На колени

Даника

Кошмары подбрасывают меня на кровати более жестоко, чем мне хотелось бы, — снова. Они становятся всё чаще, как всегда в это время года.

Холодный пот липнет к моему тёплому телу, дыхание всё ещё перехвачено в том самом вздохе, который должен был быть криком во сне. Я знаю, что ничего из этого не реально, но неприятное чувство остаётся, даже когда детали начинают стираться.

Всё, что я помню из сна, — что мне снова девять лет, я бегу по полю, которое каким-то образом смешивает образ моего детского заднего двора с безликим лесом. Близнецы (мои братья) гонятся за мной, угрожая снова запереть меня в сарае.

Остальная часть истории быстро испаряется из моего сознания. Я не злюсь. Воспоминания о тех днях и так достаточно болезненны, мне не нужны сны, чтобы напоминать, что моё идеальное детство, по правде говоря, не было таким уж идеальным.

Надев очки, я медленно осознаю солнечный свет, просачивающийся сквозь щель в тяжёлых шторах, ниспадающих с высокого потолка. Данте всегда приоткрывает их, когда встаёт.

Может, он надеется, что это разбудит меня пораньше, но он уже должен знать, что я не «жаворонок». Если я встаю до полудня, это чудо. Он же, с другой стороны, успевает прожить целую жизнь до восхода солнца, начиная с тренировки с Эмилио в 5 утра. Пусть он, а не я.

Мой день начинается гораздо медленнее, обычно с телефоном в руке. Но сегодня уведомления содержат мало интересного — обычный спам, сообщение от матери с вопросом, когда я приведу своегонового парня домой на ужин, и ещё куча всего, что я смахиваю с экрана, даже не глядя.

Мама пилит меня по поводу знакомства с моимновым мужчиной с тех самых пор, как я съехала из родительского дома. Я дала ей лишь смутные подробности о том, куда переезжаю. Крепкие мужчины (телохранители), которые быстро перенесли мои вещи в неприметные чёрные внедорожники, вероятно, тоже не добавили ей спокойствия.

Но как скажешь матери, что переезжаешь к одному из самых известных преступников города? Ей не потребуется много времени, чтобы выяснить, кем на самом деле является Данте; чем он на самом деле зарабатывает на жизнь... Пришлось бы многое объяснять, особенно почему он солгал ей, притворившись полицейским в тот первый раз, когда заявился к моему дому.

Моя мать всегда была немного властной. Может, потому что я была младшей — на целых семь лет младше близнецов. Всё время такая гиперопекающая... Но она не смогла защитить меня, когда я нуждалась в ней больше всего.

Безразлично я снова кладу телефон. Я забираюсь обратно под пушистые одеяла, пытаясь найти мотивацию начать день.

Но мой мочевой пузырь не намерен позволять мне оставаться в постели.

Со стоном, адресованным всему миру, я сбрасываю с себя одеяло и свешиваю ноги в пушистые тапочки, ждущие у кровати.

Мне не хочется, как следует одеваться, мне всё равно нужно вымыть волосы (девчачья математика). Поэтому я накидываю свой короткий чёрный атласный халат. Он мало прикрывает мою внушительную грудь, но от кого мне прятаться? Всем на территории строжайше приказано никогда не прикасаться ко мне. Если они дорожат своей работой (или жизнью).

Эта мысль заставляет меня улыбнуться. Собственничество Данте почти милое. Что странно, учитывая, насколько отталкивающим оно было у моего бывшего. Но Данте другой... Его собственничество не заставляет меня чувствовать себя в ловушке, оно заставляет меня чувствовать себя могущественной. Он не пытается посадить меня в клетку.

Опустив плечи, я чищу зубы на унитазе, всё ещё сонная. Я не питаю иллюзий, что я хоть чем-то похожа на тех элегантных женщин, к которым привык Данте, с правильным воспитанием и родословной, которые знают, как сесть в частный самолёт и выглядеть невозмутимыми, — но меня это ни капли не волнует. Я знаю, что они не могут дать ему того, что даю я.

Ну, все эти воображаемые женщины. Данте никогда не подтверждает и не отрицает их существование. Не то чтобы я возражала. У всех есть прошлое. Он ужестарый, в конце концов. Хотя я никогда не назову его так в лицо.

Халат едва прикрывает верхнюю половину моих бёдер, когда я выхожу из спальни хозяина и уверенно направляюсь в кабинет в конце коридора. Я даже не утруждаю себя надеванием нижнего белья.

Никто не пытается меня остановить — они уже привыкли ко мне и моему ночному образу жизни.

Никто, кроме Эмилио.

Он, возможно, привык к моим выходкам, но он всё ещё подчиняется командам Данте.

— Вы не можете туда войти, мисс Мэттьюз, — строго говорит он, преграждая путь к двери. Я всегда удивляюсь, не устаёт ли он стоять снаружи кабинета Данте весь день. Когда бы я ни спросила его, он просто говорит, что может сидеть, если захочет, и что он занимается и другими делами. Кто я такая, чтобы сомневаться?

— И вам доброго дня, Эмилио. Пожалуйста, отойдите.

— Мне приказано никого не впускать, — стоит он на своём, скрестив руки на груди, будто я должна его бояться.

— Я же некто попало, правда? — Я упрямо пытаюсь сдвинуть с места этого мужчину-гору, который больше меня вдвое. Насмешливая улыбка трогает его губы перед лицом моего растущего раздражения.

— Мисс Мэттьюз, — вздыхает он, произнося моё имя на выдохе. — Он не в духе.

— Тем более причина впустить меня, Эмилио. — Я знаю, что у него есть ко мне слабость. Но сейчас это мне не помогает.

— Не сегодня, — почти умоляет Эмилио, осторожно кладя руку мне на плечо, чтобы оттолкнуть.

— Я бы не делала этого на вашем месте, — смело говорю я, глядя ему прямо в глаза.

Осознав, что сделал, Эмилио немедленно опускает руку, отшатываясь, как от горячей плиты. Речь Данте «тронь её и умрёшь», должно быть, действительно произвела впечатление на всех его людей.

Видя брешь, я пользуюсь шансом и ныряю под руку охранника, проскальзывая в комнату, прежде чем он успевает меня заблокировать.

Когда я врываюсь, Данте стоит у окна, играя со своими перстнями, как всегда, когда глубоко задумался. При звуке двери он быстро оборачивается, сердитый взгляд вспыхивает на его лице. Но он сразу смягчается, когда видит меня.

— Прошу прощения,Don mio. Я пытался остановить её, — виновато говорит Эмилио, оставаясь у двери, пока я победоносно подхожу к Данте.

— Всё в порядке, Эмилио. Уверен, что пытался. Можешь идти. — Данте тепло улыбается.

Я бросаюсь ему на шею, когда Эмилио закрывает за собой дверь.

— Доброе утро, дорогой, — улыбаюсь я и тянусь за поцелуем на цыпочках.

— И тебедобрый день, — подмигивает Данте, целуя меня глубоко, поднимая с цыпочек и прижимая в своих сильных объятиях. Как обычно, он одет так, будто собирается сниматься в дорогой рекламе одеколона, где все мужчины одеты в тёмные тона и чёткие линии. Сегодняшний образ включает ещё одну идеально сидящую пару графитовых брюк и хрустящую белую рубашку, отглаженную до максимальной гладкости. Его ботинки (итальянская кожа) начищены до безупречного блеска, идеально сочетаются с ремнём.

— Я всю ночь училась, — Я драматично надуваю губы, но он пропускает это мимо ушей, снова уставившись в окно.

— Ты больше не можешь этим пользоваться. — Данте выглядит рассеянным, отстранённым.

Но он прав — мои экзамены уже закончились. Но это звучит как гораздо лучшее оправдание моей сонливости, чем признание, что я снова попалась в ловушку скроллинга социальных сетей до раннего утра, пока Данте тихо похрапывал на моей груди.

Я бросаю взгляд на его стол, меняя тему. — Твой сад камней в беспорядке. Где камень?

Данте указывает на место на полу на другой стороне комнаты, куда был отброшен маленький камень, печальная точка в океане ковра.

— Опять? Он должен приносить тебе спокойствие. — Качая головой, я поднимаю гладкий камень и возвращаю его обратно в песочницу.

Данте ничего не говорит, такой сдержанный, как всегда.

— Эмилио говорит, ты не в духе, — небрежно замечаю я, запрыгивая на его стол, полностью игнорируя реальные сидячие места.

— Вот как? — Данте поднимает бровь. — Мне следует поговорить с Эмилио о том, что означает наше доверительное соглашение...

— Не будь злым с Эмилио. Ты знаешь, я оченьубедительна.

— О да, особенно когда разгуливаешь по дому в таком виде. — Данте качает головой, но улыбается, несмотря на слова.

— Ты сказал, я должна чувствовать себя как дома... — Я ухмыляюсь. — Так мы идём сегодня за покупками или как? У меня всё ещё нет платья на банкет, а до него меньше недели.

— Сегодня не могу. У меня много дел. — Данте тяжело вздыхает, хрустя костяшками.

— Так напряжённо, да? — спрашиваю я, пытаясь скрыть разочарование.

— Я компенсирую...

Я не отвечаю, позволяя тишине повиснуть между нами.

Это нехорошо. Данте ничего не добьется, когда он так взвинчен — я достаточно хорошо его знаю, чтобы понимать это.

Есть только одно лекарство...

— Запри дверь, — наконец говорю я, мой голос медленный и томный, властный.

Вся атмосфера в комнате меняется.

Данте смотрит на меня, но не смеет спросить. Он знает этот взгляд, этот голос.

— Да, Мисс. — Он идёт к двери и делает, как велено. — Даника, я... — начинает он, но я перебиваю.

— Тихо, мальчик! Оставайся там, — инструктирую я, медленно развязывая пояс халата. Выражение его лица вызывает у меня улыбку, но я продолжаю играть строгую роль.

Дисциплина — важная часть обучения Данте. Наш контракт говорит об этом. Он говорит и о многом другом, перечисляя все наши границы, наши «возможно», наши абсолютные желания. В рамках этих бумаг лежат инструкции для всей нашей динамики... и эти рамки вовсе не ограничивающие. Он хочет, чтобы я делала с ним всё, что захочу.

Но у меня есть пределы, которые я не переступлю.

И Данте уважает это.

Не отрывая взгляда, я сбрасываю халат с плеч, гладкая ткань распахивается вокруг моей груди. Данте стоит неподвижно, послушно, буквально пуская слюни при виде этого. Прошло несколько дней с тех пор, как я позволила ему кончить. Я знаю, что сейчас он легко возбудим, как мне и нравится. Он всегда более покорен, когда давно не получал разрядки.

Я медленно развожу ноги, обнаруживая отсутствие нижнего белья, которое он должен был ожидать, но не ожидал.

С губ Данте срывается невнятный звук. Я вижу, что он горит от желания, но не смеет пошевелиться без разрешения. После многих болезненных наказаний Данте стал лучшим сабмиссивом. Мы оба разбираемся в этом — я в том, как быть доминантной, он — как подчиняться. Но друг с другом это не ощущается как работа, это кажется естественным путешествием.

— Иди сюда, — шепчу я, подзывая татуированного бога изогнутым указательным пальцем.

Данте делает шаг ко мне, но я поднимаю руку. Стоп.

— Так ты приближаешься к своей Королеве? Нет. На колени! — командую я, и Данте мгновенно падает на пол, опуская глаза.

Медленно он ползёт ко мне, дорогие брюки по дорогому ковру — ничего не имеет значения для него, кроме угождения мне. Какое красивое зрелище.

Когда он останавливается на полу передо мной, я хватаю прядь его густых вьющихся тёмных волос и тяну его лицо вверх между своих ног.

Я всегда просыпаюсь возбуждённой, а Данте никогда не выходит из этого состояния. Идеальная пара.

Может, потому что я никогда не могу насытиться им, тем удовольствием, которое он мне приносит.

— Смотри на меня, дорогой. — Команда сочится с моих губ, сладкая, но требовательная.

Голодные глаза Данте сверкают похотью, отчаянием, когда он встречается с моими.

— Чего ты хочешь? Скажи, — шепчу я, удерживая его там, лицом в нескольких дюймах от моей обнажённой киски. Он не смеет смотреть никуда, кроме моих глаз.

— Угодить... угодить тебе. Пожалуйста, — умоляет Данте.

Я откидываю голову назад и смеюсь животом. Как я могу устать от зрелища такого могущественного мужчины, превращённого в хнычущего мальчика?

Идея о том, что Эмилио стоит прямо за дверью, делает все ещё горячее. Никто и понятия не имеет, что сейчас на коленях не я, что их бесстрашный лидер действительно окаменел, окаменел от страха никогда больше не получить разрешения кончить от рук своей жестокой Королевы.

— Я ещё не принимала душ, — говорю я, отпуская его волосы.

Данте глубоко вдыхает, почти задыхаясь от этого откровения. Я знаю, что это сводит его с ума. Запах, вкус... он любит, когда я грязная, он говорил мне раньше.

Данте отчаянно хнычет, взгляд прикован к моему лобку. Кто бы мог подумать, что великий Дон Фера способен издавать такие красивые звуки?

Невозмутимо я тянусь вниз, расстёгивая верхнюю пуговицу его рубашки, чтобы открыть его красивый кожаный ошейник под ней. Никто другой не знает, что он там.

Просунув палец в металлическое кольцо, я рывком прижимаю его лицо к своей киске.

— Угоди мне,Tesoro 4! — Я смыкаю ноги у него за спиной, притягивая его ближе к себе. Громкий стон срывается с моих губ, когда Данте проводит языком по моему клитору, обученный в совершенстве заставлять свою Госпожу кончать.

Наплевав на то, что сейчас середина дня, на его рабочем месте, я сжимаю свои соски пальцами, втирая бёдра в лицо Данте в ритме, который, я знаю, отправит меня через край за несколько минут.

Разрывая момент, звонит мобильный телефон Данте.

Я сбиваю его со стола, но он продолжает звонить.

— Не смей останавливаться, пока не вылижешь каждую гребаную каплю, понял? — шиплю я сквозь зубы, задыхаясь между маленькими стонами.

Голова между моих бёдер кивает, но не замедляется. Я знаю, что Данте нравится теряться в моих желаниях; это позволяет ему очистить разум. Взаимная выгода.

— Продолжай в том же духе... Такой хороший мальчик, — воркую я ободряющим учительским голосом, который приберегаю только для него; учительским голосом, который мгновенно делает его твёрдым, отчаянным.

О боже! Я не могу не закусить губу, когда удовольствие нарастает между моих бёдер. Моё тело в огне!

Вонзив пятки в спину Данте, я громко стону, когда пик моего оргазма достигает крещендо.

Но я не отпускаю.

Вместо этого я выдыхаю инструкции торопливыми вздохами...

— Каждую. Последнюю. Каплю. Мальчик!