и не сдвинулась с места, когда один, в маске медведя, с заброшенной на плечо о-катаной[65] вышел вперёд.

«Пусть атакует первым, я смогу подстроиться и увернусь, а потом ринусь к Мио», – решила Кёко, взглядом быстро наметив себе маршрут между громоздкими мужскими телами, и приготовилась, пригнулась ниже… Однако вместо того, чтобы напасть, разбойник в маске медведя вдруг воткнул свою о-катану в сугроб.

– Хочется язык тебе за такие словечки вырвать, букашка, – фыркнул он. – Но чего мы вообще должны драться с бабой? Тем более из квартала удовольствий, тьфу! Кем она себя возомнила, чтобы ещё руки о неё марать? Эй, Странник! – Кёко дёрнулась, почти позабыв, что здесь так зовут разбойника-лиса, вора и подлеца. – Она ведь явилась за той коробкой, которую ты украл, так что ты с ней и разбирайся!

Судя по тому, как разочарованно вздохнул разбойник-лис, который прежде ютился на задних рядах и пытался где-то там затеряться, он собирался скинуть головную боль в лице Кёко на кого-то, кто не он. Но все расступились, тоже опустили мечи и принялись перебрасываться сальными шуточками, наблюдая, как подлец в лисьей маске лениво тащит себя вперёд.

– Что ж, – сказал он, когда остальные уже расселись по своим кочкам и пням, готовые смотреть представление. – Даже не знаю, что делать. Я ведь девочек, в отличие от этих негодяев, обижать не привык.

– Хорошо, – сказала Кёко. – Тем проще будет девочке обидеть тебя.

И приглашающе встряхнула мечом.

Лица его по-прежнему видно не было, но, как и в прошлый раз, Кёко кожей почувствовала расползающуюся по нему ухмылку. А ещё он издал характерный для того звук – словно взрослый над дитём посмеивается и даже не прилагает толком усилий, чтобы себя сдержать. Он снял и сбросил на снег хаори, чтобы не стесняло в движениях, и наклонился немного вперёд, заведя руки за спину, но этим насмешливым жестом Кёко, привыкшую к изворотливости настоящего Странника, было не провести: она уже заметила блеск вытащенного из-за пояса клинка. То, что слегка согнувшаяся в колене правая нога лиса на самом деле не желание наклониться ещё ниже, а готовящийся выпад, она предсказала тоже.

Единственное, в чём Кёко ошиблась, так это в том, что поначалу приняла тот блеск за танто[66]. Уж больно коротким и легко спрятанным под пояс ей почудилось оружие разбойника, но вот ловкий взмах запястьем – и маленькое лезвие разложилось в длинную, увесистую нагинату. Не иначе как очередное колдовство! Или же крепления в виде серебряных колец на каждой трети древка, позволяющие ему складываться и при необходимости даже изгибаться. Кёко заметила движение лишь в тот момент, когда изогнутое лезвие с длинным черепаховым древком рассекло воздух в суне от её лба и срезало с чёлки несколько волосков.

Кёко отшатнулась, затем ещё раз и ещё, пока не натолкнулась спиной на короб и едва ли не повалилась. Для того, кто никогда прежде не обижал девочек, этот разбойник-лис обходился с ней сурово. Двигался неумолимо и стремительно, а наседал безжалостно: настиг её буквально в несколько шагов и так же, шаг за шагом, начал теснить к лесу, нанося удары один за другим. Ката[67], которую он повторял, и то, как странно держал нагинату – у основания клинка обеими руками, – отдалённо напоминало ей что-то. Череда движений, выверенная и пластичная, почти изящная, как нихон буё[68], но скорость запредельная, такая Кёко и не снилась. Она едва успевала выставлять меч и парировать его удары, вынужденная кувыркаться между коробом, кострищем и поваленными деревьями и постоянно отступать. Уже спустя минуту руки её заныли, босые ступни заледенели и поехали на снегу, делая поступь неуклюжей, а дыхание сбилось от этой непрерывной череды: удар, защита, удар, защита, опять удар…

Пряди вылезли из причёски синдзо и упали на вспотевшее лицо. Кёко снова почувствовала себя на сцене театра – единственная актриса спектакля без маски. Маска лиса же выглядела почти ужасающе в отблесках костра: оранжевые всполохи удлиняли и без того длинные уши, ночные тени превращали простой чёрный цвет в зияющую тьму, а свет, отражённый от снега, заставлял роспись мерцать. Лис наклонил голову, и Кёко показалось, что там, где располагались узкие прорези, мелькнули красные глаза с маленькими зрачками. Такого цвета была кровь, хлынувшая из её щеки, когда от неожиданности она всё-таки пропустила один удар.

– Осторожнее, – сказал ей разбойник-лис, и если бы это не он только что сам её порезал, Кёко даже могла бы решить, что он волнуется за неё. – Личико у тебя хорошенькое. Боги не простят такое портить. Ох, а что за дивные глаза! Вернее, глаз. Из левого как будто осенний туман и летние звёзды одновременно смотрят…

– Соберись, – сказала Кёко не то ему, не то себе, обтёрла лицо рукавом, размазывая кровь, и наконец-то перехватила инициативу и атаковала первой. Заколотая на макушке причёска синдзо, которой она некогда была, окончательно распалась, как и её прошлый образ.

Отразив следующий выпад лиса, Кёко поднырнула под лезвие его нагинаты, чиркнув по тому катаной, как будто кресалом пыталась высечь искры. Те действительно вспыхнули и выстрелили в разные стороны, лезвие стукнулось о лезвие. Воспользовавшись тем, что лис держит нагинату у самого её основания и потому уязвим на близкой дистанции – копьё-то длинное и выпады потому тоже длинные, наносятся издалека, – Кёко влезла в небольшое пространство прямо перед его носом и как следует пнула коленом в живот, а затем ударила в пах всей ступнёй.

Если от первого пинка лис отшатнулся, то от второго улетел. Опёрся на свою нагинату, закашлялся и повалился на одно колено. Слюней у него, должно быть, набралось полный рот, потому что из-под маски потекло, пока он сидел, согнувшись пополам и держась за свой живот и то, что ниже.

– Неплохо, – прохрипел разбойник-лис, снова посмеиваясь, отплёвываясь и вытирая подбородок. – Скажи, у тебя уже есть наречённый? Жених или, может, возлюбленный? Не рассматриваешь, случайно, брачные предложения от таинственных незнакомцев? Ты только полегче со мной в будущем… А то у нас такими темпами детей не получится.

Кёко не позволила себе отвлекаться и поэтому ничего не ответила. Но она как раз выровняла собственное дыхание и оказалась на той части поляны, на которой за костром и делающими ставки хатамото-якко тревожно ходила туда-сюда на невидимой цепи Мио. Короб Кёко оставила – всё равно никому сейчас не до него, – а одним ухом прислушивалась к остальным мужланам в масках, готовая к их подлости. Жаль, глаз у неё был только один, и всё своё зрение она сосредоточила на уже отряхивающемся разбойнике-лисе в чёрно-белом кимоно. Понимая, что медлить сейчас означает дать ему время восстановиться и снова загнать её в тупик, Кёко бросилась вперёд.

Раздался звон, но на сей раз не меча о меч – Тоцука-но цуруги ударился о наруч. Серебро, оковывающее запястье лиса, оказалось крепким. Рукав лоснящегося кимоно, словно бархатный, на секунду переплёлся с ярко-жёлтым рукавом Кёко, как ночь и солнце. Она попробовала ударить ещё раз, вспомнила всё, чему её и Ёримаса учил, и Странник. Последний хоть и не сражался никогда без острой на то надобности, но в кэндзюцу был искусен так же, как и во всём остальном.

«Необязательно так махать, – сказал он ей однажды. – Ты можешь и колоть. Кто сказал, что катаной можно владеть лишь так, как все?»

Вот что он делал тогда, когда сражался против гашадакуро, чтобы вызволить её из плена, и вот что делал разбойник-лис, когда держался за основание нагинаты. Оба они кололи. И Кёко, перехватив катану почти у начала лезвия, попробовала сделать то же самое, целясь врагу прямо в грудь.

– Ай! – воскликнул он. – Чуть не убила!

Они столкнулись лбами, и Кёко даже не поняла, как именно её катана промахнулась. Уколоть-то уколола, но почему-то лезвие застряло у разбойника под мышкой, зажатое плоской стороной. Кёко дёрнула назад меч и обнаружила, что даже шаг назад не может сделать: нагината теперь у неё за спиной, причём поперёк, как палка, и этот бесчестный подхалим так крепко держит её обеими руками с двух разных концов, что Кёко прижата к нему вплотную. В объятиях, как в плену.

«Тёплый… Такой тёплый».

До этого мгновения Кёко даже не замечала, насколько сильно замёрзла.

– Да что ты с ней играешься?! – закричали им хатамото-якко. – Прирежь её уже и присоединяйся к нам! А то без тебя всё саке допьём.

– Ну же, – прошептал вдруг на это разбойник-лис не им, а Кёко, и дыхание его, струящееся откуда-то через маску, тоже тёплым было, почти раскалённым, как жар трескучего поблизости костра. – Совсем скоро эти дураки поймут.

– Что? – растерянно моргнула Кёко.

Лис цокнул языком и там, за прорезями, наверняка закатил глаза. А затем вдруг наконец-то отпустил Кёко, и ей даже не пришлось для этого бить его наотмашь. Он просто отпустил нагинату с одного конца и толкнул её так же, как до этого толкалась она, только в грудь и не так сильно, как мог бы. И всё же Кёко не устояла и, чтобы не приземлиться в сугроб навзничь, упала вместо этого на одно колено. Девять разбойников, сидящих вокруг огня, напряглись и снова встали. Только когда за спиной у Кёко хрустнула ветка и, повернувшись, она увидела вспыхнувшие в темноте разноцветные глаза, то поняла, как близко к Мио благодаря тому толчку очутилась и что именно это хатамото-якко пришлось не по душе. Всего-навсего пара кэнов их теперь разделяла, и даже то, что разбойник-лис снова принялся наносить один удар за другим, не могло ей по-настоящему помешать.

От этого и прошлых его слов Кёко ощутила укол подозрения. Но кто она такая, чтобы не пользоваться столь щедро подаренным ей шансом, будь он подарком по глупости или же из хитрого расчёта? Даже одержи Кёко победу над одним лисом, ей всё равно предстояло победить ещё девять его друзей.

«Одна оммёдзи, как ни крути, с таким не справится, – признала наконец она. – А ошейник у Мио деревянный… Так близко, чтобы разрубить, не подберусь, но мне это и не нужно – хуже для дерева, чем лезвие, разве что огонь».

И, перенеся вес Тоцука-но цуруги в одну руку, второй она выдернула амулет из-за пояса, тот самый, где иероглиф «Озарение» с иероглифом «Пламя» тесно сплетался, – и метнула его в Мио, позволяя ветру унести бумажную ленту. Та загорелась уже на лету: как бы Кёко ни старалась, использовать талисманы без прикосновения она до сих пор не выучилась. Потому молилась лишь, чтобы офуда раньше времени не погас, чтобы успел пристать к ошейнику Мио на её выгнувшемся горле и там, вместе с ошейником, сгорел.

Так оно и получилось.

Деревянный ошейник охватило пламя. Мио взревела, зажмурилась, ради освобождения терпя ожог. Запахло жжёной шерстью и талым снегом.

– Из кого ты там собирался перчатки сделать? – спросила Мио у разбойника в маске буйвола. Тот выронил свою тыкву-горлянку, когда отделившаяся от темноты фигура высотой с собаку вдруг увеличилась до размеров льва и, вывалив наружу раздвоенный язык, с разбегу вгрызлась ему в лицо.

– Демон! Демон! – продолжал кричать он, даже когда от половины его головы ничего не осталось. Только окровавленный рот продолжал вопить и хлопать.

– Бакэнэко! – завопил разбойник-олень, обнажая со звоном меч. – Никакой это не цусимский леопардовый кот, идиот!

– Хорош драться с девкой! – гаркнул разбойник-енот, нечаянно наступивший на свою биву и переломивший её пополам, пока все остальные неумело махали катанами, пытаясь отогнать от себя Мио, которая, закончив с одним и оставив от него лишь недоеденную половину торса, уже кинулась к другому. – Помоги нам убить зверя!

Кёко на это, если честно, и надеялась. Что удары лиса прекратятся, а сам он отвлечётся, бросится на подмогу к остальным. Тогда Кёко, подхватив короб, унесётся в снежный лес, воспользовавшись всеобщей суматохой, и скроется там, пока Мио занимает их собой. Всё похожим образом и сложилось, но не в точности: лис действительно отвлёкся, отступил, перестав обрушивать на Кёко шквал ударов, и опустил свою нагинату.

– Наконец-то, – хмыкнул он, развернулся на пятках сапог и резко вскинул её снова.

Лезвие прошлось по шее стоящего за ним разбойника точно под его медвежьей маской. Кровь хлынула из-под неё потоком таким горячим, что сугроб, куда она лилась, зашипел. Разбойник схватился за горло, попытался зажать пальцами рану, но повторившийся взмах нагинаты окончательно его подкосил. Поджарое неповоротливое тело, разодетое в меха и явно краденный атлас, рухнуло наземь и скатилось к ногам Кёко. Разметавшиеся по снегу жидкие волосы почти коснулись её босых стоп.

То, что происходило дальше, по уродству своему и ужасу, проникающему в душу, могло сравниться только с бойней мононоке. Лис, зовущий себя Странником, оказался так же безжалостен и неумолим, как злейший древний дух. Напрочь утратив к Кёко интерес, он просто обошёл её, закрывшуюся дрожащим сияющим клинком, и заплясал настоящий танец смерти под пение серебра и стали. Нагината никого не щадила, перерезала шеи, как нити, грудные клетки вспарывала, как обёртку рисовых пирожков, а головы срубала, словно снимала с яблок черешки.

Разбойник-медведь, который кричал о предательстве разбойника-лиса, очень скоро замолк, рассечённый поперёк на две симметричные части. Разбойник-крокодил, пытавшийся договориться и решить всё миром, обещавший «поделить всё награбленное пополам и даже отдать всё без остатка», свои слова прохрипел на острие нагинаты, пронзённый насквозь. Разбойник-енот попытался удрать, бросив оружие и все свои вещи, едва достиг кромки поляны и тут же сгинул в кошачьей разинутой пасти. Мио дёрнула ушами, обернулась к лису, пережёвывая ещё трепыхающегося в зубах разбойника, и, издав довольный, урчащий звук, проглотила остатки. Для неё это было не сражение, а пир, сдобренный местью за несколько часов травли. Кажется, ей даже понравилось делить добычу с таинственным незнакомцем, вдруг обратившим оружие против товарищей. И только Кёко из них всех по-прежнему на месте стояла, точно в землю вросла, вцепившись в рукоять священной катаны.

Она не опустила её, даже когда всё закончилось. Мио съела четырёх, чёрный лис прикончил пятерых оставшихся. Лагерь хатамото-якко будто накрыли алой простынёй, и снежная поляна превратилась в поле красных маков. Костёр почти затух, трещащие поленья затопило кровью, стекающейся в вырытое углубление с разных концов. Между деревьями и кустарниками всюду лежали раскуроченные тела. Когда Кёко всё-таки снова зашевелилась и ей пришлось перешагнуть узел кишок, протянутых через сугроб, она нечаянно наступила в лужу. Под ступнёй хлюпнуло, смешанный с кровью снег пристал к штанине ледяным комком и пропитал её. Кровь бисерной росписью покрывала даже подол её кимоно – настолько далеко та брызгала.

Где-то, как тростник, хрустели кости: Мио, теперь уже с алой шёрсткой, а не с кремовой, всё ещё жевала.

– Зачем ты это сделал? – выдавила из себя Кёко, остановившись за спиной у разбойника-лиса.

– Я делаю что хочу, – пожал он плечами и выверенным движением стряхнул с изогнутого лезвия нагинаты кровь и внутренности. Вверх-вниз. На белом снегу капли и вправду смотрелись как цветы, не дождавшиеся весны и проклюнувшиеся в январе.

– Я думала, они твои друзья…

– Увы, наша дружба была обречена с самого начала. Они – отбросы общества, я – нет, – ответил тот. – Я их использовал. Спасибо, кстати. – Он обернулся к ней с улыбкой, судя по неуместно повеселевшему голосу. – Один я бы с ними не сладил. Теперь, когда проблема решена, мне пора идти. Надеюсь, свидимся ещё, красавица!

Только тогда Кёко наконец-то полностью отмерла. Жар поднялся откуда-то из груди и хлынул к белому лицу, согрел окоченевшие пальцы, заставляя их сжаться на Тоцука-но цуруги с новой силой. Кёко прямо по кроваво-снежным лужам следом за лисом ринулась, стоило ей увидеть, как он подбирает с земли короб Странника и надевает его.

– Поставь на место! Это не твоё!

– И сам на месте стой, – проурчала Мио, наконец-то проглотив чью-то руку, которая никак не хотела влезать в горло, и перегородив ему дорогу в лес. С перепачканной и нахохленной шерстью, с горящими в темноте глазами и ростом почти с мужчину, она выглядела как никогда убедительно. – Это ведь ты меня на цепь посадил, а этим обезьянам позволил потешаться.

Бежать последнему разбойнику-лису теперь точно было некуда, и сколько бы лицо его ни прятала маска, скрыть то, что он устал, она была не способна.

«Тяжело дышит, – отмечала про себя Кёко каждую деталь. – Шагает медленнее. Рука дрожит. Измотан».

А значит, у них с Мио, вдоволь насытившейся и уже восстановившей силы, было неоспоримое преимущество. Лживый лис это знал, но короб, сделавший его ещё более неповоротливым, снимать отказался. Только нагинату опять разложил взмахом запястья и, повернувшись к Мио спиной – храбрец! – направил лезвие на Кёко.

– Мне понравилось с тобой драться. Вот только тебе не хватает опыта, – сказал он. – Не откажу себе в удовольствии обеспечить тебе его. Плачевный, правда.

На этот раз Кёко ударила первой и, ещё бы немного, выбила бы нагинату у него из рук. Лис оступился, поскользнулся на снегу, им же в багрянец окрашенным, когда Тоцука-но цуруги воссиял в ночи и укусом вонзился в черепаховое древко его нагинаты. Разозлённый Соя фыркнул фыркнул, ударил в грудь тупой стороной клинка кинувшуюся на него Мио, отшвырнул её, а затем бросил на землю Кёко, подсечкой сбив её с ног.

Спустя секунду он, однако, тоже упал сам вместе со своей нагинатой. Впился ногтями в чёрную золочёную маску с длинными ушами и застонал, словно она причиняла ему невыносимую боль.

– Ай, ай, ай! Перестань! Сейчас лицо треснет!

Кёко встала на ноги и опустила Тоцука-но цуруги, потому что уже поняла: он обращается не к ней. Мио задрала морду, принюхалась и сузила глаза. Снег хрустел под поступью гостя мягко, почти неслышно. Из леса выходил настоящий зверь. Аояги, ведущая его под локоть, и вовсе парила над землёй. Оранжевые увядающие всполохи костра снова ожили, подкормленные офуда с бордовым остроконечным цветком, и, как зеркало, отразили в себе пурпур кимоно.

– Соя, – позвал Странник громко и спокойно, но Кёко готова была поклясться, что услышала в том рык, с каким Иварасамбе когда-то спустился с заснеженных гор Эдзо, прежде чем получить за то своё имя. – Верни мой короб!

– Соя? – Кёко выдохнула чужое имя в холодный воздух, пробуя его на вкус – слишком славное для юноши в маске чёрного лиса, который вздохнул так тяжело и раздосадованно, будто ребёнок расстроился, что отбирают игрушку. – Вы знакомы? Это что, какой-то твой заклятый враг?

– Хуже, – ответил Странник, сморщив нос.

Человек, имя которого было Соей, развалился на снегу, оставив короб рядом, и засмеялся.

– Да ты что! – воскликнул он. – Я вообще-то его самый преданный поклонник… И первый ученик.