Прозванная юки-онной в детстве, Кёко на снег не только походила, но и не страшилась его. Даже увязнув в нём по уши, набрав полные рукавицы и обморозив всё лицо, она ни разу в жизни после этого не заболела. Потому и знала, что делать с лихорадкой, лишь на опыте сестёр, но не на собственном. Когда случалось такое, что у Сиори или Цумики поднималась температура и они начинали бредить, Кагуя-химе отправляла Кёко замачивать простыни в холодной воде и нарезать луковые колечки, чтобы первым обернуть тела девочек, догола раздев, а второе – положить под ступни. Если же не срабатывало, то приходилось разводить рисовый уксус с водой в пропорции один к одному или, на худой случай, саке. Но вот что делать, если под рукой нет ни того ни другого, Кёко не знала, как и то, возможно ли вообще сбить лихорадку, которая и не лихорадка вовсе, а самая настоящая одержимость.

– Давай, ещё немного! Всего половина ри[54] осталась. Мы почти на месте!

Сколько они прошли, сказать было сложно, потому что январский лес под Киото напоминал стеклянный лабиринт. Голые ветви тянулись к серому гранитному небу, похожие на скрюченные старушечьи пальцы, иней под сандалиями хрустел, как мелкие звериные косточки, зарытые где-то там же, в глубине, под замороженной прелой листвой. Прыгающий у Кёко на макушке цукумогами неистово махал крылом в противоположную сторону, но Кёко отказывалась за ним следовать, доверившись Аояги, которая в ответ на приказ подыскать им убежище обратилась ивовым лепестком, упорхнула куда-то вместе с ветром, чтобы вернуться пятнадцать минут спустя и уверенно повести их за собой.

Кёко под весом Странника то и дело проваливалась по колено в сугробы. Придерживала его за пояс и ту руку, что лежала у неё на плечах, кое-как помогала переставлять ноги, которые совсем не слушались. Так мало-помалу они и пересекали лес. Странник шагал нетвёрдо, почти волочился, цепляясь за неё побелевшими пальцами и пронзая когтями накидку, но Кёко чувствовала, как он старается. Если бы не старался, то они бы оба уже давно свалились здесь и полегли где-нибудь под облетевшими кустами ежевики.

– Ты молодец! Ещё немного… Можем идти помедленнее, если хочешь. Только не падай снова, умоляю.

– Фуса…

Он только звал кого-то, но опять не Кёко. Впрочем, она не была уверена, что это имя, а не какое-нибудь ругательство или молитва на северном островном диалекте, как те, которые Странник использовал иногда, когда слов общепринятых и известных ему уже не хватало (жаль, что так редко, что Кёко не удавалось их запомнить). Они шли очень долго – плечо к плечу, бок к боку и бледная щека к щеке алой и пылающей. Кожа у Странника была горячей настолько, что ложащийся на неё снег таял и прокладывал мокрую дорожку вниз. Ещё немного, и от его тела вот-вот начал бы исходить пар. Кёко лишь благодаря тому и не окоченела до сих пор – согревалась жаром болезненным и пульсирующим, который ореолом вокруг Странника расходился и всё вокруг себя перемалывал, как жернова пшеницу. Дыхание Странника свистело у неё под ухом, и в нём сквозил лязгающий, рычащий звук, как будто Кёко сунула голову в волчью нору и ей там были совсем не рады.

Иногда она скашивала вбок глаза, но ничего не видела за своими и его волосами, всклоченными от ветра. Кажется, между чёрными вьюнками клацали белые зубы. Кажется, глаза его были закрыты. Кажется, кумадори Странника потемнел до угольной черноты и растёкся по всему лицу, будто тоже расплавился.

– Ивару!

Кёко не ошиблась: он и вправду старался, и шёл уже даже не на последнем издыхании, а на чистом упрямстве. И то и другое у него в конечном счёте кончилось, ноги подогнулись, рука сжала плечо Кёко и сгребла её в охапку, а вес обрушился на неё целиком. Странник рухнул носом в снег, прямо как вначале, но в этот раз сам уже не встал. Кёко поднять его тоже не хватило сил, только перевернуть на спину и в процессе накричать на Мио:

– Это всё твоя вина! Если бы ты уничтожила Такао, как он тебя просил, ему бы не пришлось обращаться и ничего бы этого не было!

– Винить ты должна себя, – отозвалась Мио, всё это время бредущая позади и держащаяся от них на расстоянии в несколько шагов. Видимо, чтобы снова не помогать или потому что стоило ей подойти слишком близко, как сейчас, Кёко сразу порывалась её бранить. – Я подарила тебе шанс, а ты им не воспользовалась. Всё, что тебе нужно было сделать, – это станцевать. Или то всё пустая болтовня была? Ты на самом деле не мечтаешь духов научиться упокаивать и превзойти своего учителя? Открыть свою настоящую природу… То есть я собиралась сказать, талант…

– Я так и собиралась сделать! Я просто не успела!

– Оправдания. Хотела бы, то сплясала бы прямиком на трупах. Словом, нет моей вины в том, что ты сплошное разочарование, – фыркнула Мио и отвернула от неё морду с налипшим на усы снегом так, будто Кёко подвела не кого иного, как её саму. До чего высокомерная подлюка! – Мало того что коробку его украли, а вместе с ней мою любимую кильку, которую оттуда вытащить можно было, так ещё и Дикий лис вырвался на свободу. Поди теперь разбери, как его унять!

– Но что-то ведь сделать можно, правда? – спросила Кёко жалобно с погружёнными в снег заледеневшими руками. Боялась, что если отпустит лежащего там Странника, то он окончательно утонет, и решила, что коль поднять не может, то будет до последнего держать. Ни за что не оставит, даже если он рычит, щёлкает челюстями и пытается воздух укусить, словно тот его разгневал. – Этот Дикий лис… Это ведь Странник и есть, разве нет? Его половина. В кицунэцуки же лисий дух чужероден, завладевает человеком временно и насильно. А здесь совсем другое… Никого не надо изгонять. Может, надо переждать просто? Когда он обратился, что-то или кто-то вело отсчёт. Семь… Число семь везде было. Что, если семь часов такое ещё продлится с ним? Только бы не дней…

Мио смотрела на Кёко так, что сразу стало ясно: она никогда не задумывалась, кто такой Странник на самом деле (помимо очевидного) и что в себе таит. Кёко же, в отличие от неё, думала о том постоянно. Даже когда формировала шарики из липкого риса или распаривала в онсене уставшие за день ноги. Так, помимо того, что он очень красивый молодой мужчина, нахальный дурак и лис – к этим мыслям она возвращалась регулярно, да, – она порой размышляла и над тем, а не заточён ли в его коробе ещё какой-нибудь дух. Или не прорастает ли тот цветок, что нарисован на его особых талисманах, там же, в Эдзо, откуда и цукумогами родом? И не печати ли кумадори его, распускающиеся на рёбрах и пояснице, как лепестки… Не прутья ли они решётки, просветы в которых становятся всё шире и шире по мере того, как он изгоняет мононоке и искупает древнюю вину?

Он бы никогда не ответил ей честно, поэтому Кёко оставалось только ждать того дня, когда подвернётся возможность проверить свои догадки. И он, похоже, как раз настал, поэтому она приободрилась, нависла над Странником, осторожно убирая волосы с его мокрого лба, и попыталась растолкать:

– Давай, Ивару, поднимайся. Нам нужно идти, Аояги нашла место…

– Закинь его мне на спину.

Меньше, чем того, что случилось с ними сегодня, Кёко ожидала от Мио желания помочь. Она даже моргнула несколько раз недоверчиво, гадая, не послышалось ли ей, но затем Мио подросла у неё на глазах, точно кремовую шкуру растянули на правилках. Стала размером если не с лошадь, то с её половину, и подтолкнула Странника носом в бок.

Глаза у него были закрыты, даже зажмурены, но зубы действительно щёлкнули несколько раз, неестественно заострённые там, где ещё вчера выглядели обычными. Кёко кое-как перевернула его на бок, и Мио потянула зубами за пурпурный рукав. Вместе они помогли Страннику опереться на колени, а затем уложили его на живот вдоль спины Мио. Ни о какой учительской гордости уже не шло и речи – Странник даже не пытался сопротивляться и толкаться. Завалился молча, теряя сознание каждые несколько минут в перерывах между своим лающим, рычащим смехом, и оставался таким до тех пор, пока они не преодолели последнюю пару ри и не вышли к проезжей дороге, одной из развилок тракта.

Кёко ожидала этого меньше всего. Среди рябящей белизны и одноликих в своём голом виде деревьев она совершенно потерялась и думала, что впереди лишь нескончаемые леса, а Аояги ведёт их к прозябающей лачуге, в которой до сих пор едва сводят концы с концами отшельники-старики. Но то оказался приличный хондзин[55], приветливо манящий огнями в густеющих сумерках зимнего дня. Ко всему прочему хондзин располагался на каменистой возвышенности, из недр которой били горячие источники. Кёко, боясь, что это мираж, даже ущипнула себя под рукавом. Радоваться, впрочем, было слишком рано по многим причинам. И одна из них заключалась в том, что произошло с домом «Бэнтэн», когда Странник перестал быть Странником и даже Ивару, а стал вместо этого Ивара-самбе.

– Он его сдует, как солому, если что-то пойдёт не так, – предупредила и Мио тоже, остановившись на другой стороне пустой дороги.

– До сих пор он не сделал ничего дурного, – парировала Кёко. – К тому же у нас нет другого выбора, если только мы не хотим ночевать в снегу.

Даже если они и могли бы сбиться вокруг горячего, как печка, Странника в кучу и не замёрзнуть, это определённо была не лучшая затея. Как и то, если Странника внесёт внутрь хондзина гигантская кошка… Так что Мио выгнула хребет дугой, заставляя того скатиться вниз, чтобы Кёко в свой черёд подхватила его под руки и, ворча от тяжести, – «Все мужчины так много весят или только лисы?! Не стоит ли посадить его на диету?», – снова взвалила всю ношу на себя.

– Ивару, пожалуйста, постарайся! Всего двадцать шагов нужно сделать!

Он не ответил, но, когда Кёко на свой страх и риск потянула его вперёд, вверх по вырезанным в сером камне ступенькам к хондзину, который сторожила пара мраморных водяных драконов, Странник встал весьма твёрдо и даже пошёл. Развевающееся светло-розовое косоде Аояги служило им ориентиром – она уже стояла под дверью, терпеливо ожидая свою госпожу. Кёко решила, что входить лучше втроём, дабы снизить риск получить отказ, который ты, вероятно, услышишь, будучи незамужней женщиной в компании молодого мужчины, заявившейся под ночь. За ниспадающими, выбившимися из косы волосами, потерявшими бусину где-то в снегу, лицо Странника видно было плохо, но это, рассудила Кёко, сейчас даже к лучшему. Как и то, что Мио осталась выжидать снаружи.

– Ты на вывеску снаружи не смотрела, девочка? Ту, что подсвечивает пурпурный андон. Это тебе не какой-нибудь захудалый постоялый двор! Мы даймё принимаем, членов самого сёгуната… Для обычных путешественников выше по тракту есть почтовая станция, возможно, там вы найдёте свободную комнату.

Судя по тому, как хозяйка хондзина заговорила с ними прямо с порога, с постоялым двором у них было намного больше общего, чем правительственные чины, останавливающиеся здесь на ночлег, заставили её думать. Она даже толком не взглянула на них, потому что стояла, скрюченная, посреди зала, прибирая веником сор. Видимо, за годы работы научилась различать по шагам, кто к ней идёт и в каком количестве и когда среди захожих нет ни самураев, ни свиты, чьё отсутствие выдавало невысокое происхождение в первую очередь. Вдобавок ни даймё, ни министры с чиновниками точно не станут заявляться без предварительного уведомления. Хондзины только для них и предназначались… За одним исключением, добавленным императорским указом в кодекс всех постоялых дворов ещё пятьдесят лет назад, упоминание которого, полустёртое, до сих пор можно было встретить вывешенным на косацу[56].

– Фамильная печатка, – пояснила Кёко так, будто сразу было неясно, что это за овальную бляшку с иероглифами, образующими ветку ивового дерева на металле, она выложила перед женщиной на стойку. Кёко всё нарадоваться не могла, что додумалась прихватить её тогда из имения вместе с тем скудным запасом нижних рубах и таби. – Сверьте камон[57] с вашей записной книгой, в ней должны быть камоны всех великих домов, включая оммёдзи, раз вы хозяйка хондзина. Такая печать даёт мне право останавливаться в подобных местах наравне с низшими членами сегуната не чаще четырёх раз в год и, конечно, при наличии в хондзине свободных и незарезервированных другими чинами мест…

– Это с тобой что, ёкай?!

Обычно люди реагировали на Странника не так. Кёко заморгала растерянно и смахнула печать обратно в рукав, когда поняла, что та уже не поможет, как, видать, не помогали теперь Страннику чары, которыми – она всегда это подозревала, даже если он отнекивался, – он окутывал лицо или же само своё присутствие. Подмечать его необычные черты не запрещал, но реакцию смягчал. Хозяйка хондзина же уставилась на него во все глаза и с метёлкой в руке попятилась, что чарами явно не предусматривалось и было, мягко говоря, для всех неожиданно.

– Нет-нет! Мы у себя таких не принимаем, пусть хоть четырежды оммёдзи! А если вдруг родзю[58] какой пожалует? Они на зимние празднества уж больно посещать Киото любят! А у них тут будут такие соседи! Да и все комнаты заняты, заняты, да! Абсолютно все, до самой последней крошечной каморки. Даже та, где мы такие веники храним, как этот.

То, что в хондзине сейчас не было ни намёка на присутствие хотя бы одного почётного гостя – ни самурайского караула, ни паланкина у дороги, ни даже прислуги, которая бы отдыхала в главном зале у очага, когда их господа не здесь, – Кёко решила не озвучивать. Поняла, что играть надо на другом – на том же, чего эта преклонных лет женщина с нефритовой шпилькой в пучке так боится, ведь оно же людей обычно и завораживает без всякого колдовства.

– Да это же великий Странник! Тот самый, о котором поколениями молва по Идзанами ходит! Вы что, не узнаёте? – И Кёко слегка пихнула его, висящего у неё на плече, в бок, заставляя с глухим стоном приподнять голову.

– Этот пьяница-то? Брешешь! – фыркнула хозяйка, прижав к груди веник. – Уж я-то знаю, как Странник выглядит, он, между прочим, в мой хондзин давно захожий гость.

– Что? Когда он здесь был?

– Буквально сегодня, да-да! Жил у меня почти неделю, так что я хорошо знаю, как великий оммёдзи выглядит. Не проведёшь ты меня, девочка!

На сей раз Кёко даже не удивилась. Только волна удушливого гнева – «Да как он посмел! Опять!» – в ней поднялась, а затем сразу же утихла под стук монет, которые она вместо печати скрепя сердце вывалила из своего мешочка, покуда все запасы Странника остались в коробе. Среди раскатившихся по стойке бронзовых мон один серебряный нечаянно затерялся, и Кёко отдёрнула руку, рефлекторно к нему потянувшись, но решив, что щедрость её окупится с лихвой. Отдать то, что она семье позже отправить собиралась, всяко было лучше, чем идти в гору ещё несколько ри до другого постоялого двора.

– За комнату на одну ночь и за несколько вопросов. – Судя по тому, как хозяйка быстро смела веником моны в ладонь и ощерилась чернёными по старой моде зубами, как будто увидала добрых друзей, они уже договорились. – Как давно этот «Странник» ушёл?

– Часа два назад.

– И что делал? Что просил?

– Как и все – комнату, чтоб поспать, полотенце с мылом, чтоб помыться, и еду заказал, сашими из морского леща и сэкихан[59]. Долго в комнате он обычно не сидит, спит по часов пять и уходит. Несколько дней и вовсе отсутствовал, хотя за восемь ночей у него уплачено было.

– С ним был кто-нибудь ещё?

– Не-а. Без друзей путешествует, один-одинёшенек! Только коробку тащил за собой огро-омную, больше, чем мой живот, – и хозяйка обвела рукой своё пузо, которое – Кёко не разобрала, как ни пыталась, – было не то беременным, не то просто толстым. – Вроде бы оммёдзи, а похож на коробейника. Ещё выпил все мои запасы чая! Но взамен хондзин осветил, обещал, что его благословение и талисманы, которые он под потолком поклеит, приведут ко мне весной новых богатых гостей. Жду не дождусь!

«Получается, пробыл в Киото целую неделю…»

Кёко принялась считать, загибая пальцы свободной руки, сколько они со Странником сами в Киото жили – тоже не больше недели. Могло ли быть такое, что…

– Следил за нами, чтобы короб выкрасть, и возможность поджидал? Вот мерзавец! Что же ему так эта дурацкая коробка по нраву пришлась, тоже надеется пикули вытащить, что ли, – вырвалось у Кёко вместо ругательств, и она, кое-как с тяжёлым Странником на плече перегнувшись, на потолок под балку заглянула, чтоб убедиться: их талисманы там наклеены, их! С алым остроконечным цветком, что на вес золота. – Подлец! – продолжала ворчать она, таща Странника на второй этаж по лестнице, на которую хозяйка махнула головой, и сочла своим долгом сообщить напоследок: – И настоящий Странник не занимается «освещениями», он вам не какая-нибудь там якухарай[60]! Он только за настоящих мононоке берётся, которые жизни невинных людей лишают, и масок никаких не носит, так и знайте.

И ушла наверх, но по пути упала дважды, потому что упал Странник, и им пришлось добираться до комнаты едва ли не ползком.

Как Мио быстрее их двоих туда попала, Кёко даже представить не могла, но, когда раздвинула двери из особо плотной и мерцающей позолотой васи, та уже сидела в токонома[61], смахнув на пол драгоценный свиток, и вылизывала лапы. Пол устилали восемь татами с каймой из цветного шёлка – приличного размера комната даже для хондзина. В центре, как заведено, виднелось углубление для очага с уже подвешенным чайничком, а сами футоны, толстые и в такой мороз дополнительно набитые ватой, лежали свёрнутыми в уголке. Комнату им дали – вернее, Кёко сама её выбрала среди пустых, завалившись наугад, – под арочным сводом с проёмами, сквозь которые виднелась тёмно-красная кровля и бамбуковые подпорки. На то, что им подадут традиционный для подобных мест ужин-кайсеки, Кёко не рассчитывала, поэтому, уложив Странника, первым делом полезла в их узелки и покидала в котелок ингредиенты для питательного и наваристого супа, а в чайничек засыпала жаропонижающих сушёных трав – душицу, малину, тёртый корень имбиря. Опустившись перед очагом – ирори – в ворохе своих одежд, как сердцевинка пышной камелии, Аояги развела огонь и поставила всё это закипать.

– Что же делать? Как ему помочь? – бормотала Кёко. Спрашивала она скорее риторически, на советы Мио не надеясь, но та всё равно ей ответила:

– Потри ему уши.

– Что? Зачем?

– Не знаю. Вдруг поможет? По крайней мере, это приятно.

– Не думаю, что это хорошая идея.

– А сидеть так близко к нему хорошая, по-твоему? Я бы на твоём месте, будь кожистой, слабой и двуногой, забилась бы в угол и дрожала. Ну, или, по крайней мере, отодвинулась, – посоветовала она и сама действительно осталась в токонома на другом конце комнаты, пока Кёко вокруг Странника хлопотала. Только косилась опасливо: Странник, прежде спокойный, метался по футону от края к краю, как если бы он весь путь, что они проделали, терпел, но теперь болезнь наконец взяла своё и захлёстывала его с новой силой. Пальцы неестественно скрутились, лоб покрылся глянцем. – Конечности свои береги, не маши у него перед лицом тряпкой. Он же укусить может, того и гляди всю руку оттяпает!

– Он тебе что, собака дворовая, сорвавшаяся с цепи? – спросила Кёко, раздражённая больше очередным отсутствием помощи, нежели комментариями Мио.

– Он Дикий лис, и цепь его и вправду сегодня порвалась. Перед тобой не обычный генко кицунэ[62], редисковая ты невежда! Ты хоть знаешь, что в Эдзо, когда к нему на поклон ходили в горы, то несли с собой жертвы? У северян неспроста поговорка есть, что тот, кто сырое мясо хоть раз попробует, всегда только до него охоч и будет. Вот почует твоё мясцо, представит, какое оно может быть на вкус, решит разок попробовать, и ты поймёшь!

Кёко ненадолго замолчала. Разгладила банное полотенце – оно лежало здесь же, в корзине, для желающих посетить онсен, – окунула его в воду, которая уже была у них с собой в тыкве-горлянке и которую она перелила для удобства в таз. Намочила, отжала, намочила ещё раз, чтобы полотенце впитало не одну только воду, но и холод, а затем положила Страннику на лоб. Тот до сих пор горел: Кёко коснулась его пальцем и едва не обожглась. Несколько раз полотенце спадало, потому что Странник снова начинал ворочаться, вжимался носом в маленькую подушку и рычал свирепо, невнятно – на неё ли, на себя ли, на богов ли, что его прокляли? Зато Кёко, обтирая его, мягко придерживая за напряжённые плечи и раз за разом возвращая на место, наконец-то смогла разглядеть его лицо, отведя рукой кудри. Ничего нового и ужасного в нём не появилось: те же брови, только сведённые на переносице, и прямой нос с острым кончиком, сморщенный. Зажмуренные глаза, вокруг которых проступили морщинки, и сухие кровоточащие губы. Кёко попыталась их смочить, осторожно подставила к его рту горлышко фляги, но он скривился, сжался, и вода пролилась мимо, на подушку. Она могла только догадываться, о чём он бредит, что за кошмары так плотно с явью переплетаются и почему это его «Фуса» становится тише и тише, всё больше теряясь в грудном рыке.

– Жертвы, – повторила Кёко шёпотом, всматриваясь в кумадори, пляшущий на его лице кроваво-чёрными кляксами. Действительно совсем другой узор, и цвет, похоже, меняется быстро и непредсказуемо. Как рябь на реке, что расходится от брошенного камня. – Ему приносили дичь?

– Людей, наивная, – ответила Мио, и Кёко, несмотря на жар Странника и натопленной комнаты, похолодела изнутри. – Не знаю, правда, уже мёртвых иль ещё живых. По слухам – всяких ел, порой даже самих пришедших. Я знаю отнюдь не всё, но что-то слышала.

– Но хотел ли он того, чтобы с ним обращались как со зверем? Ибо только зверей сырым мясом и кормят. Он же человек. Нет, ками, – пробормотала она с той самой наивностью, в которой Мио её упрекнула и которую она не могла в себе убить, когда дело касалось её учителя. Ладонь Кёко зависла над его лицом, встретившись с раскалённым дыханием, чтобы поправить мокрое полотенце. Взглядом она следила, как сжимаются и разжимаются его челюсти, чтобы не пропустить момент, если Странник и впрямь решит претворить в жизнь угрозу Мио. – Ты вообще знаешь о нём что-нибудь, что не было бы основано на сплетнях и домыслах? Или, может, в тех есть что-нибудь менее ужасное и более полезное? Скажем, говорится ли где-нибудь, кто именно его наказал?

– Нет, но догадаться несложно. Это сделал тот или та, кому под силу укротить другое божество, а таких, знаешь ли, немного, – хмыкнула она, вытягиваясь на токонома, как на лежанке – Мио вновь сжалась до размеров обычной бродячей кошки, легко могла себе это позволить. – Все ками – дети одной Идзанами, а мать детей своих одинаково любит… Вот только в силе они всё равно различаются. Есть старшие дети – бог ветра Сусаноо, например, или бог луны Цукиёми, – а есть младшие, такие как ками рек, пещер, лесов. К кому относятся те, кого люди сделали божеством, потому что в него уверовали, – большой вопрос. Кто-то говорит, мол, они стоят между теми и другими, а кто-то – что над всеми возвышаются, ибо богов людская вера делает. Вот и пораскинь своим человеческим умишком, кто бы наверняка мог с Диким лисом совладать? Может быть, тогда поймёшь, насколько он опасен. А уж когда вернёт все девять своих отнятых хвостов… Ой!

Выеденная чернотой морда распушилась по бокам вместе с длинными, кое-где обломанными за последние дни усами. Мио приподнялась на передние лапы, вытянула вперёд шею гусём и выгнула спину, вытаращившись на Странника, как будто ожидала, что он вот-вот вскочит и бросится на неё. Но этого, конечно, не произошло. Ничего со Странником, кроме лихорадки, не происходило, и Кёко вопросительно выгнула на Мио бровь.

– Он ведь совсем-совсем без сознания, да? – спросила кошка с подозрительным довольствием и медленно опустилась животом обратно на нишу. – Не слышит нас?

– Насчёт сознания не знаю, но то, что не слышит, похоже на правду.

Блеск в довольно сузившихся разноцветных глазах не понравился Кёко. Ей даже подумалось, а не планирует ли, случайно, Мио сама съесть её, как, по тем же слухам – в Идзанами так любят слухи! – делают все кайбё, чтобы потом, когда Странник очнётся, спихнуть всё это на него.

– Хм, раз так… И мы теперь можем говорить с тобой по душам и не переживать, что один лис с манией контроля и величия, считающий, что знает всё и лучше всех, оторвёт мне уши, г-хм… Я давно хотела кое о чём спросить тебя, принцесса-редиска. Ты всё пишешь кому-то письма и отправляешь на каждой почтовой станции…

– Я пишу домой, – пожала плечами Кёко, ожидая вопроса более каверзного и неприличного, чем этот. Впрочем, даже такие непринуждённые беседы с Мио для неё добром ещё никогда не заканчивались: так, в первый раз её чуть не проткнули насквозь, а во второй – она узнала правду об Ивару, что, конечно, было, по-своему, хорошо, но в то же время не слишком.

– Дедушке?

– Маме, – ответила Кёко прямо.

– Маме?.. Разве у тебя есть мама? – Мио дёрнула ушами и моргать перестала абсолютно, уставившись на Кёко в упор. – Слышала, будто та умерла в родах, а потом выяснилось, что на самом деле она сбежала. По не известным никому причинам, может быть, дурным, а может, нет, или даже по чистой случайности…

– К чему ты клонишь?

– Ты, случайно, никогда не пыталась свою мать найти?

Там, где Кёко всё ещё ощущала себя замёрзшей – в пальцах ног и рук, в голодном животе и где-то в пояснице, – она нагрелась добела от злости: «Издевается, что ли?! В такой-то момент любопытствовать о трагедии моего детства!» Но ответила Кёко то же, что отвечала всегда и в чём по сей день не разрешала себе сомневаться:

– Зачем искать ту, что бросила, независимо от причин? Кагуя-химе – моя мать, и другой мне не нужно. Другая её уже и не заменит, не сделает для меня больше, чем сделала она за эти годы.

– Вот как, – протянула Мио, и Кёко померещилось нечто странное в жёлтом её глазу, том самом, который цитрин напоминал, огранённый чёрной каймой и с пропилом узкого зрачка в центре. Странно заблестел он, увлажнился, и зрачок стал ещё тоньше, в то время как голубой остался прежним. Кёко была готова поклясться, что это слеза собралась на её нижнем веке, прежде чем Мио её сморгнула.

– Но освоить упокоение, какое Странник практикует, ты ведь всё ещё хочешь, да? – снова спросила Мио.

– При чём тут это?

– Моя Когохэйка может тебя обучить, если вернёшься. Видела ведь, сколь она умела! Ничуть не уступает человеческим оммёдзи, а то и превосходит их. Про упокоение ей тоже много что известно.

Вот тут Кёко откровенно остолбенела. Ещё никогда демонические кошки не делали ей предложений, тем более таких заманчивых. Вот только о том, что Мио если не подлая, то уж очень в своей пристрастности и интересах непредсказуемая, Кёко знала не понаслышке. Оттого и сощурилась недоверчиво, делая вид, что в груди у неё не затлел уголёк тайного заветного желания, даже запретами Странника и собственными страхами не затушенного. Тот бы и никогда до конца не угас, даже без Мио, но она стала тем кресалом, что высекло новую искру.

Жар гнева сменился жаром предвкушения.

– Странник – мой учитель…

– Учителей можно менять. Ты с ним не обручена и клятвами не связана.

– Мне не хватит на упокоение ки. Странник сказал, если продолжу практиковать, то всю энергию истрачу раньше срока, ждёт меня участь та же, что и моего деда, только гораздо раньше, а потом…

– Странник врун и лицемер! – выпалила Мио, и Кёко уставилась на неё во весь свой зрячий глаз. – Тебе нужно вернуться в кошачий дворец.

Что-то неумолимо переменилось в Мио, но Кёко не могла сказать, что именно. Какое-то отчаяние мелькнуло там, где прежде были сплошь равнодушие и самоуверенность. В Кёко же схлестнулись два желания: оскорбиться, как оскорбилась бы любая ученица любого учителя, обвинённого во лжи, или же расспросить подробнее. Швыряться подобными словами безнаказанно даже ёкаи не имели права! Тем более что…

Какая-то часть Кёко всегда подозревала это.

«Странник мне врёт? Но о чём конкретно?»

Не успела Кёко и рта раскрыть, как сам Странник вдруг согнулся пополам, почти сел на татами, и рык комнату сотряс такой, что даже крышечка с лотосовым завитком на чугунном чайнике, подвешенном на ирори, подпрыгнула со звоном. Словно не один зверь в хондзин из леса ворвался, а целая стая, загнала добычу к стене и собралась на части её разорвать. Что-то закапало с лица Странника – не то слюна, не то пот, – и в следующую секунду он завалился обратно, вжался в матрас спиной.

Мио распушилась и превратилась в один гигантский меховой комок, в котором ни морды, ни лап не видно.

– Слышит всё-таки! Слышит!

– Нет, ему просто стало хуже. Аояги, беги на улицу, принеси и натопи снега! Нам нужно больше воды. Затем добудь у хозяйки хондзина уксус и рисовую водку, обычно они хранятся в кладовой на кухне. Мио, когда она всё это принесёт, ты должна сделать вот что…

– Не поняла. – Мио вскочила с токонома, когда то же самое со своего места сделала Кёко: схватив накидку, которую только-только сняла, она принялась судорожно натягивать её обратно. – А ты куда собралась?

– Отправлюсь по следу похитителя чужих коробок и имён. Нужно отнятое вернуть как можно раньше, иначе он уйдёт и мы его уже не сыщем. Ты же будь с Ивару, его в таком состоянии одного оставлять нельзя.

– Ты до нитки вся промокла! И темень на улице уже стоит. С одним глазом ты в ней ничего не разглядишь, убьёшься по дороге иль заблудишься. Сиди на месте! Ясно? Вот очнётся лис и сам пускай разбирается со своим волшебным ящиком…

– Не могу ждать! Пойду! – упрямо заявила Кёко, продолжая поправлять и завязывать на груди накидку. – Мало того что без короба Странника больше не будет никаких изгнаний и учёбы, так он ещё и желания умеет исполнять, забыла? Представь, если он попадёт не в те руки! А ещё в нём остался мой Кусанаги-но цуруги, а значит, и проблема эта теперь и моя тоже. Не могу я ждать, – повторила Кёко и бросила на Странника – на тот ослабший, хрипящий и будто бы даже исхудавший за эти несколько часов свёрток, которым он стал, – преисполненный стыдом и сожалением взгляд.

– Да чтоб вас всех пожрал великий кот! Как же вы мне надоели!

К тому, что Кёко совершенно не понимала хранительницу Высочайшего ларца, настроение которой, казалось, зависело только от движения каких-то таинственных небесных сил, Кёко пришла уже давно. Но сейчас лишний раз в том убедилась, когда Мио, зайдясь шипением, спрыгнула с токонома, забралась на подоконник и отодвинула лапой отклеившийся угол васи («Ах, так вот откуда холодом сквозит!»). Чтобы протиснуться в крохотное отверстие, ей пришлось сделаться ещё меньше, буквально превратиться в крохотного котёнка с ладошку размером. Кёко даже не знала, что она так умеет, как, впрочем, и помогать вполне по-хорошему, добровольно, а не когда её на коленях просишь или умоляешь забрать эту помощь назад, потому что от неё больше вреда, чем пользы.

Кёко осталась стоять посреди комнаты столбом. Оторванная полоска ткани на окне зашуршала, а из-за неё, уже с улицы, прошелестели слова, будто осязаемыми ставшие, отбросившие на комнату тень в форме злобной и сварливой кошачьей морды:

– Выслежу. Вернусь в течение трёх часов. Будь здесь.

«Выследит. Вернётся». Кёко повторила себе это несколько раз, и каждое из этих слов разжимало пальцы отчаяния, что держало её всё это время за грудки и только сейчас наконец-то начало отпускать. «Буду здесь. Выследит, вернётся…»

То, что с неё капает растаявший, налипший на кимоно снег, тяжёлая влажная ткань липнет к ногам, а рукава и пояс пристали к коже, Кёко даже не замечала, пока то не заметила Мио. Она рухнула на пол там же, где стояла, не чувствуя ног от резко накатившей усталости и облегчения, и подол разметался вокруг с влажным звуком, разводя на полу сырость. Следовало переодеться, перемешать суп, томившийся на огне, добавить в него специи и снять закипевший чайник, пока тот не треснул, но Кёко даже пошевелиться не могла и всё на ворочающегося Странника смотрела.

«Мужчины скрывают свои слабости яростнее, чем преступления, – обронила как-то Кагуя-химе за чашкой сенча, пряча улыбку в каждом глотке, когда маленькая Кёко пожаловалась ей на очередную выходку Хосокавы: тот толкнул её в песок, когда свалился с крыши по своей же вине, пытаясь следом за Кёко научиться лазать. – Коль увидишь, береги – будет потом, что им припомнить. И за что любить».

Кёко слабость Странника вбирала в себя жадно, подмечала мысленно каждую деталь и даже порядковые номера давала им, уперев руки в край его футона. О, как он был красив!.. Это была та самая редкая и временная красота, какую обычно являют миру женщины, а не мужчины, в крайнем случае – дети: неприкрытая потребность в ком-то. В том, кто взобьёт подушку, кто сменит на лбу иссохшую припарку и подержит за руку, пока не кончатся страдания. Кёко никогда и нигде не была нужна особо, всегда без неё да могли как-то обойтись, но тут, сейчас, она была незаменима. Тут и сейчас её хотели и нуждались в ней.

– Кёко, – прошептал Странник побелевшими губами, пошедшими паутинкой трещин, и в тот миг она тоже потребность в нём испытала. Быть нужной, отозваться:

– Я здесь, я здесь. Потерпи немного!

«Горячий, какой же он горячий! И становится лишь горячее».

Кёко сбросила обратно на дзабутон влажную накидку, а в мокром кимоно осталась – всё равно простуда ей не грозит, коль до сих пор не заболела, – и занялась Странником в первую очередь. Снова намочила повязку на его лбу, а затем ещё раз и ещё… Не успевала она и до пяти досчитать, как та уже высыхала до нитки. Жар трещал вокруг футона, сгущал воздух, как мука – тесто. Казалось, если Кёко протянет руку, то сможет этот воздух потрогать, переплести и слепить на память что-нибудь. Например, длинные лисьи хвосты, которые – Кёко была готова в том поклясться – мелькают в тенях за футоном, беззвучно молотя по потолку и стенам, как если бы им было здесь слишком тесно, как тесно сейчас в теле Странника Дикому лису. Мокрых компрессов, очевидно, было недостаточно, и Кёко, набравшись мужества и бесстыдства, решила действовать: ухватилась за кимоно Странника и принялась его развязывать.

– Аояги! – позвала Кёко больше от смущения, чем из-за недостатка сил. Та как раз поставила ведро со снегом у очага, вернувшись с улицы, и вместе они, устроившись по обеим сторонам от Странника, принялись раздевать его.

Как справляться с мужской одеждой, Кёко знала хорошо – помогала Кагуя-химе переодевать дедушку, а иногда и вовсе делала это в одиночку, когда та была занята с ещё только новорождённой Сиори. Да и бант был женским, пионовидным, какой Кёко сама себе завязывала порой, но лишь по особым случаям и праздникам. Так что шафраново-пурпурная ткань, расшитая волнами и узорами, похожими на птичьи перья, легко меж пальцев её проскальзывала, долго не задерживалась. Кёко быстро с ней расправилась – сюда шнурок, туда шнурок, – и благодаря Аояги всё заняло не больше двух минут.

Бледная грудь вздымалась часто, прерывисто и тяжело. Алые узоры на ней тоже потемнели, как если бы кровь, которой они были выведены, запеклась. Ключица, обвитая двумя спиралями кумадори, выглядела такой острой, что, казалось, ещё немного, и порвёт кожу изнутри. Несмотря на то, как мастерски управлялся Странник с мечом, сколько дорог и трактов он исходил, сколько таскал за плечами короб, он никогда не был мускулистым, как Хосокава, но и худощавым не был тоже. Скорее, про такой тип фигуры говорят «стройный». Кёко бы добавила к этому ещё «лёгкий» и, возможно, «поджарый», потому что спина, чтобы каждый день выдерживать такой немалый вес, у Странника всё-таки была широкой, живот – плоским и подтянутым, со слабо проступающим рельефом, а руки жилистыми, сплошь изъеденными проклятиями и хворью под застиранными бинтами, которые Кёко сняла с него и тоже отложила. Штаны трогать не стала, только закатала и подвязала до колен, обнажила ступни с икрами, чтобы замотать их в мокрые простыни.

Странник судорожно вдохнул от прикосновения холодной ткани, а выдохнув, наконец-то перестал дёргаться, дрожать и суетиться, улёгся спокойно и дал себя как следует обмотать. Растопленный в тазу снег заливался Кёко под рукава, катился до локтей, когда она простыни торопливо окунала и выжимала. Аояги приподнимала Странника для удобства, и Кёко затолкала остужающее покрывало туда, где между его лопаток распускался экзотический остроконечный цветок, подобные которому Кёко тщетно в лесах во время странствий искала, но не находила, а потому не могла дать ему название.

Талый снег смешался с по́том, девичьи пальцы, покрытые мелкими штрихами шрамов, приникли к мужским плечам, по которым кумадори спускался лозами, как плющ; холод к жару, лекарство – к болезни; свёрнутые мокрые простыни, повязки и полотенца – всё тканевое, что можно было найти и в воду окунуть, – ко всем обнажённым участкам тела от шеи под затылком до ступней. В конце концов температура Странника начала снижаться, и уксус с рисовой водкой даже не пригодились. Кёко простонала от облегчения, но на всякий случай не стала их далеко убирать.

Она сидела настороже ещё пятнадцать минут и не моргая следила, чтобы лихорадочный румянец не вернулся к его щекам и снова не разгорелся, а тени вокруг, тоже наконец-то улёгшиеся, не заплясали опять на стенах буйными звериными хвостами. Кёко осмелилась наклониться к Страннику, надавить подушечкой пальца на его нижнюю губу и проверить. Рот приоткрылся от её нажатия свободно, челюсти разжались, клыки спрятались, и Странник снова вдохнул, не выказав ничего, кроме беспамятства и полного забытья. Даже рычание стихло.

Только тогда Кёко позволила себе сделать передышку и растянулась на полу.

«Слава Идзанами-но кимото!»

– Аояги, раздобудь у хозяйки молока с пряностями. Потом возьми ведро и набери ещё снега. Затем…

Кёко не успела договорить, как Аояги уже вышла за дверь, да так бесшумно, незаметно, только сквозняк снова комнату пронзил – стрелой устремился от незаклеенного окна, надорванного кошачьей лапкой, к приоткрытой двери. Её Кёко заперла за Аояги надёжно, а вот окно трогать не стала – с нетерпением ждала возвращения Мио. А сама, украдкой поглядывая на отдыхающего Странника, наконец-то занялась собой и ужином.

Добавила в суп периллу и сладкий перец, как собиралась, перемешала, спасла чайник от лижущего его огня, уже выпарившего треть настоя и отдавшего ему свой терпкий дымный аромат. И то и другое разлила по чашкам для себя, Мио и Странника – в ожидании, пока одна вернётся, а другой очнётся, – а затем перебрала вещи в узелках и вытащила чистые. Мокрое кимоно Кёко сняла и разложила на полу возле очага, чтобы скорее высохло. Красно-золотой оби повесила на спинку дзаису[63], какие начали обретать популярность в Идзанами благодаря заморским торговцам и привезённым ими образцам. Ширма стояла сбоку, загораживала переодевающуюся Кёко от Странника, а Странника – от Кёко. Повседневный дзюбан она сменила на новый, накрахмаленный и ажурный по краям, который ей ещё Кагуя-химе на пятнадцатилетие подарила, и накинула сверху гостиничную юкату. Шёлковая, дорогая, она будто высокую цену ночлега в хондзине окупить пыталась. Кёко так увлеклась, рассматривая клетчатый узор на рукавах, что не сразу смогла отличить звук закипающего чайника (она наполнила его и вернула повторно на огонь) от звука другого рода, который слышать ей, к счастью, доводилось нечасто.

Потому что нечасто ей грозила смерть.

Бронзовые бубенцы на зачарованном поясе, сложенном на дзаису, неистово тревогу били. Кёко вздрогнула, кое-как запахнула юкату, толком не успев завязать, и выскочила из-за ширмы.

– Странник?

Футон лежал именно там, где Кёко его оставила, но Странника на нём не было. Были только мятые простыни, сброшенные и высохшие, семь чёрных хвостов, скользящих по полам атласными лентами, и громадная лисья тень, которая растеклась у Кёко из-за спины и проглотила её собственную. Кёко была готова поклясться, что та проникла в неё через рот, глаза, слилась с дыханием, переворошив всё нутро. Потому что иначе не объяснить, отчего ей вдруг сделалось так трудно видеть и даже дышать. Всё вокруг сковала тьма. Язык перестал слушаться, в носу защипало от смеси запахов: талый снег, животный мускус, горечь лесных трав, купленных на рынке, и удушливое облако жара, который снова хлынул в комнату, будто в печь подбросили новые дрова. Кёко поворачивалась предельно медленно на их источник, держа в голове и понимая где-то на уровне инстинктов: перед диким зверем не стоит делать резких движений.

Один из хвостов одобрительно погладил её по щеке, и напрягшиеся пальцы почти уцепились за угольно-чёрный мех. Прежде отблески истинной природы, они явили плоть.

«Настоящие!»

И Дикий лис перед ней тоже был настоящим, но, благо, не такой, какую он отбрасывал тень. Та принадлежала душе, что томилась в людском обличье вот уже четыреста лет, но стоял перед Кёко всё же юноша, не зверь. Только семь пушистых, проворных хвостов выглядывали из-за спины. Подчинялись они хозяйской воле или же жили своей собственной жизнью, сказать было сложно, но интерес к Кёко проявляли остервенелый: то ложились на плечи, то гладили бока, то обвивались вокруг шеи и щекотали вырез над ключицей.

Один из хвостов в очередной раз её коснулся, изогнулся, будто бы играл, и очертил её подбородок по линии сжатых губ. Кёко покорно подняла голову и посмотрела в лицо Страннику, который Странником больше-то и не был. Ни одна чёрточка его не переменилась, но переменился весь он сам, до неузнаваемости. Кудри такие же чёрные, как мех на его хвостах, развевались так, как не должны развеваться волосы от простого сквозняка. Плоская, исчерченная тёмным кумадори грудь высоко вздымалась и опускалась глубоко, но не было слышно при этом ни единого звука – ни вдоха, ни выдоха. И зрачков у него тоже не было, совсем-совсем никаких – сплошь нефритовый лес без конца и края, зелень до самой границы радужки. Кёко подумалось, что если смотреть в такие глаза слишком долго, то можно и заблудиться, а то и без вести пропасть.

– Странник… Ивару. Иварасамбе!

Лишь когда Кёко позвала в третий раз – позвала правильно и именно того, кто сейчас перед ней стоял, – кончики острых ушей дёрнулись, голова приподнялась в ответ. Кёко осмелилась осторожно поднять руки. Она не знала, что именно делать собирается – взять за плечи и попробовать отвести в постель, схватить с ирори кипящий чайник и использовать как оружие или, может быть, просто завязать юкату покрепче, которая уже снова распахнулась и открыла белоснежный дзюбан? – но решать и не пришлось. Странник сразу перехватил её запястья, дёрнул на себя так сильно, что Кёко приготовилась к худшему, как Мио и предупреждала. Ахнула, неуклюже качнулась вперёд и обомлела, потому что касание хоть и грубое, хоть и жадное, почти сокрушительное, обернулось тесными объятиями.

Дикий зверь просил о ласке.

Странник вжался в раскрытую ладошку Кёко носом, вторую же прижал к другой своей щеке, заставляя обхватить его лицо, лелеять. Кёко так испугалась, что безропотно послушалась: дала своим рукам свободу, большим пальцем мягко нарисовала несколько невидимых кругов поверх следов кумадори; изучила, где у Странника они заканчиваются и начинаются, где пролегает скула, где она переходит в челюсть и где заканчивается внешний уголок брови. Сомкнув веки, чтобы по ним она тоже могла пройтись, он тёрся о её руки не как лис, а как котёнок. Длинные ресницы щекотали, сухие губы бегло скользили по шероховатостям розовых шрамов на пальцах, широкие когтистые руки крепко держали её и не пускали. Кёко и не сопротивлялась, молча смотрела, что он с ней творит и что позволяет делать с ним. Хвосты безвольно упали на пол, поджались и задрожали от удовольствия. Кёко тоже почти дрожала. Возможно, она заразилась его лихорадкой и теперь просто бредила вместе с ним, видела то, чего не было и чего до неё ещё никто не видел. Страх забылся.

Но вскоре снова о себе напомнил.

Странник – нет, Иварасамбе – вдруг ни с того ни с сего рухнул на колени. Раздался стук – с таким деревянная кукла падает в театре бунраку. Иварасамбе ссутулился весь, сгорбил спину и съёжился, а затем, когда Кёко, бормоча одно и то же – «Ивару! Ивару!», – опустилась следом, склонился и уткнулся ей в бедра лицом.

Кёко вдохнула, а выдохнуть забыла. Застыла так, держа руки на весу, слушая его урчание и то, как её собственное сердце молотом в ушах стучит. Робко накрыла ладонью взъерошенный затылок…

И взвизгнула от боли.

Мио не соврала. Он правда сделал это.

Он её укусил.

– Ивару!

Белоснежный дзюбан задрался и пропитался кровью под вышитой каймой. Та закапала Иварасамбе на хакама, съехавшие на косточки таза. Чёрные кудри упали на лоб, раздался звонкий лающий смех, будто то, как Кёко повизгивает и шипит, извивается, казалось ему смешным.

– Прости меня, прости! – тут же запричитал он с щемящим драматичным ужасом, с надрывом – ещё бы немного и даже искренним. Хотя голос принадлежал Страннику, Кёко в нём его не слышала – только рычание и гулкий вой, хрипоту, с которой по горлу скребётся имя, когда оно что-то да значит для тебя: – Кёко. Моя Кёко. Моя единственная ученица, моя госпожа. Посмотри, как плохо это выглядит… Прости, прости… Я всё исправлю. – И снова смех, а затем – прохлада.

Иварасамбе слизал причинённую боль вместе с дорожкой крови, снова уткнувшись носом ей в бедро под краем дзюбана, а затем принялся точно так же стирать губами все следы своей несдержанности, зализывать рану, как это делает со зверем зверь. Ноги Кёко покрылись мурашками, трясущиеся пальцы с поломанными после Киото ногтями сжались в кулаки. Она замахнулась, но… ударить так и не смогла. Запричитала вместо этого сбивчиво и невнятно, пытаясь оттолкнуть Ивару от себя за плечи:

– Нет-нет, не надо! Я сама перевяжу, всё хорошо…

Он бы с головой залез к ней под нижнюю рубаху, ей-богу, если бы она позволила. Но Иварасамбе толкнул Кёко в ответ, повалил спиной на татами, смягчив удар скользнувшими под неё пушистыми хвостами, и коленом вдавил её ноги в пол так, чтобы она не могла ни отползти, ни пнуть. И она, к собственному потрясению, снова ничего не стала с этим делать. Инстинкты – всегда острые и бдительные, коим она всегда подчинялась почти безоговорочно, в этот раз молчали. Говорило в ней что-то другое: «Это учитель. Это всё ещё Странник. Если кто-то и должен его бояться, то только не я. Я ведь ему обещала».

Кёко прислушалась к бубенцам на отложенном поясе – «Хм, тишина…» – и осторожно дёрнулась пару раз, проверяя силу пут, когда кончики хвостов обвились вокруг запястий и развели руки по бокам от её головы. А один хвост по-свойски за талию обнял и мягко надавил под рёбрами. Боль в бедре полностью прошла, будто её и не было, но вот сам укус – Кёко глянула бегло вниз – остался. Как серп луны изогнутый, воспалённо-красный, но полностью онемевший от блестящей на нём слюны.

В таких местах Кёко даже ветру себя трогать не давала. К образу Мио, вопящему на фоне о том, что её вот-вот сожрут, добавился образ Кагуя-химе, зачитывающий наставления о чести из «Великого свода для женщин». Иварасамбе же тем временем к её горящему шокированному лицу поднялся. Рот у него весь в крови измазан был, но быстро стал чистым, когда он облизнулся.

– Странник. – Кёко решила попробовать ещё раз, но намеренно теперь к другой его стороне взывала, если даже то и никакая не сторона вовсе, а настоящий Иварасамбе, целиком, просто свободный, просто не проклятый и свой. – Странник, ты помнишь, что несколько часов назад случилось в доме «Бэнтэн»?

– Конечно, – ответил он со смехом, который уже начал Кёко порядком надоедать. Оказывается, гораздо лучше было, когда он ходил весь из себя высокомерный и серьёзный. – Я не страдаю провалами в памяти.

«Уже неплохо», – приободрилась Кёко и пошевелила осторожно запястьями, но тут же перестала: чем больше она двигалась, тем сильнее сжимались вокруг неё хвосты. Пушистые, но цепкие. Иварасамбе ей прямо в ухо дышал, порыкивал, снова издавал этот утробный звук, будто предостерегал Кёко к нему не приближаться, но сам при этом всем телом налегал, так, что она весь рельеф его почувствовала, все твёрдые углы там, где сама, несмотря на тренировки, была податливой и мягкой.

– Ты голоден? – поинтересовалась Кёко ненавязчиво, нервно сглотнув.

– Да.

– Ты крови хочешь? – Он покачал головой. – Мяса? – К счастью, покачал головой опять. – А чего тогда? Может быть, суп поешь? Я сварила в котелке… С перцем и пастой мисо. Хочешь? Нет? А чего хочешь? Скажи, и я приготовлю.

Иварасамбе повернулся и улыбнулся на сей раз от прежнего Странника совсем неотличимо, криво и одними уголками рта.

– Кёко, – позвал он. Или это был не зов?

Кёко никогда толком дел с пьяными не имела – Ёримаса после одного токкури саке сам валился на бок спать, так что то не в счёт, – а Странник определённо был пьян. Пускай и не от рисовой водки, но от могущества, которое прошлой ночью вкусил. Он хихикал, он на кого-то – сам на себя? – рычал, он почти лаял, как собака, и тёрся, как кот. Опять укусил, на сей раз в плечо, аккуратно, почти бережно оттянув графитовыми когтями ворот юкаты, прежде чем вонзиться зубами в молочную кожу. Кёко судорожно вздохнула, но не вскрикнула – испугалась, что такими темпами хозяйка хондзина заявится или Аояги вернётся и бросится в бой, и станет ещё хуже. Даже слёзы, собравшиеся от боли в уголках глаз, пролились, а Странник снова, едва выпустив зубы, начал укус извиняюще зализывать. Как тогда прошёлся по нему несколько раз плоской стороной языка, а затем губами.

Откуда-то подуло, и Кёко, невольно жмурящаяся, широко раскрыла глаза. Раздался звон, но, к счастью, извещал он не о приближении гибели, а о друге.

Одинокий цукумогами – единственный, который остался, когда вместе с коробом похитили остальных, – спикировал Кёко прямо на лоб и замахал витражными крыльями.

Хвосты Странника разжались вдруг и, мягко соскользнув, отпрянули. Он резко сел. Впервые с тех пор, как с ним это началось в лесу, Кёко наконец-то увидела его зрачки средь бездонного нефрита – узкие и маленькие чёрные точки, становящиеся всё шире и шире по мере того, как цукумогами подпрыгивал и плясал перед ним, преломляя свет трещинкой в пёстром тонком стекле.

«Их в храмы носят как подношения, кладут под двери для защиты от зла… А видишь эти глазки на крыльях? Такие от ногицунэ защищают. Кайдзю будут им в глаза смотреть, пока ты сама удираешь!» – так сказал торговец тогда на рынке в Саги и – надо же, до чего большая редкость для человека подобного ремесла! – не солгал. Пока Странник заворожённо наблюдал за цукумогами, уже спустившимся со лба Кёко на пол, она успела отползти от него и одеться, вернула сползшее кимоно на плечо, прикрывая ещё свежий, пунцовый укус.

– Фуса, – прошептал Ивару и потянулся к цукумогами. Тот не устрашился своего хозяина, запрыгнул ему на коготь и продолжил бодро там звенеть.

Волосы Ивару совсем растрепались, стали похожи на воронье гнездо, сбившееся вокруг зелёных, наконец-то человеческих глаз. На зубах блестела кровь, кумадори на груди и торсе остались темнее их обычного цвета, но у Кёко не было сомнений: Иварасамбе ушёл.

– Фуса…

– Что такое Фуса? – спросила она тихонько, усевшись на татами.

– Бывшая хозяйка этих кайдзю. Она любила играть с ними, пока я не съел её сердце, как хотел сейчас съесть твоё.

Мало того, что Кёко не привыкла к такой его прямоте, так это ещё было последнее, что она ожидала (хотела) услышать. Сердце её, до этого громко по рёбрам стучавшее, тут же, вопреки леденящему ужасу, замедлилось, будто решило затаиться и лишний раз не привлекать к себе внимания после такого откровения. Кёко была бы рада решить, что он нечто другое имел в виду, но кровь, запёкшаяся на бедре под дзюбаном, и едва не вырванный там кусок плоти не позволили ей сомневаться.

Странник опять зарычал. На этот раз точно на самого себя: закрыл ладонями лицо и вцепился пальцами в корни своих волос так, что лишь чудом не проткнул когтями череп. Семь хвостов встали дыбом за его спиной и захлестали по полу, по друг другу, по стенам, с грохотом перевернули ширму и чайный стол. Будто рыча уже на них, усмиряя, Странник дёрнул плечом, закрутился на месте, а затем дошёл до своего футона и там опять упал в высохшие простыни и одеяла, перевернулся на бок и съёжился клубком. Страх, который Кёко и так выдавливала из себя еле-еле, окончательно испарился, как почти вся жидкость в чайничке, до сих пор стоявшем на огне.

– Фуса, – завыл Странник, и глаза опять зелёные-зелёные стали, снова потеряли зрачки.

Кёко тем временем поясом завязала юкату как следует и убедилась, что кровь от укусов остановилась и больше не стекает по бёдрам: лисья слюна их не только блеском покрыла, но и стянула, действительно сняла боль и оставила лишь дискомфорт.

– Фуса… Я не хочу… Не хочу!

Великий оммёдзи – великая загадка. Невесть откуда пришёл, невесть откуда тайных знаний набрался, невесть как изгоняет по щелчку пальцев любых мононоке и стирает себя из истории и жизней людей. Сколько Кёко себя помнила – а самое раннее воспоминание её как раз датировалось днём, когда она узнала о существовании неупокоенных духов, было ей тогда года три, – она всегда мечтала узнать, кто же Странник на самом деле. Нет, не так… Она всегда мечтала Странником стать. Но теперь, видя, сколь высока за то цена, молилась, чтобы боги не услышали её желаний.

Бессмертие его покупалось за одиночество, а невиданные способности, мудрость и ум, что острее ножа, – за годы скитаний, судьбоносных и в то же время бесцельных. Кёко не знала, было ли случившееся с некой Фусой тем осколком, что его заточил, или же оно стало гвоздем в крышке гроба. Что было первым: Дикий лис как чудовище или Дикий лис как северное божество? Съеденное сердце иль слухи, которые позже превратились в легенды? Его проклятие или щемящая скорбь, от которой он даже спустя четыреста лет не оправился?

«Разве ты не хотела узнать? – спросило Кёко её отражение в зеркале комода, напротив которого она застыла, пытаясь решить и решиться. – Разве не ты заключила пари тогда в доме «Бэнтэн», что если о мононоке больше Странника узнаешь, если сможешь первой его изгнать, то он расскажет всё о себе? Разве не ты выуживала из людей о нём всякие небылицы и гадала, что правда, что нет, когда рассматривала его – любовалась им – через завесу из молочно-белого дыма, когда он курил и вы укладывались на ночлег? Разве не ты…»

«Да! Я, я, я!» – хотелось закричать Кёко и заткнуть собственное отражение.

Всё это она действительно делала – пыталась вызнать его Форму, Желание и Первопричину, словно Странник и сам был диковинным мононоке. Не утолить праздное любопытство она, однако, хотела, а всего лишь понять, как стать такой же.

«Чтобы подпустил ближе, – прошептало отражение снова, и едва успокоившиеся и вернувшие себе природную белизну щёки Кёко опять покраснели. – Чтобы ты была единственной, кому он все свои тайны доверил».

«Но разве не естественно было стремиться к тому, чтобы узнать о своём учителе больше?»

«Конечно, но только не тогда, когда ты в него не вл…»

– Ой, да замолкни уже! – фыркнула Кёко вслух, махнула рукой на зеркало и, наконец-то закончив с самой собой препираться, шагнула к постели.

Она села подле, подтащила к себе разбросанные вокруг Странника полотенца и простыни, опять намочила их, опять выжала, опять принялась заботливо вытирать пот. Аояги как раз в комнату вернулась с уже натопленным снегом и нагретым молоком, и Кёко забрала у неё то и другое. После первого глотка, который Кёко почти насильно влила Страннику в горло, он с ней и заговорил:

– Я должен рассказать тебе кое-что… Давно уже должен…

– Нет, не должен. – Кёко одёрнула его мягко, но настойчиво и так же уверенно взяла за руку, не боясь, что графитовые длинные когти вцепятся слишком сильно и ранят. Не вцепились. Не ранили. Пальцы его ощущались совсем ослабшими, но переплелись с её, когда она их слегка раздвинула. – Ты сейчас не в себе. Я не хочу, чтобы это было так. Я хочу, чтобы ты захотел поделиться, а не чтобы изливал душу, как на смертном одре.

Несомненно, в таком положении ума и духа, в каком пребывает любой человек в результате затяжной или внезапно ударившей болезни, Странник бы однозначно выложил всё, о чём бы она ни попросила – даже если бы Кёко каждый из рассказанных Мио слухов захотела проверить.

«Но это будет нечестно», – неохотно признала Кёко. Странника терзал самый жестокий и властолюбивый призрак, которого было не изгнать даже матёрым оммёдзи, – прошлое. Она просто не имела права пользоваться этим и добавлять ему мучений.

– Если я не расскажу сейчас, то уже никогда не смогу, – прошептал Странник, но на Кёко не посмотрел. Возможно, чтобы не пугать её этими нефритовыми, зеленющими глазами, где не было зрачков, но где отражались все семь лохматых его хвостов. – Пожалуйста, Кёко… выслушай меня.

Странник опять закрутился беспокойно, замычал что-то сквозь плотно сжатые зубы, но спустя минуту успокоился и вздохнул. Кёко же, не зная, радоваться ей или готовиться к страшному, покорно обратилась в слух, по-прежнему держа его худую руку.

– Они хотели, чтобы я ел сердца, – произнёс он в конце концов. – Сначала оленьи, медвежьи, кабаньи… А потом… потом…

– Кто «они»?

– Мэнаси утара, – прошептал Странник. – «Утара» означает народ, а Мэнаси – это горный хребет в северной части Эдзо.

– Это те люди, которых ты убил?

– Съел. Тысяча триста шестьдесят шесть сердец стариков, взрослых и детей сразу после того, как они заставили меня сделать это с моей Фусой.

– Заставили?.. – переспросила Кёко, сосредоточив всё своё внимание на том, что его действительно требовало, а не на том, что её подцепило на крючок и почти ранило – слово «моей».

– Ипомея.

– Ты говоришь о цветке? – Кёко едва не ахнула и отклонилась назад, словно это позволило бы ей заглянуть Страннику под спину и проверить, как выглядит тот узор кумадори между его лопатками. Острые углы, что делали каждый лепесток похожим на стрелу, и иероглифы между ними, подобные натянутой тетиве. «Так, значит, там и на бумажных талисманах Наны?..» – Это ипомея? Нарисована на офуда и у тебя на спине?

Странник кивнул и, запрокинув голову, приоткрыл губы, истекая по́том на висках. Едва Кёко стёрла его чистым полотенцем, как уже в следующую секунду он выступил опять. Она сосредоточенно засопела, пытаясь остудить его лицо – жар по новой распространялся от болезненно-красных щёк Странника по всему его в напряжении выгнувшемуся телу.

– Порошок из ипомеи… Людей он в зверьё превращает, а самих зверей – в чудовищ, – продолжил он, с трудом связывая слова воедино. За него это приходилось мысленно делать Кёко, чтобы расплести клубок на ниточки, не просто выслушать, но и понять. – Долго подмешивали в то, что приносили… Долго… По чуть-чуть… Чаще в оленину… А потом сказали ей навестить меня. Сказали, болен очень, нужно помочь, спасти. Она поверила. Она пришла. Сама отдала себя, а я… я забрал. Сердце Фусы. Маленькое, как у крольчонка, и такое же сладкое на вкус. Они видели, как она ко мне приходит… Единственная, кто не боялась подниматься без разрешения Хозяина на Воющие горы… Единственная, кого он принимал, а значит, особенная.

– Но зачем? – спросила Кёко, надеясь, что слух её подвёл. То, что рассказывал ей Странник, было в разы страшнее всех историй о мононоке, которые ей когда-либо доводилось слышать. – Какой же в этом смысл? Зачем заставлять тебя есть сердце твоей же…

– В сердцах – сила, – повторил Странник, ткнувшись носом в её раскрытую ладонь, выронившую от ужаса полотенце. – А сердце, полное любви, отданное добровольно – самое сильное сердце. Однажды Дикому лису предстояло проглотить Солнце. Для этого Дикий лис должен был стать божеством.

Культ. Вот, значит, из-за кого он такой на самом деле.

Конечно, Кёко и раньше догадывалась, что за убийством целого селения стоит нечто большее, чем скука, которую могло развеять только проклятие длиной в тысячу и больше лет. Разумеется, наличие причины также вовсе не умаляло его проступок, но подтверждало то, во что Кёко научил верить её дед и представления сару маваси[64], с которыми артисты однажды приезжали в Камиуру: ни один зверь не укусит, если его не трогать.

– Когда я пришёл в себя и понял, то выгрыз каждому грудину, – продолжил Странник, но в тоне его не слышалось раскаяния. Даже в том, как он извинялся перед Кёко, когда её поранил, того в разы больше было. Мороз пополз у неё по коже и остановился прямо возле сердца. – Я выел всё, что там было. Совал свою пасть в дыры, которые сам лапами проделывал… Все ел, ел, ел, как они того хотели. Хотели же, не так ли?.. Вскармливали меня столетиями, чтобы я потом вскормился ими. До Фусы я не знал, что могу принимать людскую форму. Но иначе она плакала, боялась… Хотя сама наполовину была лисой. Фуса, Фуса… Лисёнок с сердечком белого крольчонка… Так появился Дикий лис.

– Он появился из ярости и отчаяния, – прошептала Кёко.

– Из безумия, – поправил её Странник. – И одиночества, на которое они обрекли его, едва он что-то светлое обрёл.

– И в том нет истинной его вины.

– И в том вся его вина.

Кёко отложила очередную тряпку на край футона, выпрямилась и крепко задумалась. Среди людей ходила молва, что быть ногицунэ сродни паучьей лихорадке – это зараза, с которой лисы не рождаются, но которую рискуют подхватить по тем или иным причинам (весьма спорным, от злых поступков до случайности), отчего их одинаково боятся что люди, что ёкаи и сородичи. Лисы, пожирающие лисов. Один инстинкт у них – неутолимый голод, и одно лишь чувство – ярость. Потому и в стаи они не сбиваются, потому и одинокими, без человеческой формы, как правило, живут. И обитают в основном в Эдзо.

«И вправду сходится…»

Странник тоже родом с северных островов. Странник съел полукровку, тоже лису. Странник впал в ярость, какую прежде не знал белый свет, и тем самым стал прародителем – нет, примером – для всех диких лисов в истории.

Ведь чтобы обрести силу, ему вовсе не оленьи и людские сердца нужны были – ему нужно было разозлиться. И пускай долг им впоследствии пришлось выплачивать собственными жизнями, но племя Мэнаси получили своего долгожданного бога.

– Ивару… А какое Солнце ты должен был съесть?

Странник повернул к ней голову, улыбнулся вместо ответа, и Кёко, державшей полотенце в свободной руке, стало ещё более жутко, чем от всего услышанного: мало того, что улыбка была абсолютно неуместной, так ещё и слишком острозубой, широкой и кривой.

А затем последовал лающий смех.

«О нет, опять началось!»

– Тише, тише, Ивару! Всё хорошо…

Женщина, которая Страннику, очевидно, была дорога (слово «любимая» Кёко даже в мыслях не смогла выговорить) и которую принесли ему же в жертву, решив, что то прекрасная, просто изумительная идея – кормить своего бога его любимицами. Солнце, для поглощения которого его растили – «Образное Солнце? Настоящее? Свет? Ещё одно божество?», – и целый народ, свято в него веривший, а потом сам же сгинувший у Дикого лиса в пасти. Наказание, понесённое за это – изгнание более тысячи мононоке по одному на каждого убитого жителя Эдзо, – и сам Странник, который вроде бы наконец-то открыл Кёко сокровенную тайну, но в то же время породил у неё лишь новые вопросы. И самым громким, стучащим у неё в висках, был тот, который её отражение в зеркальном комоде беззвучно и злорадно повторяло:

«Что это за женщина – Фуса? Какой она была?»

Ничего из этого Кёко, однако, спрашивать уже не стала – боялась показаться наглой и того, что Странник снова челюстью щёлкать начал. Захихикал и, извиваясь под влажными, слишком быстро сохнущими простынями, носом потёрся о её ладонь.

– Тише, тише…

Кёко повторила ласково, понизив голос, и заметила, что Странник тоже затихает. Тогда она зарылась пальцами в его волосы и стала напевать убаюкивающе, массируя подушечками пальцев кожу его головы. Мягкие на ощупь, как шёлк, его локоны легко путались, и очень скоро Кёко решила, что лучше попробовать что-то другое, чтобы завтра, когда Странник придёт в себя, ей не пришлось выстригать с его макушки колтуны.

– Что ты делаешь? – спросил он вдруг, распахнув и обратив к ней сплошь зелёные глаза.

Острые уши, похожие на уши куницы, давно её манили, вызывающе розовые на кончиках и с тремя серёжками-бусинами на каждой мочке. Кёко никого с такими ушами, как у Странника, ни разу больше не видела, и ей жуть как было интересно, какие они на ощупь! Жилистые и твёрдые, оказывается, совсем не такие, как человеческие, особенно там, где сужаются кверху. Кёко узнала это наверняка, когда осторожно протянула руку и коснулась их.

– Мио сказала, что это поможет или, по крайней мере, будет приятно, – пробормотала она, уже вовсю исполняя её совет: нежно растирая оба уха Странника круговыми движениями от мочек до кончиков. – Приятно же, да?

– Приятно, – согласился Странник и закрыл глаза обратно, а затем вместо лающего смеха или рычания вдруг странно, монотонно загудел.

Решив, что это у лисов нечто вроде кошачьего мурлыканья, Кёко продолжала массаж до тех пор, пока к его ушам не прилила вся кровь и они не сделались багровыми. Зато остальное тело Странника наконец-то расслабилось.

– Верни Фусу, – пробормотал он перед тем, как окончательно заснуть. – Найди её и забери.

– Что?

Кёко растерянно наклонилась к его лицу так, что его дыхание – мускус, пряности и молоко – стало её дыханием.

– Верни Фусу… Мой короб…

– Ты хочешь сказать, что в коробе… – Кёко осеклась, не сумев закончить.

«В коробе живет душа?»

– Из костей, – разобрала Кёко его полусонный шёпот. – В каркасе и стенках… Она сделала короб из её костей, из костей… – «Она?» – Верни мне Фусу. Он не может владеть ей.

Всё это время короб Странника был вовсе не из дерева, а исполнял желания он, потому что и вправду слышал их.

Кёко похолодела, медленно разжала пальцы на его ушах и просидела так минут десять, пока не пришла в себя. Убедившись, что Странник больше не ёрзает и крепко спит, не мучается галлюцинациями почти такими же, какие вызывает порошок из ипомеи, Кёко пересела к очагу и уставилась невидящим взором в потрескивающий огонь. Голова едва не раскалывалась, и, чтобы унять боль и скоротать время до возвращения Мио, Кёко съела немного супа, который ей не с кем было разделить. Так прошёл первый час из трёх, отмеренных Мио, потом второй, а за ним и третий… Кёко опустошила почти весь котелок – «Вот же… Снова перестаралась с солью!» – и выпила литр ароматного травяного чая. Странник спал и вёл себя прилежно, Аояги сидела рядом с Кёко и легонько касалась её плечом.

Когда пошёл пятый час и наступила полночь, головная боль у Кёко наконец-то стихла, а терпение лопнуло.

– Аояги, присмотри за учителем, пока меня не будет… Аояги?

Глаза тёмные и непроницаемые, как кора древа, и волосы по бокам от круглого лица – коричневые, жёсткие, разметавшиеся по плечам и лопаткам, как ветви. Розовое кимоно – Кёко до сих пор удивлялась, как Аояги умудряется передвигаться в нём с такой лёгкостью и оставаться воздушной, учитывая количество его слоёв, – издало малозаметный шорох, когда собственный сикигами Кёко вдруг беспричинно схватил её за руку.

– Аояги, присмотри за ним, – повторила она с нажимом в голосе и попыталась высвободиться из её хватки, но Аояги не отпустила. По-прежнему сидела на полу и взирала на неё снизу вверх с абсолютно бесцветным выражением лица, отчего Кёко сделалось не по себе. Сикигами да свою хозяйку не слушается? Где же это видано?! Что с ней только происходит в последнее время? – Аояги! Слушайся меня!

И лишь когда Кёко дёрнула руку, наверное, в пятый раз и буквально стряхнула с себя её пальцы, Аояги отступила и, кажется, даже понурилась виновато. Кёко же выдохнула с плохо скрываемым облегчением, надела своё жёлтое кимоно с золочёным оби, уже сухое, и, мысленно пообещав Страннику вернуться с его коробом и Мио как можно скорее, покинула хондзин.