Ответ отыскался в его же собственных словах, и дорогу к этому ответу подсказал мне перепуганный квартирант, душа которого всё ещё отзывалась во мне. Вельский не дал ни знания, ни совета. Из глубины головы толкнулось одно короткое, судорожное: не тяни.

Не тяни, вот и вся его подсказка. Снасть пьёт жадных до жизни, маг сам сказал это вслух, стоя надо мной. Чем крепче я цеплялся за собственную жизнь, тем шире открывал ей кран. Вся моя борьба в этих путах строилась на хватке, которая здесь оказалась ядом.

Квартирант мой при этом молчал уже наглухо, забившись куда-то на самое дно, и по глубине этого молчания я впервые понял, что мёртвая магия страшна даже мёртвым.

И тогда я перестал тянуть силу к себе.

Мысль достроилась в одно мгновение. Снасть его строилась в расчёте на человека. Под очень сильного, под какого угодно, и всё же под отдельный сосуд с конечным запасом на дне. А я перестал быть отдельным сосудом ещё весной. Лес был моим телом до самого горизонта, и путы этой ночью впились прямо в магистраль.

В прошлой жизни на аварийных объектах такое называлось сбросом давления. Я раскрылся навстречу чёрному дыму.

Лес ответил на это всей массой разом. За границей мёртвого круга загудела земля, низко и тяжело, будто в плотине перед открытым затвором. Холод в путах дрогнул, замер и повернул вспять. По чёрным жгутам, рассчитанным цедить жизнь по капле, пошёл поток, для которого их никто не строил.

Жар ударил мне в ступни, поднялся до колен, наполнил грудь, и тело моё сделалось руслом, по которому лес хлынул в чужую снасть всей своей весенней и летней силой, всеми полями и всеми корнями до последнего опадыша. Отдавать, как выяснилось, оказалось много легче, чем держать. Тело, гудевшее от чужого холода, наполнилось встречным жаром до кончиков пальцев, и впервые с начала этой ночи мне стало просторно дышать.

Щупальца раздулись у меня на глазах за одно мгновение. Чёрный дым в них налился изнутри зелёным свечением, жгуты задёргались, как шланги, в которые дали магистральное давление, и начали лопаться, одно за другим, разбрызгивая гаснущие клочья.

Мёртвый круг прорастал следом за гибелью снасти. Из-под серого праха лезла свежая трава, гниль трескалась под ней коркой пересохшей грязи. Последнее щупальце хлестнуло по воздуху, обрываясь, и отдача этого разрыва швырнула колдуна на десяток шагов, спиной по его же мёртвой земле, которая мёртвой уже не была.

Поднялся он тяжело, вставая через колено, как старик. Половина борозд на его лице полопалась свежими тёмными нитями, и на этот раз стягиваться они не спешили. Дышал он теперь громко, и глядел на меня через прорастающую поляну уже без всякой подрядческой скуки.

— Ты слил в мою снасть целый лес. Кто же тебя такому научил?

— Ты, — ответил я. — Минуту назад. Впредь выбирай слова при должниках.

— Должники, — повторил он, пробуя слово на язык, и выпрямился окончательно. — Занятно ты считаешь. Ну что же. Значит, сводить счета будем по-другому.

Сдаваться он не собирался, и это стало ясно по первому же его движению. Пальцы уцелевшей руки пошли плести новый узор, быстро, зло, без прежней ленцы, и воздух между нами начал темнеть по краям. Давил он теперь всерьёз, всей своей изувеченной силой, и всё его внимание, вся его наука висели на мне одном.

Все эти минуты он видел на поляне единственного противника. За эту свою сосредоточенность он теперь и поплатился.

Тишь поднялась прямо перед его лицом.

Она пролежала в круге гнили всю нашу дуэль, и та её не выдала.

Взметнулась она во весь рост одним текучим движением, и две золотые точки встретили его взгляд в упор, с ладони расстояния.

Недоплетённая снасть мага смерти осыпалась с его пальцев серой пылью. Сетка борозд на лице застыла на полугримасе, свистящее дыхание оборвалось, и весь он окаменел стоя. Тишина, которую он сам выстроил этой ночью вокруг себя, сомкнулась теперь на нём, и справедливее развязки я не выдумал бы нарочно.

Тишь опустилась в траву, обвила его ноги одним сторожевым кольцом и повернула голову ко мне. Золотые полосы на её чешуе пульсировали часто и ярко, и в затылок мне толкнулось тепло такой силы, что его хватило бы согреть баню.

— Умница, — сказал я ей вслух, потому что мысленно на похвалу уже не хватало сил. — Экзамен сдан, ученица.

— Видали⁈ — грянуло с ёлки на всю мою гудящую голову. Пушок скатился по стволу и заскакал по свежей траве кругами. — Нет, вы все это видали⁈ Из травы! Прямо в лицо! А чего это ты такой серый? Эй. Эй, ты чего?

Дальше вся поляна зашевелилась разом, во всех углах. Егеря выходили из-за брустверов, наёмники проявлялись из воздуха один за другим, и Грач уже шёл ко мне через свежую траву, на ходу пересчитывая взглядом лежащих.

— Чужих на ногах нет, барин, — доложил он. — Замороженных трое, считая главного. Остальных вяжем.

— Всех во флигель, под караул, — распорядился я. — Паралитиков не трогать и не ронять. Дом не тревожить, гостям ни слова, праздник должен догулять своё.

Я хотел добавить про допрос, про то, что Лизе следует пока говорить только половину. Слова собирались в голове медленно…

Поляна качнулась влево, выровнялась и качнулась снова, уже сильнее. Звуки слились в ровную кашу, из которой торчал один далёкий голос Грача, и трава под ногами сделалась мягкой, как перина.

Тьма в этот раз пришла раньше земли.

* * *

Сначала был свет, тёплый и размытый, как солнце сквозь закрытые веки. Посреди света плавало лицо, и оно было прекрасным. Соображал я в ту минуту слабо, и потому первая мысль пришла простая и торжественная: умер во второй раз, и на этот раз жизнь расщедрилась, отвесив мне место в раю.

Потом резкость навелась сама, без моего участия. Рай при ближайшем рассмотрении оказался моей собственной спальней, а место ангела занимал старший лекарь с очень строгим лицом и тёмными кругами под глазами.

— Очнулся, — сказала Лиза, и строгость на её лице дрогнула. — Лежи. Не вздумай подниматься, Сева, я не шучу.

— Сколько я здесь? — голос слушался плохо, пришлось откашляться.

— Двое суток. У тебя сильнейшее магическое истощение. Ты вычерпал себя до самого дна, если не глубже.

— Диагноз принял, — сказал я. — Что с телом?

— Тело здоровое, и это единственная хорошая новость. Сердце ровное, лёгкие чистые. А вот сила твоя выгорела до сухого русла. Наполняться ей теперь неделю, если будешь лежать, и месяц, если будешь геройствовать. Питьё по часам, сон, никакой магии. Режим у тебя строже, чем у любого моего пациента, и не смотри на меня так: я старший лекарь этого дома, твоё же правило.

Видимо, канал оказался не бесплатен. Перегонка такого количества энергии леса выжгла меня самого.

Кстати, к обществу Лизы я был готов был привыкать бесконечно, о чём благоразумно промолчал. Память возвращалась кусками: путы, сброс, золотые глаза Тиши перед чужим лицом. Дальше в памяти лежала чернота, и её требовалось заполнить.

— Свадьба, — спросил я первым делом. — Как прошла?

— Так, что никто ничего не заметил, — Лиза села на край кровати. — Гуляли до утра, утром провожали молодых всем домом. Гости разъехались счастливые, невестина родня три раза спрашивала, когда можно приехать снова. А Мишка перед отъездом прорвался сюда, посидел у двери и сказал, что теперь до конца жизни будет тебе благодарен. Я ему сказала, что ты переутомился от праздника. Он сделал вид, что поверил.

Я слегка усмехнулся.

— И ещё. Василиск всё это время пролежала под окнами спальни, кольцом вокруг фундамента. Егеря обходили её по большой дуге. Она… переживает?

— Сторожит, — поправил я. — И переживает тоже. Скажи Степану, пусть носит ей молоко.

На спинке кровати возникло рыжее пятно, скатилось по одеялу и утвердилось у меня на груди с видом законного владельца.

— Живой, — констатировал Пушок, заглядывая мне в лицо с недопустимо близкого расстояния. — А я уже, между прочим, прикидывал, кому достанется ореховый стол по наследству. Выходило, что мне, но радости в этих расчётах не было никакой, учти.

— Учту, — хмыкнул я и повернулся к Лизе. — Позови Кирсанова. Мне нужен доклад.

Лиза выдержала долгую паузу лекаря, решающего, положена ли больному работа. По лицу её было видно, чем кончился этот внутренний спор, и всё же она поднялась и пошла к двери.

— Четверть часа, — сказала она с порога. — И ни минутой больше.

Кирсанов вошёл собранный, гладко выбритый, и по одному его виду становилось ясно, что всё в порядке.

— Пленных восемь, все во флигеле, в дальней комнате, там теперь что-то вроде темницы. Пятеро обычных, сидят в наручах смирно. Наручи артефактные, глушат магию наглухо, наёмники привезли с собой два десятка, у них это штатный инструмент. А вот трое каменных, барин, как стояли, так и стоят. Главный тоже. Вторые сутки не едят, не пьют, дышат раз в минуту, глаза открыты. Караульные к ним спиной не поворачиваются, жутко.

— Раненые есть? — спросил я о главном.

— Трое наших: двоих посекло щепой, одного зацепило вскользь тёмной дрянью. И двое наёмников на зачистке словили по касательной. Ничего серьёзного, и это благодаря Елизавете Павловне: она в первую же ночь всех перештопала, тёмные ожоги свела начисто. Старший наёмников велел передать, что за такую лекарскую часть его люди готовы работать со скидкой. Он, по-моему, впервые за службу такое кому-то сказал.

— Что в доме?

— В доме тихо, барин. Сухомлин третий день ходит гоголем, принимает поздравления за финальный номер и уже спрашивал, нельзя ли вставить уходящую арку в прейскурант торжеств. Профессор Гладышев дважды рвался к вам с расспросами про цветение, и оба раза Елизавета Павловна выставляла его за дверь. Доложу честно, смотреть на это было страшнее ночного боя. И ещё одно. Егеря докладывают, что после боя на километры вокруг лес листву сбросил. Разом, не по сезону, стоит теперь голый. Живой, почки набухшие, а всё одно жутко.

Про лист я понял сразу и кивнул сам себе. Магистраль моей ночной атаки прошла через каждое дерево до самой межи, и лес заплатил за неё летним убором. Цена вышла честная, тем более и так осень, и к весне всё отрастёт.

С застывшими пленниками были у меня свои догадки. Тишь на первой настоящей охоте, перед настоящим врагом, со страху и азарта жала на полную, без всякой меры. Переборщила моя ученица с дозировкой, только и всего. Сердиться тут было не на что, учатся все и всегда через край, только вот окаменевший пленник имел один существенный изъян: не сбежит, но и не заговорит.

— Иду во флигель, — сказал я и сел на кровати.

Комната покачнулась, поплыла и нехотя встала на место. Лиза выросла передо мной раньше, чем я спустил ноги на пол.

— Лежать.

— Лиза, во флигеле два дня стоят застышие люди. Ещё немного, и размораживать станет некого.

— А если ты свалишься по дороге, размораживать их станет некому! — щёки её вспыхнули. — Сева, ты вычерпан до дна. Я тебя с того света за пятки вытащила, и я не для того двое суток над тобой сидела, чтобы ты…

Она осеклась на полуслове, поймав собственные слова на лету. До неё дошло, как прозвучало это «двое суток над тобой сидела», и румянец со щёк перебрался на уши. Смотреть на это было до неприличия приятно.

— Пойдём на компромисс, — предложил я. — Я иду во флигель шагом, медленно, без единой капли магии сверх необходимого. А ты идёшь рядом и следишь за мной, как обещала. Заодно поглядишь на моё лекарское ремесло, тебе как старшему лекарю положено.

Лиза посмотрела на меня долгим взглядом, в котором профессиональный долг боролся со всем остальным, и молча подставила плечо. Опирался я на него всю дорогу до флигеля, и дорога эта, честно сказать, могла бы быть и подлиннее.

— Четверть часа истекли, между прочим, ещё в спальне, — заметила она по дороге, глядя строго перед собой.

— Считай это вторым приёмом того же пациента, — отозвался я, и уголок её рта дрогнул, выдав её с потрохами.

Темницу устроили в дальней комнате флигеля, выселив оттуда садовый инвентарь. Пятеро пленных сидели вдоль стены на соломе, в наручах, смирные, и при моём появлении дружно уставились в пол. Наёмники стояли по углам, у каждого на поясе висели запасные наручи.

Паралитики стояли отдельно, посреди комнаты, и зрелище это стоило отдельного описания. Трое застыли в тех самых позах, в каких их взял взгляд: один на полушаге, с занесённой ногой, второй сидя, обхватив голову руками. Третьим стоял маг смерти, с рукой, поднятой для заклинания, и открытые глаза его смотрели сквозь стену. Свет лампы лежал на всех троих ровно, как на музейных статуях.

Пахло в темнице соломой и ружейным маслом, и поверх этих запахов стояла особая могильная тишина. Караульные, судя по лицам, за двое суток к этой тишине так и не привыкли.

Тишь втекла в темницу следом за нами и свернулась у дальней стены тугой спиралью, и золотые полосы на ней горели вполсилы. При моём появлении она приподняла голову, и в затылок мне пришло тепло с вопросительной ноткой. Ученица не понимала, что сделала не так, и на всякий случай держала голову ниже обычного.

— Ты всё сделала правильно, — сказал я ей, проходя мимо и ведя ладонью по прохладной чешуе. — Сейчас покажу, как разряжать то, что ты зарядила.

Она перетекла ближе и замерла напротив паралитиков, обратившись в самое внимательное существо этого дома.

— Только учти, — добавил я, поймав её азартный настрой. — Разряжать через себя, как я сейчас, тебе нельзя, ты не земля. Твоя наука на будущее другая: жать вполсилы. Хватка у тебя, как выяснилось, с запасом на троих.

Я встал перед первым заствшими, перед тем, что застыл на полушаге, и поглядел на него лекарским зрением. Картина открылась ясная, и где-то на дне головы квартирант шевельнулся, подсказывая знакомое слово.

Отравление, вот как это называлось на лекарском языке. Тело этого человека было залито силой Тиши сверх всякой меры. Снимать такое состояние рывком было никак нельзя. Такое полагалось выводить, медленно и по капле, как выводят из тела любой яд.

— Наручи на него, — велел я. — До того, как начну.

Наручи защёлкнулись на замерших запястьях с двойным сухим щелчком. Я приложил одну ладонь к груди застывшего, вторую опустил вниз, раскрыв к полу, и потянул.

Лишняя тишина пошла из чужого тела через меня в пол, а затем и в землю ровной прохладной струйкой. Вскоре порозовела кожа на лице «больного», дрогнули веки, опустилась занесённая для шага нога.

Очнулся он ровно с того места, на котором окаменел, с середины собственного крика.

— … а-а-а! — выдал пленный на всю темницу, сделал шаг, который начал два дня назад, и сел на пол, изумлённо хлопая глазами.

Наёмники по углам вздрогнули все четверо, как один. Лиза у двери прижала пальцы к губам, и я не взялся бы сказать, чего в этом жесте было больше. Тишь смотрела на ожившего не мигая, и тепло в моём затылке сделалось задумчивым: ученица усваивала урок.

— С возвращением, — сказал я пленному. — Кричать закончил? Вот и славно. Сиди тихо, до тебя ещё дойдёт очередь разговаривать.

— Где… — он огляделся, увидел застывшего командира и подобрался весь, стараясь занять поменьше места. — Понял. Сижу, ваше благородие. Молчу и сижу.

Второго я разморозил тем же способом, и очнулся он уже без крика, только долго растирал лицо ладонями в наручах.

Собственной силы такой слив почти не касался, но выжженный канал отзывался на каждую пропущенную струю тупой болью, и всё же Лиза после второго подошла, тронула моё запястье и отсчитала пульс, глядя мне в глаза с молчаливым предупреждением.

Перед магом смерти мы выстроились уже всерьёз. Наручи на его запястьях, вторая пара, про запас, наготове у старшего наёмника. Караульные по углам с оружием на взводе. Тишь легла напротив него кольцом, подняв голову на высоту его лица, и немигающие золотые глаза встали в упор к его застывшим: любое лишнее движение, и взгляд повторится. Лизу я отправил к дальней стене, и спорить она на этот раз не стала.

Ладонь легла на неподвижную грудь, и я потянул из этого тела лишнюю тишину.

Шла она тяжелее, чем из первых двух, гуще и холоднее, и земля под флигелем принимала её неохотно. Паралич отпускал его медленнее, чем первых двоих. Ожили борозды на лице, стянулись свежие тёмные нити, опустилась рука, застывшая на половине колдовского жеста, и последними отмёрзли глаза.

Очнулся он молча.

Взгляд его прошёл по комнате ровно, отметил наручи на собственных запястьях, пересчитал караульных по углам, задержался на золотых глазах василиска, глядящим в пол. Я насчитал четыре секунды, после чего будничное спокойствие вернулось на изувеченное лицо целиком: человек ремесла смерти оценил новый расклад за столом и принял его к сведению.

Я подвинул табурет, сел напротив и дал тишине отстояться. И начал:

— А теперь рассказывай всё, что знаешь.