Он молчал долго, и я его не торопил.

Я слышал, как потрескивает фитиль в лампе и как переступает с ноги на ногу караульный у двери. Семеро пленных вдоль стены старались даже не дышать. Тишь лежала кольцом напротив, и золотые глаза её смотрели магу смерти прямо в лицо.

— Имя моё вам без надобности, — сказал он наконец. — Я в вашей губернии не живу и жить не собираюсь.

— Имя мне и правда без надобности. Мне нужно другое. Кто послал вас и зачем?

— А взамен? — хмыкнул он.

— Сначала послушай, что я знаю сам, чтобы не тратить моё время на враньё. А потом уже продолжишь мою историю.

Я говорил, а он слушал и не менялся в лице. Портал для этой работы вырастили из моего родового железа. Двадцать человек, одна волна, рама сгорела дотла. Работали слаженно, значит, ходили вместе не первый год. Щиты подняли раньше, чем я отпустил пробку, значит, предупредили, что хозяин земли будет ждать. И била команда так, чтобы меня не убить.

На последних словах он всё-таки моргнул.

— Верно, — согласился он. — Приказ был взять вас живым. Мёртвый вы никому не нужны. А щиты мы поднимаем всегда, барон, работа такая. Что вы нас там ждёте, из наших не знал никто.

— Дальше говорить будешь ты. Начни с того, кто ты вообще такой.

— Подрядчик, — сказал он спокойно. — Я не из их школы, барон. Меня нанимают на работу, я её делаю и получаю плату. За два десятка лет у меня было четыре нанимателя, и все они остались довольны. Своих я не сдаю. Заказчиков сдаю по прейскуранту, если заказчик первым нарушил договор.

— А он нарушил?

— Он не забрал меня с вашей земли. — Борозды на его лице шевельнулись, и я не сразу понял, что это была улыбка. — В договоре стояло: отход обеспечивает наниматель. Портал сгорел, отход не обеспечен. Считайте, что я свободен от обязательств.

Я слушал его и одновременно смотрел на него по-лекарски. Уже минуты три, с того момента, как он открыл глаза, и картина открывалась скверная. Тёмные нити под кожей шли от левой кисти вверх, к плечу, и дальше расходились по груди частой сеткой. Печень была плоха, сердце работало через раз. Где-то в глубине моей головы шевельнулся квартирант, услужливо подсказывая слово, которого я не знал.

— Месяца три, — сказал я. — Может, четыре, если ляжешь и перестанешь работать.

В темнице сделалось очень тихо, и маг смерти повернул голову ко мне впервые за весь разговор.

— Что вы сказали? — напрягся он.

— Ты умираешь. Твоё ремесло тебя доедает изнутри, и ты знаешь это лучше меня. Левая рука уже не твоя. Ниже локтя чувствительности нет, пальцы холодные, ночью боль поднимается к плечу и не даёт спать. Печень отказывает. Три месяца, четыре при полном покое. А потом тебе конец.

Он смотрел на меня, и один из пленных у стены громко сглотнул.

— Так вы лекарь… — сказал маг смерти.

— Я хозяин этой земли. Земля лечит, а я умею читать, что с человеком не так. И теперь слушай, что я могу дать взамен за твою правду. Предложение хорошее, от таких не отказываются.

Я загнул палец.

— Первое. Мои воды возвращают отнятое, и ты сам видел, что стало с землёй, которую ты выжег своим кругом. Трава на ней поднялась в ту же ночь. С людьми это работает медленнее, но работает. Здоровья я тебе не обещаю, а осмотр, купель и честный ответ, можно ли тебя хоть как-то спасти, гарантирую.

Он слушал, а я загнул второй палец.

— Твоему нанимателю я тебя не выдам. Ты провалил работу и потерял весь отряд, и ты лучше меня знаешь, что с тобой сделают, когда узнают, что ты со мной разговаривал.

Он думал недолго. Такие люди считают быстро, я подобных повидал за прошлую жизнь достаточно, только сидели они тогда не на цепи, а напротив меня за переговорным столом.

— Спрашивайте.

— Кто заказчик?

— Норов, — произнёс он без всякого выражения. — Договор со мной подписывал он лично, в Саратове. Плата вперёд, треть. Остальное по исполнении.

— Сколько стоил портал?

— Дороже всего, что я видел в этом ремесле. — Впервые в его голосе появилось что-то живое, похожее на профессиональную зависть. — Рама вышла в итоге одноразовая, барон. Двадцать человек, одна волна, и дерево сгорело. Такую вещь растят месяцами и жгут за минуту. За эти деньги можно купить хороший дом в губернском городе. Со мной вместе выходило два дома.

— И они пошли на такой расход ради одного барона в глуши? — хмыкнул я.

— Ради вас, ради вашей земли и потому, что торопятся.

— Почему торопятся?

Он помолчал, взвешивая, не слишком ли много рассказывает, и решил, что теперь уже всё равно.

— Потому что у них кончился товар. Они всю жизнь торговали жизненной силой. Копили её в своих банках, а потом делали из неё годы жизни и продавали людям, у которых денег больше, чем совести. Так вот, копить они по-прежнему копят, а делать больше не могут. Уже несколько лет.

Говорил он об этом спокойно, как говорят о ценах на хлеб, и эта будничность царапнула меня сильнее всего услышанного.

— Складно излагаешь. Подрядчикам такого обычно не рассказывают.

— Я на них работаю третий раз, барон. Первые два дела были простые, постеречь да припугнуть. А за двадцать лет в моём ремесле поневоле узнаёшь, кто чем торгует, тут секрета нет. Секрет у них другой. Кто покупает. Вот покупателей мне не называли ни разу, и спрашивать я не стал.

— Так почему они больше не могут делать свой товар?

— Потому что их предали. И предатель унёс то, чем они его делали.

Я не подал виду, но внутри у меня сложилась полная картинка. Иссякающий запас Часовщика. Фон Штерн ведь сам говорил мне, что забрал у бывших товарищей нечто важное, а потом предлагал договор в семь строк и час моего времени в месяц.

— Что именно он унёс? Вещь? Прибор?

— Не знаю, — качнул головой маг смерти. — Мне сказали ровно то, что нужно для работы. Ценность. Без неё производство стоит. Вернуть её надо целой, и вот это повторили дважды.

— Кто стоит над Норовым?

— Не знаю и знать не хочу. — Он поднял на меня взгляд, и в нём впервые мелькнуло что-то похожее на предупреждение. — Приказы идут через Норова. Имени над ним никто не называет вслух, барон, и это единственное, что я могу вам про того человека сказать. У людей, которые называют такие имена вслух, короткая жизнь.

Лиза у дальней стены шевельнулась, и я знал, о чём она сейчас думает, потому что думал о том же.

— Последнее, — сказал я. — Сколько отрядов вышло в тот день?

— Два.

Вот теперь я понял, что вытянул из него по-настоящему важное.

— Куда пошёл второй?

— В Саратов, — ответил маг смерти. — К предателю. Нас с ним развели по времени, чтобы вы двое не смогли друг другу помочь. Мой отряд шёл первым, потому что вас они считали сильнее. Когда я уходил, дом предателя готовились штурмовать уже вторую неделю. И, судя по тому, что меня отправили сюда, вскроют его не сегодня завтра.

Я прикинул числа, и вышло скверно. Взяли его в ночь свадьбы, и с тех пор он двое суток простоял камнем, а значит, дом фон Штерна в Саратове могли вскрыть ещё вчера.

Я поднялся с табурета. Два месяца я считал, что врагов у меня двое и у каждого свой счёт ко мне, а передо мной всё это время стояла одна школа, потерявшая станок, и один человек, этот станок укравший. И пока я тут торговался с подрядчиком за его три месяца, Часовщика доставали из его собственного дома.

— Наручи не снимать, — велел я караульным. — Кормить, воды давать, разговаривать с ним запрещаю. Завтра решу насчёт купели.

Маг смерти проводил меня взглядом.

— Барон. Одно ещё скажу бесплатно, сверх договора. — Он дождался, пока я обернусь. — Когда они закончат с предателем, они вернутся сюда. Вы для них теперь не цель. Вы замена.

* * *

Ярина пришла на рассвете, и явилась она быстрее, чем я рассчитывал, из чего следовало, что новости по лесу расходятся раньше моих гонцов.

Ждал я её давно. Листок лежал в потайном отделении стола с самой Тотемной недели, и все эти дни я ходил мимо запертой дверцы, как ходят мимо нераспечатанного письма от аудитора. Развернуть его сам я не мог: образы в бумагу вкладывала Ярина, вынимать их тоже ей, а друидка с того вечера, когда я подарил Лизе браслет, сидела у себя и на приглашения не отвечала. Гнать за ней гонца с приказом я не стал, потому что за такое она взяла бы вдвое.

В кабинете уже ждали все, кого я хотел здесь видеть. Гладышев сидел у окна со своим саквояжем под ногами, готовый к отъезду со вчерашнего вечера. Валерьян висел в углу, у книжных полок, и делал вид, что читает корешки. Я отпер потайное отделение и достал листок.

Он ожил у меня в руке сразу. Уголки шевельнулись и потянулись к пальцам, а от бумаги пошло слабое тепло, как от нагретой на солнце щепки.

— Соскучился, — сказала Ярина, и голос её потеплел впервые за это утро. — Он ведь у меня в волосах жил, до того как я его в бумагу пустила. Что ты теперь с ним хочешь сделать?

— Вынуть всё, что он видел в том доме. Он своё отработал ещё в праздники, приполз ночью в саратовскую лавку, как я ему и показывал, и с тех пор ждёт в моём столе. Ждёт тебя, между прочим.

— Значит, дождался, — она села на пол посреди кабинета, скрестив ноги, и протянула руки.

Гладышев у окна перестал протирать очки, но вопроса не задал. Он в мои дела не лез, а тайны я ему доверял и без просьб, потому что за последнее время этот человек узнал обо мне больше, чем кто-либо в поместье.

— Я отправил Часовщику письмо, Тимофей Петрович, — объяснил я. — Деловое, без единой лишней строки. Весь смысл сидел в самой бумаге. Ей было велено найти, что фон Штерн унёс у своей школы, и где он это держит.

— Понимаю, голубчик. Сложная у вас с эти ростовщиком история, — только и сказал профессор, и очки его наконец легли на нос.

Ярина взяла листок обеими руками и разложила его на коленях. Пальцы её пошли по бумаге медленно, разглаживая, и я видел, как от каждого движения по листу расходятся тонкие светлые прожилки. Бумага размягчалась и распускалась обратно в то, чем была когда-то, в древесное волокно.

— Он выгорел наполовину, — предупредила она, не поднимая головы. — Много не отдаст. Смотри сразу и запоминай, второго раза не будет.

Она положила ладонь на середину листа и накрыла её моей.

Образ пришёл рывком, и дом я узнал с первого мгновения. Коридор второго этажа, ковровая дорожка, глушащая шаги, кабинет с тяжёлым столом, за которым Часовщик выкладывал передо мной свои семь строк. Всё это мелькнуло и ушло, потому что наверху листок не задержался. Он полз вниз.

Дальше я увидел лестницу, узкую и каменную, которую ковром не застилали, со ступенями, истёртыми до впадин. Листок сползал по ней долго, прижимаясь к стене, и с каждой ступенью в образе прибавлялось холода. Настоящего, зимнего, от которого бумага коробится по краям.

Дверь внизу я разглядел хорошо. Толстая старая створка, обитая полосами железа, и на ней три замка разной работы. Под дверью щель в палец шириной, и из этой щели тянуло таким морозом, что бумажный лазутчик долго не решался лезть.

За дверью была комната. Первым, что я разглядел, оказался иней, лежавший на стенах толстым белым слоем, и дыхания в этой комнате не было никакого. Посередине, на длинном каменном столе, лежал человек.

Разглядеть его я не смог. Иней покрывал его целиком, ровным белым слоем, скрадывая лицо, руки, одежду. Различалось только то, что человек этот лежал на спине, вытянувшись, со сложенными на груди руками, и что он был жив. Сон тут был ни при чём, и смерть тоже. Время его остановили, и он замер в этом столе, как замирает муха в куске смолы.

И тут я заметил, что на краю стола, у самого его локтя, иней подтаивает. Тонкая тёмная каёмка, а под ней капля.

Дальше в образе шло только одно. Дверь открывается, по ступеням спускается фон Штерн в домашнем сюртуке, и свечи он с собой не берёт, потому что света ему там не нужно. Он подходит к столу, кладёт ладонь на камень возле чужого плеча и держит её так недолго. Потом выпрямляется и уходит наверх.

Образ у меня перед глазами мигнул и погас. Ярина отняла ладонь, и на коленях у неё осталась горсть сухого светлого волокна.

— Всё, — сказала она о нашем разведчике. — Он ушёл оттуда, потому что там холодно. Ещё сутки, и он бы там остался.

В кабинете стало так тихо, что я расслышал часы в коридоре. Затем я пересказал образ профессору.

— Человек, — выговорил Гладышев наконец. — Подумать только… У него там в подвале лежит живой человек.

— Пленный сказал вчера, что предатель унёс то, чем они создавали жизненную энергию, делали «годы». — Я говорил медленно, укладывая всё по местам. — Мы искали прибор. А станок их, похоже, оказался живым человеком.

— И держат его вне времени, — Гладышев поднялся и прошёлся по кабинету. — Голубчик, вы понимаете, что это значит? Для него время попросту стоит. Он не стареет и не умирает, но и работать на них не может тоже. Штерн вынес его у них из-под носа и запер там, где до него не дотянутся.

Валерьян в углу усмехнулся.

— Хорош обмен, — проворчал он. — Вынул человека из времени, а сам целыми днями стоит стеклянный. Я, конечно, покойник, внучок, а всё же радуюсь, что помер по-человечески.

Ярина ссыпала волокно с колен на ковёр, поднялась и подошла к окну, и смотрела она не на меня, а на светлеющий лес за стеклом.

— Он его подкармливает, — сказала она. — Своего не отдаёт, у него своего мало. А в стол этот подливает чем-то запасённым, понемногу и каждый день, я по инею вижу. Только запас у него на исходе, иначе иней не таял бы.

Я вспомнил его собственные слова, сказанные мне в саратовском кабинете. Мой запас не бесконечен, сказал он тогда, и я решил, что человек торгуется и набивает цену. Оказалось, что он просто зачитал мне строчку из своего отчёта. Он сливал в этот подвал всё, что скопил за десятилетия, и вот дно показалось.

Его силы истощаются.

— Значит, ему нужен новый источник, — проговорил я. — Причём такой, который не кончается.

— У тебя такой и есть, — заметила Ярина, не оборачиваясь. — Целая губерния завидует.

Я промолчал, потому что в тот момент в моей голове проснулись отголоски чужого сознания.

Квартирант не подсказывал слов, как в темнице. Он тянулся. Впервые за всё время он потянулся вперёд весь, целиком, к тому, что лежало на столе под инеем, и желание это ударило по мне такой волной, что я взялся за край столешницы. Тридцать лет назад Игнатий Карлович Вельский искал по всему Поволжью способ не умирать, а нашёл тварь, которая его сожрала. В саратовском же подвале лежало то, что он искал, целое и работающее.

Ладонь моя сама поползла по столешнице к её краю, туда, где на ковре светлело сухое волокно. Я остановил её на середине пути, сжал в кулак и убрал под стол.

Валерьян отлепился от полок и подплыл ближе, глядя на меня очень внимательно. Спрашивать пока он ничего не стал. Но разговор этот был неизбежен.

Ярина опустилась на колени и собрала волокно с ковра в горсть, до последней ниточки.

— Заберу к себе и верну земле, — сказала она. — Он у меня в волосах прожил, нечего ему по чужим кабинетам пылиться. А ты в другой раз зови меня раньше, чем через месяц, Дубровский. Я не письмо, в столе не лежу и своего часа не жду.

— Позову раньше. И спасибо.

— Спасибо в кошелёк не кладут, — отозвалась она уже от двери. — Сочтёмся.

Дверь за ней затворилась, и в кабинете нас осталось трое, считая покойного деда. Только теперь я разжал кулак под столом.

— Тимофей Петрович, вы уезжаете сегодня?

— После обеда. — Гладышев проследил мой взгляд, посмотрел на мою руку и лицо его сделалось врачебным. — И камни увожу с собой, вот прямо в этом саквояже. Голубчик, вы помните, о чём мы условились? Рука раньше головы.

— Помню. Потому и говорю вам об этом сейчас.

При свидетеле. Это я добавил уже мысленно.

— Свидетель подтверждает, — проворчал Валерьян из угла. — И, между прочим, свидетель у тебя тут единственный, кто ночами не спит. Уж я погляжу, куда твоя рука во сне потянется.

* * *

После обеда Гладышев уехал.

Ларец с камнями он вёз в саквояже, а саквояж держал на коленях и класть их с остальных багажом отдавать отказался наотрез. Степан вынес его дорожный плед и ушёл в дом, и на крыльце мы остались вдвоём.

— Пишите мне, — сказал профессор, натягивая перчатки. — Не о делах, о себе. Раз в неделю, коротко. Спали, не спали, делали ли то, чего делать не собирались. И если хоть раз рука пойдёт раньше головы, вы не думаете, не рассуждаете, а посылаете за мной. Договорились?

— Договорились.

— Верю, — сказал он и почему-то не обрадовался. — В том и беда, голубчик. Вы мне напишете честно всё, что за собой заметили. А заметите вы не всё. Оно ведь к вам не чужим голосом приходит, а вашим собственным, да ещё и в ту минуту, когда вам недосуг разбираться.

Он полез в повозку, устроил саквояж рядом с собой и добавил уже оттуда.

— И вот ещё что, голубчик. Про подвал этот саратовский вы теперь, как я уже понял, будете думать день и ночь. Так вот, думайте головой, а не тем, что у вас в голове живёт. Разница есть, и вы её пока чувствуете. Держитесь за это.

Повозка ушла по аллее, а я остался стоять на крыльце, и правая ладонь ощущала пустоту. Тягость. Я знал, что это пройдёт, только пока не проходило.

Остаток дня я разгребал то, что накопилось за двое суток моего беспамятства, и начал с бумаг. По уложению о нападении такого размаха положено доносить блюстителю, и Кирсанов напомнил мне об этом дважды, деликатно, но твёрдо. Дело было верное, меня бы за такое донесение даже похвалили, а потом начали бы спрашивать.

Откуда портал, за чем шли, почему именно к вам, барон, и что у вас тут такое, ради чего люди жгут состояние на одну дверь. Следом приехали бы чиновники с оценщиками и пошли бы заглядывать во все мои ручьи подряд, а в прошлой жизни такие проверки по жалобе конкурента заканчивались не там, где начинались.

— Донесение напишем, — решил я. — Но не сегодня. Сперва закончим дознание.

Кирсанов посмотрел на меня внимательно и ничего не сказал, потому что понимал всё не хуже меня.

К вечеру вернулся из Хвалынска Виктор и привёз бумаги от управляющего, отчёт по осенним работам и новости про отца, которые уместились у него в одну фразу. Отец хозяйствует, отчитывается вовремя, лишнего не берёт.

О нападении он узнал в дороге, от волгинского почтаря. Мой рассказ он слушал молча, и лицо у него с каждой минутой делалось всё мрачнее.

— Меня здесь не было, — сказал он, когда я закончил.

— Тебя здесь не было по моему согласию, и дело было нужное.

— Двадцать человек. — Он смотрел мимо меня. — А я в это время считал бочки с вином! Тьфу!

— Виктор. — Я подождал, пока он посмотрит на меня. — Если ты сейчас начнёшь себя грызть, толку мне от тебя не будет никакого. Мне нужен не виноватый, мне нужен работающий. Иди за мной.

Я развернул на столе то, ради чего его и позвал.

Чертёж дома фон Штерна он рисовал больше месяца назад, сразу после нашей саратовской поездки, по памяти, за один вечер. Три входа, которые нам показали. Два, которые прятали. Расположение комнат первого этажа, окна, простенки, расстановка кукол и смены караула, которые он высчитал по теням.

— Помнишь этот дом?

— Помню, — ответил Виктор, и в голосе его что-то ожило. — Я его два месяца в голове держу.

— Дорисовывай. Лестница вниз, подвал, дверь с тремя замками. Считай, сколько людей нужно, чтобы туда войти, если внутри уже дерутся чужие.

Он поднял на меня глаза.

— Мы туда пойдём?

— Пока не знаю. Готовым быть надо.

Виктор придвинул лампу и взялся за карандаш. Откуда я знаю про лестницу и три замка, он не спросил ни разу, и это его качество я ценил в нём больше сабли и ружья.

Последним в тот день пришло письмо от Нефёдова.

Коллекционер отвечал на мой осторожный запрос, посланный несколько дней назад через третьи руки. Писал он много и ни о чём, в своей обычной манере, но в середине третьего листа, между рассуждениями о перстнях и жалобами на дороги, лежало то, ради чего всё письмо и писалось.

Человек, о котором я спрашивал, в Волгине есть. Имени его Нефёдов не знает и знать не хочет. Живёт этот человек где-то возле Волгина, за городской чертой. Ходят к нему редко и не по своей воле. И берёт он за работу не деньгами.

Я перечитал эти четыре строчки трижды и убрал письмо в потайное отделение стола, туда, где ещё утром лежал особый листок. Значит, изгоняющий существует, и у моего квартиранта появился срок.

* * *

Утром Лиза уезжала в Волгин.

Собиралась она обстоятельно, со списком длиной в мою руку. Посуда для лаборатории Вениамина, реактивы, спирт, бинты на зиму, две дюжины склянок с притёртыми пробками, весы. Мебель для новых палат обещали привезти сами, а вот всё стеклянное она никому не доверяла.

Близнецы поймали её у самой повозки, и я подошёл послушать, потому что решение по ним всё равно было за мной.

— Пускать обоих, — сказала Лиза, обернувшись ко мне. — Варвара знает травы лучше половины губернских аптекарей, только берётся сразу за всё, поэтому первые две недели работает по моим прописям и ни шагу в сторону. Вениамин руку ставит хорошо, голова у него быстрая, а терпения нет вовсе, и держать его надо возле тяжёлых больных, пока не научится ждать.

Брат с сестрой стояли рядом, одинаково задрав подбородки, и слушали приговор о себе с одинаково каменными лицами.

— Работайте, — сказал я им. — Отработка идёт с сегодняшнего дня.

— Барон, а тот человек во флигеле, который у них за главного. Пленник. Этот маг смерти, — помялся Вениамин. — Его лечить будем?

— Будем, сегодня. Только заранее скажу: он умирает от собственного ремесла, и вылечить его нельзя. Можно вернуть немного времени.

— Тогда я хотел бы посмотреть. Я такого ни разу не видел.

— Смотри. Только руки держи при себе и вопросов при нём не задавай ни одного.

Он кивнул так, будто ему выдали жалованье за полгода вперёд, и утащил сестру к корпусам.

— Данилу возьми, — сказал я Лизе.

— Данила нужен здесь. — Она застёгивала перчатки и не поднимала головы. — Он твой досмотр, Сева. А в Волгине я бываю раз в месяц с самой весны. Возьму Архипа, он в лавках знает всех.

— После того что было, я никого не отпускаю одного.

— Я и не еду одна. — Тут она всё-таки подняла глаза. — Я еду за реактивами при свете дня, по большой дороге, в город, где стоит уездная стража. А ты остаёшься дома и лежишь. Вот об этом мы сейчас и договоримся.

— Я не лежу вторые сутки.

— Заметила. — Лиза шагнула ближе и понизила голос так, чтобы не слышал Степан. — Всеволод. Ты вычерпан. Совсем. Я пущу тебя сегодня к тому человеку во флигель, потому что понимаю, зачем это нужно. Но силы ты не тронешь ни капли. Ни на стройке, ни в лесу, нигде. Дай слово.

— Даю.

— И ешь. Степан жалуется, что ты обед вчера не тронул.

— Договорились. И ещё одно. С вами поедут двое конных из егерей Кирсанова, это не обсуждается.

— Не обсуждается, — согласилась она неожиданно легко. — Только пусть держатся позади и в лавки за мной не заходят. Увидят приказчики охрану, цену мне вдвое заломят.

— Вот за это я тебя и держу старшей по лекарской части, — улыбнулся я. — Всё понимаешь.

— Ты меня держишь, потому что без меня ты бы уже дважды помер, — сказала Лиза и натянула вторую перчатку. Потом оглядела меня с головы до ног так, как оглядывает пациента перед выпиской, и усмехнулась. — Вид у тебя всё равно скверный.

— Зато настроение хорошее.

— Это оттого, что я уезжаю.

— Это оттого, что ты вернёшься к вечеру.

Она задержалась возле меня на секунду дольше, чем требовалось, кивнула и пошла к повозке, где Архип уже устраивал корзины с соломой под будущие склянки.

Я стоял на крыльце и смотрел, как повозка выкатывается за ворота. Утро выдалось ясное и холодное, самое октябрьское. Лес проводил Лизу и моих помощников.

Вот только…

К ужину она не вернулась.

Я сказал себе, что в лавках всегда так. Что стекло считают долго, что Архип наверняка застрял у аптекаря, что дорога от Волгина занимает три часа, а выехали они поздно. Степан дважды разогревал ужин и оба раза уносил обратно.

В восемь я вышел на крыльцо и остался там. Темнело быстро, по-осеннему. Я потянулся к нему привычно, чтобы спросить про дорогу, и остановил себя на середине движения. Слово, данное утром, стоило дороже моего беспокойства, да и сил у меня всё равно не набралось бы дальше собственных ворот.

Повозка вкатилась во двор в десятом часу.

Правил ею Архип, следом ехали оба егеря, и больше я никого не увидел. Корзины стояли на месте, аккуратно переложенные соломой.

Архип слез с козел, сделал два шага мне навстречу и встал. Лицо у него было белое, глаза круглые.

— Барин. — Он сглотнул. — Я не знаю, как это вышло… Правда, не знаю!

— Спокойно. По порядку. Где Елизавета Павловна?

— Не знаю, барин! — Голос у него сорвался. — Клянусь всеми богами! Мы всё купили, всё уложили, выехали засветло. Едем по большой дороге, у Кривой балки, три версты за городом. Она мне про склянки говорит, чтобы я на выбоинах придерживал. Я ей отвечаю. И тут вдруг моргнул.

Он замолчал и сглотнул ещё раз.

— Дальше.

— А дальше кони уже стоят. Сами встали, шагов через пятьсот, я их и не правил. Оборачиваюсь, а её нет. Барин, я моргнул один раз! Я даже вожжи из рук не выпустил. И егеря то же самое говорят, оба божатся, что моргнули разом, а ехали они в полусотне шагов позади. Солнце вон где было, а стало вон где. Всё будто переменилось разом. — Он показал рукой сначала над крышей конюшни, потом на добрую ладонь ниже, изображая, как сместилось солнце. — Я назад проехал до самой балки. Три раза туда и обратно. Дорога сухая, следов никаких, ни колеса, ни ноги. Ни крика, барин. Никто ничего не слышал, я и в деревню заезжал, и на постоялый двор.

Он говорил, а я уже всё понял, и понимание это пришло ко мне с того самого места, где он сказал про солнце. Я знаю на свете всего одного человека, у которого время идёт так, как ему удобно.

Ни крови, ни следов, аккуратно, как в хорошей конторе.

— Что было в повозке, когда ты обернулся?

Архип полез за пазуху и вынул конверт.

— Вот. На её месте лежал. На подушке, барин. Я его не открывал.

Конверт был плотный, тёмный, и бумагу я узнал раньше, чем разглядел печать. Такую бумагу я держал в руках дважды, и оба раза на ней писали векселя.

В кабинете я зажёг лампу, сел за стол и вскрыл конверт ножом для бумаг, ровно, по краю. Внутри лежали два листа.

Первым шёл договор. Тот самый, в семь строк, знакомый до последней запятой, с ровным чертёжным почерком и пустой строкой внизу, ждущей моей подписи. Один час моего времени в месяц, отданный добровольно, из рук в руки. Печать с перевёрнутыми песочными часами стояла на своём месте, свежая.

Вторым лежало письмо.

'Барон.

Начну с главного, чтобы вы не тратили время на догадки. Елизавета Павловна у меня. Она цела, здорова, накормлена и в настоящую минуту работает. Ни один волос с её головы не упадёт, пока она работает, и я даю в этом слово.

Теперь о том, что вы обо мне сейчас думаете. Я нарушил единственное своё правило, то самое, о котором говорил вам в собственном кабинете, и держался которого все эти годы даже там, где отступить было дешевле. Оцените по этому шагу, сколько мне осталось.

О том, почему именно она. В моём кабинете ваша целительница взяла мои амулеты и услышала в мёртвом металле пульс. Я тогда промолчал и запомнил. Такой слух встречается раз в двадцать лет, и он мне нужен именно сегодня. Своих лекарей я распустил летом, о чём вы знаете.

Её руки умеют считать остаток и разливать его без потерь. Поэтому руки эти удержат моё дело несколько дней, не дольше.

А дальше нужно то, чего в моём доме нет и взять неоткуда. Живое время, которое растёт само. Один час вашего времени в месяц, барон, и всё будет, как прежде. Я добьюсь своего.

Жду вас завтра, к часу пополудни. Адрес вам известен. Приезжайте один или с людьми, вооружёнными или нет, это ничего не изменит. Привезите подпись.

И поторопитесь. У меня в доме гости, которых я не звал'.

В кабинете было тихо. Валерьян стоял у книжных полок и молчал, хотя молчать он не умел никогда. Пушок сидел на спинке кресла, вцепившись в неё всеми лапами, и тоже молчал.

Значит, иней подтаял не случайно, и держать он больше не может. Решил воспользоваться моей целительницей в своих целях.

Без спроса.

Я вспомнил свой ответ ему в саратовском кабинете, слово в слово, я его помнил хорошо. Что если он тронет кого-то из моих, хоть егеря, хоть последнего пациента, я потружусь, чтобы жизнь его сократилась до минут.

А потом вспомнил другое, совсем не к месту. Ночь, свеча, мольберт и Лиза за работой. Как она щурилась, отклоняясь от холста, как правила линию подбородка тонкой кистью, и как с холста на меня смотрело моё собственное лицо.

И я созвал своих людей.

Кирсанов явился первым, за ним Виктор, следом Данила и Грач. Они входили в кабинет по одному, и по мере того как входили, разговоры за дверью стихали, потому что к тому времени в доме уже все всё знали.

— Елизавета Павловна у фон Штерна, в Саратове, — сказал я. — Он ждёт меня завтра к часу пополудни с подписанным договором.

Данила шагнул вперёд, и на скулах у него заходили желваки.

— Барин, так поедемте прямо сейчас!

— Поедем. Только сперва сядьте все и слушайте.

Я взял со стола договор, разгладил его ладонью, поднёс к лампе и держал, пока по краю не побежал огонь.

Мне этот договор не нужен.

Часовщик рассчитал верно почти всё. Торговаться я не стану, приеду в срок, тут он угадал до последней мелочи. Ошибся он в одной-единственной строке, и строки этой в его договоре не было.

Он думал, что я приеду подписывать.

Но я поеду с войной.

— Виктор, чертёж на стол. Грач, поднимай наёмников, всех, кто на ногах. Кирсанов, кони и оружие. Выезжаем ночью.

Пребуду я в обитель Йозефа фон Штерна уже в третий раз.

И этот раз станет последним.