Из поместья мы вышли во втором часу ночи, и обоз мой растянулся по тракту на четверть версты.

Впереди ехали егеря Кирсанова, следом две повозки со снаряжением, и замыкали колонну Виктор со Славой. Я ехал в середине, на гнедом из собственной конюшни. Мох довёз меня до границы своих земель и там остановился, потому что дальше стражу хода нет.

Наёмников из Волгина я с собой не взял, хотя Грач и предлагал поднять всех. Оставлять поместье без охраны поместье я тоже права не имел, и отряд остался дома, при пленных и при санатории. Взамен я выкупил у старшего два десятка артефактных наручей, и тот, узнав, кого у меня украли, скинул цену сам. Елизавета штопала его раненых после боя, а такие вещи в этом ремесле помнят.

На границе своих земель нас ждала Ярина. И ждала она не одна.

Рядом с ней, в темноте у обочины, сидела гора шерсти, и лошади заволновались за полсотни шагов. Я спешился и подошёл.

— Миха.

Медведь поднял голову, в груди у него стоял гул. Я чувствовал его ярость.

— Он ко мне давно ходит, — сказала Ярина вместо приветствия. — Сядет у порога и гудит про своё обещание. Хочет отомстить Часовщику. Я объясняла, что стражу с земли хода нет, что вне леса он растает за полдня. А он сидит и гудит. Упрямый, как ты.

— И что в итоге?

— И то. — Она откинула рогожу с малой повозки, и под ней лежала дубовая колода в мой рост. — Земля с его участка, корень его дуба, вода из его ручья. В колоде он дорогу проспит и не истает, а выпустишь у самого дома, и на чужой стороне продержится полдня. Полдня, Дубровский. Потом его потянет назад так, что никакая злость не удержит, а не уйдёт вовремя, начнёт таять.

Миха встал, подошёл к колоде и посмотрел на меня. Ждал моего разрешения.

— Помнишь, что ты обещал на совете? — спросил я.

— Что отыграюсь. Отомщу Часовщику, — прогудел медведь. — Его куклы стояли посреди моего дозора, а я их не учуял. Простите, но я не могу больше оставаться. Я жажду ехать с вами.

— Тогда слушай условие. Ляжешь у двери и будешь держать её. Не рвёшься наверх, не мстишь. А когда скажу уходить, уходишь в колоду, даже если за спиной ещё дерутся. Это приказ, страж.

Гул в медвежьей груди перекатился, тяжело, нехотя, и осел.

— Услышал, хозяин.

Он перешёл в бестелесное состояние и влез в колоду.

Ярина сунула мне свёрток. Внутри возилась крыса, заряженная всеми шестью батарейками.

— Должок за платье помнишь? Привезёшь мне его часы. Любые, хоть напольные, хоть карманные.

— А если дом сгорит вместе с часами?

— Тогда будешь должен дальше. С процентами. — Она помолчала. — Ты там без леса будешь, помни это. Городские деревья тебя не знают. Одно там живое.

— Его сад, — кивнул я.

— Да. Он сдержан во времени. Если его магия спадёт, вся жизнь оттуда вырвется разом, так что будь аккуратен. И вот ещё что, Дубровский. Раз меня с собой не берёшь, привези целым и себя, и медведя.

Она сошла с обочины и исчезла в темноте.

Когда мы приехали в Саратов, в городе шумел колокольный звон. В итоге до особняка мы добрались как раз к полудню.

Перед этим я провёл разведку.

Дом Часовщика стоял на окраине Саратова, и разглядывал я его с чердака доходного дома, куда Слава провёл меня дворами.

Я ждал увидеть осаду, костры, оцепление, зевак. Ничего этого не было, улица жила обычной жизнью. И только сам дом Штерна стоял мёртвый. Сад за оградой осыпался весь разом, будто там наступила поздняя осень. Вдоль аллеи темнели разбитые куклы, я насчитал одиннадцать, и вокруг каждой расплывалось пятно серого песка. По ограде, через каждые десять шагов, висели чужие артефакты. Медные обручи. Видимо, это защита, чтобы из дома никто не мог выйти.

— А город? Да, это окраина, но всё же… — рассуждал я. — Две недели здесь ломают частный дом. Куда смотрит город?

— Я тут разузнал кое-что, — заговорил Виктор. — Дом напротив, с зелёными ставнями. Снят целиком месяц назад, вывеска гласит, что торговая контора закупает воск. Внутри я насчитал восьмерых, и на приказчиков они не похожи. Говорят, работают они ночами. Соседям наплели в три короба, а полицию подкупили.

О том, что тут происходит, не знает никто. Только мы.

Значит, из дома Штерн не выходил. Да он и не выходил вовсе. Лизу он снял с дороги не выходя из дома. С помощью магии времени.

Отчаянный ход, стоивший ему последнего запаса, и сделан он был затем, чтобы затащить сюда меня.

Норов же дом не штурмовал, он вскрывал его бесшумно, чтобы город не прознал. Две недели работы, и, судя по разбитым куклам, этой ночью они наконец вошли внутрь. А позвать на помощь Часовщику было некого. В его дела никто по своей воле не полезет, да и сам он посторонних сюда не пустит.

Я спустился с чердака и выпустил крысу.

— Подвал, — сказал я ей. — Дверь с тремя замками. Посмотри и вернись.

Вернулась она через сорок минут, и я накрыл её ладонью.

Подвальный коридор, дверь целая, все три замка на месте. Перед дверью трое чужих, и иней покрывал их лица. Морозная вязь Часовщика взяла плату с тех, кто первым дотянулся до замков, и после этих троих желающих трогать дверь не нашлось.

Лежали они не первый день, и это разом объяснило мне всё.

Дом держит не хозяин. Его держит остановленное внутри время. Пока Штерн стоит наверху, механизм заведён и работает сам. Чужого пускает в сени и коридоры, дальше никак. Норовские за две недели отгрызли только наружный обвод, а те трое, что полезли к замкам, так у них и остались.

Отпускает механизм раз в сутки, когда оживает хозяин. Вот чего они ждут. Того часа, когда крепость на шестьдесят минут сделается обычным домом, и можно будет забрать разом всё. И подвал, и запасы, и Лизу.

На этот же час позвал меня и Часовщик. Хорошо ещё, что ослабший Тенелист не вернулся к своей работе, иначе Штерн бы тут точно не выстоял.

Выше, на первом этаже, в комнате без окон, крыса видела Лизу. Живую, в перчатках, над раскрытым ларцом, и за спиной у неё стояла кукла. Лиза работала.

Я снял ладонь с крысы, и произнёс:

— Начинаем. Виктор, Слава, займётесь защитными контурами. Колоду с духом несите следом, к чёрному ходу.

Медные обручи на восточном участке ограды Виктор со Славой сняли руками, один за другим. Снаружи снять их было нетрудно, а потому мы вошли в мёртвый сад без проблем.

Палая листва глушила шаги лучше любого ковра. Первую пару сторожей сняла Тишь. Оба сразу же окаменели.

— Умница, — шепнул я. — Продолжай в том же духе.

Вторым входом, конюшенным, нас повёл Виктор. Дверь там выломали до нас, а в тамбуре ползли к проёму две разбитые куклы, силясь загородить его собой. Другой обороны у дома не осталось.

Я присел над той, у которой повреждена голова, и вылил ей на щёку три капли живых слёз. Фарфор порозовел, и в мёртвых глазах проступило осознанное.

— Ваш хозяин мне должен. Дом ваш мне не нужен. Я хочу спасти своего человека. А потом отвечай, где ещё есть чужие? Те, кто вторглись до нас.

Марионетка подняла руку, показала вглубь дома и трижды растопырила пальцы. Пятнадцать, считая тех двоих, что уже лежали в саду. Потом рука поднялась к потолку, к хозяину. До его часа оставалось двадцать минут.

У чёрного хода колоду ставили вчетвером, и Фома, упёршийся в неё плечом, сопел громче всех.

— Барин, а мне-то при ком нынче быть? — спросил он, отдуваясь. — При зверушке этой лесной или при «барской забаве»?

Барской забавой он всегда называл Данилу. Считал, что я с огненным магом просто развлекаюсь.

Данила шагнул к нему прежде, чем я успел сказать хоть слово, и я придержал парня за плечо.

— При Даниле, — ответил я. — Если он после колдовства ослабнет, за его здоровье отвечаешь ты. И отвечаешь головой, понял?

Фома хотел ответить, поймал мой взгляд и передумал.

Крышку откинули, Миха материализовал своё тело, а я положил ладонь ему на загривок.

— Вниз по чёрной лестнице, до конца. Дверь с тремя замками, перед ней трое мёртвых, их не трогай. Ложись и держи. Полдня твои, страж, и ни минутой больше.

Он ушёл в дом бесшумно, при всём своём весе.

Мы же вошли через людскую, и в большом зале нас встретили. Норовских там оказалось шестеро, с магическими щитами. Егеря сразу же скрылись за косяками, и началась перестрелка.

Увязли бы мы тут надолго, если бы не Данила.

Белый огонь прошёл через зал слизнул щиты и погас, а следом Грач с остальными принялись защёлкивать наручи на безоружных. Данила стоял в дверях, белый, как его собственное пламя.

— Один раз атаковал. Всё, возьми перерыв, — сказал я ему. — Дыши, как я учил. Второй удар без моего слова не трать.

Лизу я нашёл в комнате без окон, заставленной ларцами. На пороге меня повело, будто я шагнул из воды на сушу. Воздух внутри стоял и держал, как кисель. Вот она, граница, за которую чужим ходу нет.

Меня порог пропустил, и объяснение этому было только одно. Хозяин назначил мне час в собственном письме, а званого гостя дом чужим не считает. Штерн просчитал даже эту мелочь.

Лиза обернулась, и во взгляде её я прочёл радость. Ни растерянности, ни испуга.

— Долго, — сказала она. — Я тут со вчерашнего дня считаю запасы его энергии, Всеволод, и знаешь, что скажу? Дно. Живого времени на неделю, и он это знает. Он приходил ко мне в свой час. Извинился. Представляешь, украл меня с дороги и извинился по всей форме!

— Да плевать на Часовщика. Ты сама-то цела? Они сюда заходили?

— Пробовали дважды, дальше порога не пустило. Больше не суются, только орут из коридора, чтобы я вынесла ларцы сама. И вскрывать подвал велели не сейчас, а как пробьёт час. Сева, они все тут ждут часа дня.

— Знаю. И я тоже.

— Тогда выведи меня отсюда, остальное обсудим потом.

Я вывел её через людскую, сдал с рук на руки Славе и вернулся в зал.

Потому что часы, которых в этом доме было не меньше дюжины и которые все стояли, вдруг пошли. Все разом.

Он спустился по парадной лестнице с последним ударом, и я впервые увидел, как Часовщик живёт. Дом очнулся, и уцелевшие куклы вставали прямее.

— Барон, — сказал фон Штерн, останавливаясь на третьей ступени. — Вы пунктуальны. Редкое достоинство.

— Вы украли моего человека. Редкая глупость.

— Согласен по обоим пунктам. — Он обвёл взглядом зал, окаменевших вдоль стены, моих егерей за косяками, песок от разбитых кукол. — Вы привели войско. Подпись вышла бы вам дешевле.

— Я вам обещал в этом самом доме, что случится, если вы тронете моих.

— Обещали. А я вам обещал, что своего добьюсь. Мы оба держим слово, барон, в этом наша общая беда.

И тут между нами встал третий.

Норов вышел из бокового коридора шагом человека, у которого всё по плану, и встал так, чтобы видеть нас обоих.

Вот мы и собрались в одном месте. Два человека, стремящихся к бессмертию. И внутри меня сидит ещё один такой же, похожий на них.

— Господа, — сказал Севастьян Лаврентьевич Норов. — Оба моих должника в одном зале. Йозеф, отдайте то, что унесли, и я оставлю вам дом, ваш час и даже доброго барона с его войском.

— Оно не ваше, — ответил Штерн.

— Оно наше общее. Мы вместе его нашли и вместе поставили в дело, — помотал головой Норов.

— Отойдите, Севастьян. У меня час, и тратить его на вас я буду очень неохотно. Зато очень быстро.

Норов улыбнулся и опустил ладонь к полу.

Паркет от коридора до подвальной двери посерел и пошёл трещинами. Полоса шагов в двадцать, и по ней из коридоров двинулись оставшиеся семеро, двумя группами. Шли они не к нам. Они шли к подвалу.

Грач выстрелил с колена. Пуля не долетела, осыпавшись на серые доски ржавой пылью.

Круг мёртвого. Такой же выжгли на моей поляне, только тот был кольцом, а этот дорогой. И проложили его там, где я не хозяин. Друид держит живое, а на мёртвом я слеп, туда ни корня не пустить, ни травинки.

— Виктор! Пол! — крикнул я.

Виктор ударил обеими руками сверху вниз. Половицы вздыбились от стены до стены, снизу пошла земля, и дорога разорвалась поперёк. Двое передних повалились, остальные встали.

— Дальше не могу! — крикнул Виктор от косяка. — Земля под ней дохлая, барин! Не отзывается, как в стену бью!

Норов даже не обернулся. Серое поползло по свежему излому, затягивая его, и через десять секунд дорога снова была цела.

Штерн сошёл со ступеней прямо на серое, и мёртвая полоса его не тронула, ведь он и сам находился на грани между живым и мёртвым. Движения его рассмотреть я не смог. Он моментально оказался в середине первой группы, и группы этой тут же не стало. Четверо легли, где стояли. А Часовщик уже стоял у трёх последних, и с каждым рывком серебра в его волосах прибавлялось.

Вот и всё. Он седеет. Тратит последние крупицы силы.

Всё пошло не по его плану.

Норов не думал драться сам. Он стоял у стены со своими часами и ждал, пока истечёт время. Своих людей ему было не жаль. Они изматывали Штерна, которому осталось всего минут сорок. Пока что он выигрывает. Но большой ценой.

Норов вёл своих к подвалу у меня на глазах, а я мог только смотреть.

И тогда я сделал то, что сам себе недавно запретил.

Я перестал сдерживать душу человека, что засела внутри меня.

Квартирант хлынул в глаза раньше, чем я договорил про себя разрешение. Мир перестроился. Игнатий Карлович Вельский тридцать лет изучал перекачку чужой жизни, и в этом он разбирался лучше, чем я в своём лесу.

От каждого из троих к серой полосе тянулась тонкая нить, и по нитям из людей текло. Норов не держал круг сам. Круг держали его собственные маги, платили за него своими жизнями и, судя по лицам, о цене не догадывались.

А ещё я увидел сад. Он уже много лет не растёт. И жизни там скопилось много.

Что, если выпустить её всю разом?

Эта мысль понравилась и мне и Вельскому.

— Кирсанов! — крикнул я. — Всех из дома, к ограде! Данила, Фома, к окнам! Тишь, края!

Сам я встал у выбитого окна и положил ладони на подоконник. Этим деревьям было всё равно, кто их зовёт. Выращивать ничего не требовалось, тратить магию мне не придётся. Достаточно снять с сада установленный Штерном предохранитель.

— Живи, — сказал я саду.

И сад взорвался, охотно откликнувшись на мой зов.

Ветви рванулись вверх, лопаясь от роста, корни вздыбили аллею, кусты хлынули в окна зелёной пеной, и по пятам за ростом шла осень. Зал накрыло зелёным, потом жёлтым, потом бурым.

Годы остановленной жизни разом ударили в мёртвый круг, созданный Норовым.

Нити полопались все разом. Серые доски заросли травой, и трое остались стоять посреди зала открытые со всех сторон.

А Норов попятился.

Зелёная волна дошла до его сапог, и он отдёрнул ногу. На лице у него я в первый раз увидел искренний ужас. Он всю жизнь торговал чужой жизнью и всю жизнь её убивал, и вот она хлынула на него сама. Для него это было, как наступить голой стопой в кипяток.

Он развернулся и бросился к выбитому окну, на ходу отряхивая с рукавов лезущие побеги.

И не успел.

— Данила. Давай! — велел я. — Ещё одна атака, вторая!

Белый огонь прошёл над полом и подобрал того, кто стоял к нам ближе всех. Он осел в свежую траву, егеря шли следом с наручами, а у подвальной лестницы, перекрыв её всю, стоял на задних лапах Миха, и двое чужих, добежавших до ступеней, уже получили от него пару ударов лапами.

Данилу повело сразу, он сел и завалился на бок, а Фома оказался при нём раньше, чем я успел оглянуться. Он тащил парня за шиворот к окну и не видел, что от лестницы к ним идёт последний из уцелевших, успевший выпутаться из серого. Кричать было поздно.

Фома его всё-таки заметил. И сделал единственное, чего я от него не ждал, потому что холодное оружие у Фомы всегда шло хуже всего в пятёрке егерей. Он бросил Данилу, встал над ним и пошёл на мага с ножом, который держал явно неправильно.

Ему рассекли предплечье в первое же движение.

А потом зал накрыло белым огнём в третий раз. Уже без моей команды.

Удар вышел короткий, и Данила даже не поднялся, чтобы его совершить. Мага смело к стене вместе с куском дверного косяка, а сам Данила ткнулся лицом в траву и больше не шевелился.

Фома сидел рядом, зажимая руку, и лицо у него было такое, будто ему предъявили счёт за все его слова разом.

— Барская забава, значит, — сказал он в пустоту.

Я убедился, что Данила дышит.

— Он тебя вытащил, — сказал я Фоме. — А ты его перед этим. Вот так и нужно друг друга прикрывать. Зажми выше локтя и тащи его к ограде, перевяжут обоих.

И в этот момент Штерн взял меня за запястье.

Он стоял посреди всего этого светопреставления, седой уже наполовину, и на лице его не осталось ни вежливости, ни расчёта. Терять ему было нечего. Дом вскрыт, люди мертвы, сад сожжён, лекаря я увёл, и торговать со мной он больше не мог ничем.

— Сад, — только и произнёс он. — Столько лет он был в покое.

— Я вернул ему жизнь. Уберите руку.

— Не уберу.

И из меня потекло. Не кровь, не сила. Минуты. Квартирант внутри взвыл.

Но я теперь обладал особым зрением. У меня были лекарские способности и возможность смотреть за счёт способностей Вельского прямо через своего врага.

И тут я увидел, что открытый Штерном канал был двусторонний. Труба есть труба, ей всё равно, куда течь.

— Ваше же правило, Штерн, — прохрипел я. — Взятое силой гниёт.

И я толкнул навстречу его хватке не свою жизнь, а умирающий сад. Много лет остановленного распада, всю осень, всю бурую гниль, которой некуда было деваться, я собрал и направил в открытую им же трубу.

Да… Время, взятое силой, гниёт. Он сам учил меня этому в своём кабинете. И сам же наступил на эти грабли.

Штерн отдёрнул руку, но открытый нами обоими поток уже работал. Серебро залило его волосы целиком, лицо поплыло, год за годом, десятилетие за десятилетием, и молодой человек тридцати лет на моих глазах прошёл сквозь все свои настоящие возраста, которых было больше, чем живут люди.

Он выпрямился, старик в просторном теперь сюртуке, и посмотрел на меня ясными глазами.

— Моим же правилом, — проговорил он тихо, без боли и без злости. — Я ведь сам назвал вам его… Вы чертовски хитры, барон.

Он из последних сил отступил назад. Из его кармана выпали часы. Он этого уже даже не заметил.

Я же мысленно произнёс для себя, что эти часы после хорошей проверки как раз можно будет отдать Ярине. Раз уж она просила.

— Зачем вы взяли Лизу? — спросил я. — У вас же было правило.

— Затем, что за ней вы приехали. — Он усмехнулся. — За подписью не тронулись бы с места, барон. За девушкой же тронулись в ту же ночь и людей подняли. Мне нужен был не ваш час. Мне нужен был тот, кто снимет с моего дома осаду.

— Написали бы прямо.

— И вы приехали бы торговаться. А у меня не осталось недели на торг.

— А если бы я не приехал?

— Тогда до подвала через день добрался бы Норов. — Он посмотрел на свои осыпающиеся пальцы. — Так что вы всё сделали правильно, барон. Теперь уж нет смысла скрывать… Я собирался и вас использовать в своих целях. Вы это поняли сразу и не доверились мне, как бы я не уговаривал. А теперь… Что ж, теперь моё время истекло.

Серый песок пошёл с его рук первым. Потом с лица, с плеч, сюртук осел, опадая внутрь себя, и через три вдоха на паркете лежала горка серого песка и поверх неё пустая одежда. Всё в этом доме когда-то было живым. И хозяин тоже.

В ту же секунду в подвале грохнуло. Три замка отщёлкнулись сами, один за другим, и дверь распахнулась. Морозный воздух пошёл по лестнице вверх.

Я спустился.

Иней сползал со стен ручьями, и на каменном столе лежал человек. Тот самый, которого мне показывал лист-разведчик. Обычный мужчина лет тридцати, худой, седоватый, и грудь его поднималась ровно, будто он всего лишь спал. Держать его больше было некому.

Вот, значит, что Часовщик унёс у своей школы. Не прибор и не бумагу. Живого человека, который почему-то для них был очень важен.

Вельский в моей голове рванулся. Захотел изучить этого человека, но я тут же поставил перед ним стену.

— Нет, — сказал я вслух. — Ты смотрел, потому что я позволил. Ничего ты отсюда не получишь, а получишь изгоняющего, и адрес его лежит у меня в столе.

Вой осел до скулежа, скулёж до тишины. Кажется, впервые за все месяцы квартирант меня испугался.

— Миха! — позвал я снизу. — Твоё дело сделано. Уходи в колоду, полдня кончаются.

В полицейскую часть я явился сам, первым, не дожидаясь, пока обо мне напишут соседи. Пристав принял одиннадцать связанных магов, вексель с печатью Штерна и мой письменный отчёт.

Приехал к кредитору по денежному делу, застал вооружённый штурм частного дома, вмешался, как велит уложение, нападавших задержал. Показания егерей легли рядом. Куда девать одиннадцать магов, которых в обычной камере не удержать, пристав сообразил сам и к вечеру писал в долговой острог. Меня отпустили с благодарностью в протоколе, и стоила она дороже награды, потому что по той же статье, взгляни кто на дело с другой стороны, каторга светила и мне.

Норова среди них не было. Ушёл он через сад, и по следам его ещё сутки поднималась молодая трава. Куда он ушёл неизвестно, и отчитываться о нём я не стал.

Домой мы въехали на третьи сутки. Колоду с Михой сгрузили на границе, где ждала Ярина. Она откинула крышку, послушала сонный гул изнутри и закрыла.

— Целый, — сказала она. — Помялся, но целый. Часы привёз?

Я протянул ей часы Штерна. Осмотрел их по дороге и не нащупал никакой опасности. Ярина поднесла их к уху, и брови её медленно поползли вверх.

— Они идут, — проговорила она. — Хозяин, говоришь, рассыпался, а они идут. Любопытно. Забираю, Дубровский, и должок твой закрыт. Пока что.

Спящего пленника мы устроили в дальней купальне, у тёплого ключа, и Лиза не отходила от него до полуночи. Я ждал её на крыльце, и в кармане у меня лежало письмо Гладышеву, написанное ещё в дороге. Честное, всё как условились. Про то, что Вельскому разок я всё же дал волю, но позже снова его закрыл.

Лиза вышла в первом часу, села рядом на ступеньку и долго молчала.

— Дышит ровно, — сказала она наконец. — Вода его держит, пульс наполнился. Сева, я не буду сегодня докучать тебе расспросами. Поговорим потом. А сейчас меня лишь одно волнует. Ты силу там тратил?

— Ни капли своей. Только чужую.

Она посмотрела на меня внимательно, устало, усмехнулась чему-то своему и покачала головой.

Я сдержал своё обещание. Говорил Лизе, что не буду переусердствовать. Так оно и вышло. Мои магические каналы всё это время отдыхали.

Я уже собирался увести её в дом, когда от купален прибежал Вениамин.

— Елизавета Павловна… Барон… Он очнулся.

Мы поднялись разом.

— Сам? — резко спросила Лиза. — Я велела звать меня при первом движении, а не…

— Он не двигался, — Вениамин сглотнул. — Глаза открыл. Я наклонился спросить, слышит ли, а он заговорил раньше меня. Спокойно, будто продолжает разговор.

— Что он сказал?

Вениамин посмотрел на меня, и я увидел, что парню не по себе.

— Он сказал: «Долго я ждал этого дня, Всеволод Сергеевич. Давно я хотел оказаться в этих местах. Наконец-то меня привезли. Нам с вами о многом надо поговорить».