Я увидел всё то, что пытался передать мне погибающий разведчик.

И информация оказалась бесценной. Именно за тем я его и прицепил к своему врагу. Чтобы узнать, какие ещё козни строят против меня.

Теперь всё стало ясно.

В образе я увидел нож. Тот самый, дедовский, который выкупил на аукционе Норов.

Вот только от прежнего ножа в образе осталась одна рукоять, и ту я признал не сразу, лишь по дедовской латунной оковке. Только она и осталась прежней, всё остальное перековали.

А клинка и не было вовсе. Вместо него из рукояти рос тёмный металлический стержень длиной в ладонь. Кроме того, весь этот металл был оплетён древесным волокном.

Живым волокном!

Я видел, как оно шевелится под поверхностью, медленно. Как черви под кожей. И видел, как отзывается это тёмное изобретение на руки самого Норова.

Мой враг поворачивал бывший нож в руках неторопливо. Видно было, что он заготовил для него особую роль.

Цель.

И это правда. Я знал, что он заготовил что-то для ножа. Вот только задача там была совсем иная. Не такая, как я предсказывал.

Да… Здорово же нож изменился за это время. Кто мог знать, что эта покупка на аукционе приведёт к такому результату?

Никто. Даже Валерьян, самое опытное живое существо… Вернее, не совсем живое, но всё-таки. Самый опытный из всех на моей земле не смог понять, чем это чревато. Об этих техниках знают только люди, которые состоят в этой организации.

А возможно, один лишь Норов. Ведь даже Йозеф фон Штерн составил ошибочное предсказание.

На этом видение не закончилось. Дальше я увидел, как Норов положил нож в шкатулку из тёмного дерева, в гнездо под вторым дном, прикрыл крышку и подвинул через стол человеку, которого я в этом видении разглядеть не сумел. Он был скрыт.

Единственное, что я смог отметить, это дорожный костюм. А вместо лица лишь рябь, ничего разглядеть невозможно. Либо разведчик не смог увидеть, кто там был, либо на этом человеке лежала магическая завеса. Посыльный принял шкатулку бережно, обеими руками, и на прощание Норов сказал ему что-то короткое. Звука видение не несло, но губы я прочёл ясно, слово в слово.

«Успеешь к гулянью».

На этом картинка истончилась и погасла у меня в голове. Разведчик отдал всё, что имел, до последней капли, и теперь едва тлел на ладони Ярины серым скрюченным угольком.

Я стоял посреди притихшей поляны и старался всё это осмыслить. Духи ждали, весь совет ждал, и говорить следовало сейчас, пока увиденное ещё теплилось в голове.

— Фон Штерн ошибся, — сказал я. — Он ждал вора с отмычкой. Думал, из родового железа выточат ключ, и чужак пройдёт нашу границу, как свой. А Норов сделал по-другому. Мы полагали, что нож станет ключом. Вышло иначе: он вырастил из него дверь!

— Дверь? — Ярина подняла на меня глаза.

— Якорь. Точку, к которой можно прийти издалека, — объяснял я, хоть сам до конца и не верил, что такое возможно. Впрочем… Чему я удивляюсь? В этом мире можно создать и такое. Коридор через пространство. Как это можно назвать? Вариант только один.

Портал…

— Помнишь мой запечатанный тайник, из которого исчезли накопители? — спросил я. — Печати целы, дёрн не тронут, добра нет. Я тогда записал себе строку со знаком вопроса. Вот и ответ на неё. Их школа, видимо, умеет ходить через закладки. Кладут вещь-якорь по ту сторону любых стен, а после приходят прямо к ней, минуя любые стены, межу и караулы. Тенелист так выгреб мой тайник. А теперь такой якорь растят из железа моего рода, чтобы наша земля признала его своим и не подняла тревоги. Дверь пронесут внутрь чужими руками. А уж кто через неё войдёт и сколько их будет, решать станет Норов.

— Это как берлога с двумя выходами, хозяин? — прогудел Миха. — Зашёл в одном лесу, вышел в другом?

— Вроде того, страж, — кивнул я. — Только второй выход враг задумал вырыть посреди нашего дома.

Все помолчали, переваривая услышанное. Потом Миха отозвался снова.

— Пусть проносят, хозяин! — проревел он. — Я лягу у этой двери и буду ждать. Даже если мне это будет стоить самого существования!

— Ляжешь, страж. Только сперва её надо найти, а с этим будет сложнее всего, — я обвёл взглядом притихшие огни. — Гулянье… Посыльному велено поспеть к гулянью. Нынче Тотемная неделя, гуляет вся губерния, от Волгина до последней деревни. Ярмарки, столы, храмовые дворы. Куда он везёт шкатулку, образ не сказал.

— Он не знал, — тихо проговорила Ярина. — Разведчик мой дальше порога не пошёл. Сил не хватило. Он и так отдал больше, чем в нём было.

Она осторожно, двумя ладонями укрыла уголёк, и я не стал спрашивать, что она собирается с ним делать. По её лицу было понятно, что у неё на него свои планы. Своих работников она растила из собственной маны, и хоронить их ей предстояло тоже самой.

Скорее всего, она сделает то же, что делал я ранее с духами. Даст ему переродиться, чтобы смерти с этим стражем, как таковой, и не случилось.

— Он сделал главное, — сказал я ей. — Мы знаем про дверь до того, как её открыли. На войне за такое знание платят целыми полками. Отнеси его домой, Ярина. Он своё отслужил. Сделай так, чтобы наш помощник получил всё, что ему необходимо.

Она кивнула, не поднимая на меня глаз, и растворилась в тёмной листве так же беззвучно, как пришла.

Дальше я говорил уже с духами, и говорил языком приказов. С этой ночи ни одна вещь не пересекает границу, минуя досмотр. Обозы, короба, почта, любая доска и любой свёрток — всё, что въезжает и вносится, проходит через Тишь, а следом через меня, Ярину или, на крайний случай, через Данилу с его жаром.

— Дерево с чужим волокном, металл с живой сердцевиной, шкатулки с двойным дном. Найдёте похожее — не трогать, не вскрывать, звать меня, где бы я ни был. О подозрительных людях передавать мне сразу. Лучше я потрачу время на ложную тревогу, чем допущу ошибку, — заключил я.

— Услышал, хозяин, — прогудел Миха за всех.

Совет расходился молча. Огни утекали в чащу ручьями, лешие лениво, как старики, покинули место встречи, и вскоре поляна опустела, только примятая трава помнила, сколько народу здесь стояло. Я шёл к дому через ночной лес, и слово из чужого образа так и осталось в моей голове.

Теперь об этом я буду думать долго. Сделаю всё, чтобы нападение врага не осталось незамеченным.

Гулянье. Как всё идеально совпадает. Тут ведь ко всему прочему привязывается ещё и Тотемная неделя. Губерния гуляет в любой день, какой ни выбери, чья-то дверь могла уже ехать к моему порогу в дорожной шкатулке. Оставалось досматривать, ждать и надеяться, что думаю я об этом попусту.

Но, к сожалению, обычно такая интуиция меня не подводит. Ждать беды стоит — и это факт.

Это я ещё со своей прошлой жизни знаю, по опыту.

Чувствую, много событий намечается в ближайшее время. Все враги сделают свои ходы. И сделают это в самый неудобный момент.

Единственное, что мне остаётся — ждать и готовиться.

Я им не проиграю.

* * *

Утро шестого дня праздников началось с того, что за мной пришёл Мох.

Старый дух возник у крыльца, когда я допивал чай, и мотнул рогатой головой в сторону соснового бора. Дозор, поставленный на совете, принёс первую находку. И дух намекнул, что взглянуть на неё мне стоит своими глазами. На словах такое не опишешь.

Мох просто довёз меня до сосен и остановился у свежей канавы, которую рабочие копали вчера под сток от нового нервного корпуса. Сами корпуса были уже готовы, но оставалось ещё много работы: водоснабжение и прочие коммуникации между корпусами.

Вырытая канава меня жутко заинтересовала. Создавалось впечатление, что из неё дышала… земля?

Иначе я сказать не мог. Над разломанным пластом, где лопаты вскрыли тонкую каменную корку, стояло едва видимое дрожание воздуха, и из глубины тянуло вверх сухой прохладной струёй.

Я присел на корточки и подставил ладонь. Воздух шёл лёгкий, чистый до звона, с далёкой смолистой ноткой, и грудь от одного вдоха расправлялась сама. Будто лёгкие наполнялись во всю ширину. И становилось от этого воздуха так легко, что и словами не описать.

Чутьё моё видело под канавой жилу, тонкую светлую нить, уходящую в глубину, к тем же пластам, из которых били мои ключи. Только по этой жиле земля гнала не воду.

А сам воздух!

Я и не знал, что такое возможно. Но не стоит забывать, что в этом мире возможно всё.

За Гладышевым я послал немедленно, и профессор явился менее чем за час, в накинутом на плечи сюртуке, с недопитым чаем в руке. Опыт он поставил первым делом, свой, университетский. Достал из кармана свечу, запалил и поднёс к струе.

Пламя у меня на глазах выпрямилось и загорелось ярче, ровным белым язычком, какого от обычной свечи не дождёшься.

— Ну-с, — сказал Гладышев с удовольствием. — Горению способствует, копоти не даёт. Как говорят, голубчик, у нас в университете: «Дыхание — это тоже горение, только медленное». Где свеча горит светлее, там и лёгким дышать проще. Знаете, что у вас тут из земли идёт? Воздух, каким он был во времена до всех наших печей и фабрик. Поверить в это не могу… Нет. Он такой, будто в своей незамутнённой форме, который существовал лишь до появления людей. Ещё не испорченный. Дайте перепроверю. А ну-ка…

Дальше начались испытания, и Гладышев выбрал испытуемых. Недавно мне пришлось нанять много рабочих. Их искали за меня, но с каждым я говорил лично. Вот так и появился в одном из моих корпусов банщик Ефим. Его Гладышев взял участвовать в опыте. А также самого себя.

Ефим в своё время четверть века отстоял у литейной печи и грудью своей свистел сильно. Это даже Лиза недавно заметила. Потому он и подался в банщики, подальше от копоти. Их обоих усадили на перевёрнутые вёдра над канавой, велели дышать и не разговаривать, и уже через час Ефим глядел на меня круглыми глазами.

— Барин, я вроде как всеми лёгкими вдохнул. До самого дна! Не припомню, чтобы мог такое сделать, — пояснил он. — Удивительно, грудь же совсем больная. И как такое возможно?

Гладышев слушал его лёгкие трубкой долго, с закрытыми глазами, потом слушал свою собственную одышку на подъёме от канавы к соснам и вынес вердикт, какого я от него и ждал.

— Наблюдения нужны. Пробы, журнал, счёт дыханий утром и вечером, хотя бы неделя на добровольцах. Наука, голубчик, спешки не любит. Но, — он поднял палец, и глаза за очками блеснули, — если спросите моё стариковское чутьё, а не науку, то лёгочным больным место здесь, а не у пещеры. Пещера пусть остаётся процедурной, соляные часы никто не отменял. А жить и спать грудным надо тут, над этой канавой.

— Значит, корпус переедет, — сказал я.

Гладышев поперхнулся чаем.

Перенос я назначил на ту же ночь, и ночь эта стоила мне дорого. Лёгочный корпус, поднятый у пещеры, лес взял на корни целиком. Стены качнулись, вздохнули и поплыли через тёмный парк, медленно, в шаг, и под ними шевелилась распаханная корнями земля, смыкаясь следом, как вода за лодкой.

Энергии у леса осталось мало, и потому я шёл рядом всю дорогу, положив ладонь на тёплую кору, и делил с лесом ношу, отдавая свою ману. Хотелось мне поскорее разобраться с этим делом и потому своих сил я не жалел.

К рассвету корпус встал над дышащей канавой, сел на новые корни и затих, а мы с лесом приходили в себя. Как два отдельных организма, отдыхали и переводили дух, ведь сил за последние дни потрачено было несметно.

Ещё до переноса, тем же днём, случились и другие дела, поспокойнее.

Вечером накануне переноса мы наконец сели за то, до чего у меня не доходили руки с самого лета. За правила санатория. Собрались в моём кабинете вчетвером — я, Лиза, Павел Демьянович и Гладышев — и часа три кроили свод, пункт за пунктом.

Близнецов на это дело я пока не звал, они ещё в нашем деле новички. Пусть пока работают исполнителями. Есть лекари и поглавнее.

Гладышев хоть и недолго работает с моим санаторием, но опыт у него невероятный.

Мы принялись расписывать правила…

Лечебный режим обязателен. Предписания старшего лекаря выше любых титулов. За неисполнение — досрочная выписка с возвратом денег за остаток дней.

Тихий час свят. Спиртное только по назначению. А назначения такие бывают крайне редко. Ведь спиртное помогает только при обработке ран да при отравлении метиловым спиртом. Других причин придумать невозможно.

Жалобы подаются письменно и разбираются в три дня.

Лиза воевала за каждый пункт о своих полномочиях, Гладышев вставлял словечки вроде «благотворное воздержание», которые мы с Лизой дружно вычёркивали, и к полуночи лист был готов. Профессору казалось, что мы слишком строги к больным, но в данном случае нами было решено не давать им лишней свободы.

Ради их же блага.

Утром Степан понёс этот список и уложил в раму под стекло. Повесил у входа, а писарю в Волгин ушёл заказ на две дюжины копий, по одной в каждую палату.

Той же ночью я передал Гладышеву камни.

Мы перекладывали их вдвоём, в подвале, при лампе, которая светилась благодаря особым растениям и грибам, что способны дарить свет.

Чёртовы камни Тумалинского монстра мы снова поместили в ларец, сверху придавили холстиной, а снизу и сверху присыпали антимагическими травами. Примерно теми же, которыми и магию времени фон Штерна огораживали.

Камни просвечивали сквозь ткань ровным болотным светом и молчали, но когда крышка захлопнулась, у меня в затылке шевельнулось короткое, тянущее сожаление, никак не моё.

Я закрыл ларец сам, быстрее, чем следовало.

Услышал я не свои мысли и не свой голос. Всё это в моей голове говорил тот самый лекарь, что правил теперь в моём разуме.

Игнатий Карлович Вельский.

И правил он медицинскими знаниями.

— Вот так, — Гладышев провернул ключ и убрал его во внутренний карман, к самому сердцу. — У меня им будет скучно, голубчик. А скука для такого добра самое здоровое состояние. Так что сохраню их при себе.

Намерения его я читал хорошо и знал, что они чисты. А потому согласился.

Правда, потом до самого утра ловил себя на том, что правой руке чего-то недостаёт. Пустота под ладонью оказалась навязчивее, чем я думал, и это тоже следовало запомнить.

Вельский хотел, чтобы камни были рядом со мной.

Зачем? Вот в чём вопрос. Может, от них он подпитывается?

Что ж, если это работает как зависимость, мне же лучше! Перетерплю время без камней и избавлюсь от этого чужого разума в своей голове.

Но на этом важные дела не закончились.

В тот же день впервые заплутали мои егеря. Грач явился к обеду смущённый, и доложил, что двое его людей час кружили у Гнилого оврага по тропе, которую уже давно выучили, и вышли вовсе не к тому месту, куда направлялись.

Я выслушал, кивнул и велел передать всем егерям благодарность за терпение. Тропы начали кривиться, как и было приказано на совете. Земля училась путать своих, чтобы однажды запутать чужих, и жаловаться тут было не на что, разве что на собственную предусмотрительность.

К вечеру седьмого дня, оглядывая с холма перекроенный санаторий, я поймал себя на мысли, которую давно следовало додумать до конца. Корпуса вставали не туда, куда я тыкал пальцем на плане. Лёгочный сам ушёл к дышащей жиле. Нервный с самого начала попросился к соснам, в тишину. Выходило, что не я размещаю своё хозяйство. Земля показывала, где чему стоять, а мне оставалось слушать и не мешать.

В прошлой жизни я назвал бы такого партнёра идеальным и немедленно предложил бы ему долю в своём деле.

Долю земля, впрочем, брала с меня и так. Свою, законную, ту, что не прописывают в бумагах. Я даровал ей силу и защиту. И этого было достаточно.

Седьмой день праздников догорал тихо, и тишину эту под самый вечер прервал крик от флигеля, где проживал мой персонал.

И в очередной раз шум разошёлся от новых людей. Кричала сиделка Глафира, которую мы приняли на днях по совету Гладышева. А на полу возле крыльца, скорчившись на боку, лежал Капитон Лукич, отставной фельдшер из Гладышевской пятёрки.

Правда, теперь он уже был не фельдшер, а пациент.

Сухой, седоусый старик, который совсем недавно таскал тюфяки и склянки и не обронил ни единой жалобы. Теперь он поджимал колени к животу и выл сквозь зубы тонко, по-собачьи.

Мы донесли его до ближней палаты с подоспевшими Грачом и Вениамином. Лиза была рядом через минуту, Варвара через две. Так близнецы тоже подключились к делу.

Началась работа, и в работе этой каждый занял своё место.

— Где болит, Капитон Лукич? Покажите рукой, — попросил я.

— Слева, батюшка… у поясницы… — старик говорил рвано, между схватками. — В пах отдаёт… и в ногу… Ох, ведь знаю же, что это… сам, дурак, знаю…

Его выгнуло, и вскоре его начало тошнить. Лиза уже считала пульс, Вениамин мял живот, быстро и точно, и вполголоса объяснял свои находки.

— Живот мягкий. Брюшина спокойная. По ходу мочеточника болезненно. Господа, это не живот, это почка.

— Моча с кровью была? — спросила Лиза.

— Была, голубушка… — Капитон Лукич сипло выдохнул. — Третий год как появляется кровь… Я ведь фельдшер, сорок лет при уезде… И что же получается? Я как сапожник без сапог. Лекарь без лечения. Совестно было признаваться, что сам хвораю. К вам в лекари нанялся, а тут вон как оно, при всех схватило…

Он отвернулся, не хотел, видимо, чтобы мы его мучения по лицу читали. Знакомая картина. Много я таких людей повидал. И все они стыдились болезни как долгов. С этим народным обычаем мой санаторий, похоже, будет воевать дольше, чем со всеми Норовыми вместе взятыми.

Я положил ладонь ему на поясницу и глянул внутрь его тела. Камень сидел в левой лоханке, у самого устья, с вишнёвую косточку величиной, и края у него были скверные, зазубренные, как у колотого кремня. Он уже сунулся было в узкий ход мочеточника, оттого и колика, и при следующей подвижке мог заклинить его наглухо.

— Камень у устья, — сказал я своим. — Пока держится в лоханке, нужно что-то с этим делать. Время ещё есть.

И снова мысли чужого человека. Правда, на этот раз их было меньше. Лекаря я в своей голове частично заблокировал за счёт закрытия камней в шкатулке.

— Если двинется и встанет в ходе, моча пойдёт назад в почку, — Вениамин уже раскладывал на чистом полотне свои инструменты. — Тогда резать, барон, и резать быстро. Я готов.

— Готов он, — Лиза не повысила голоса, но Вениамин осёкся. — Резать почку в первую же неделю службы, вот удовольствие! Сначала как положено. Тепло на поясницу, питьё, обезболивающее под кожу, и ждём до утра. Камни выходят, Вениамин. Им только помочь надо.

— Толокнянку заварю, — подала голос Варвара. — С хвощом и спорышем. Мочу погонит, ход ослабит.

Все посмотрели на меня, и я кивнул, а сам додумал мысль, что весь вечер вертелась на краю. Утром, обходя с Грачом новую ветрозащиту, я постоял у дальнего ключа возле оврага. Ключ как ключ, тёплый, торопливый, я сто раз проходил мимо. А тут глаз зацепился. Галька в его ложе лежала вся круглая, обкатанная до гладкости.

Вода этого ключа умела точить. Растворять то, что другой воде не по зубам.

— Грач, — сказал я. — Бери двоих, вёдра, бочонок. Дальний ключ у оврага, тот, что под ветрозащитой. Воды сюда, сколько унесёте, и чтоб тёплой довезли.

Ночь мы простояли над стариком всей командой. Поили его ключевой водой по стакану каждые полчаса, тёплой, чуть отдающей камнем на вкус. Грели поясницу. Варварин сбор шёл следом за водой, горький до судороги, и Капитон Лукич пил всё безропотно.

А я сидел рядом, держал ладонь на его пояснице и работал магией.

Вода делала своё дело, и это я видел новым лекарским зрением изнутри так ясно, как не видел ещё ни одну работу этой земли. Ключевая влага, дойдя до лоханки, обволакивала камень и ела его.

Зазубрины сглаживались первыми, острые края скруглялись, и камень с вишнёвую косточку растворился к полуночи до горошины. Я лишь чуть помогал, покачивая его силой в лоханке, чтобы вода доставала со всех сторон, и придерживал устье, не пуская горошину в ход раньше срока.

Нельзя, чтобы камень вышел раньше времени. Нужно всё рассчитать.

Знание, как придерживать, пришло само, готовым, и дозу болеутоляющего я назвал Лизе раньше, чем она спросила. Она приняла это молча.

К пятому часу утра Капитон Лукич сел на постели сам, белый, мокрый, и попросил судно, а через четверть часа Вениамин торжественно сообщил всем, что мы избавили человека от щепотки песка и одной гладкой каменной горошины. Старик глядел на эту горошину так, как глядят на вынутую из тела пулю.

— Тридцать лет носил, — выговорил он. — Батюшки… Тридцать лет!

— Поживёте у нас месяц, выйдут и остальные, — сказала Лиза, укрывая его. — В той почке ещё двое сидят, поменьше. Вода с ними справится.

Утром, за чаем, который никто из нас толком не допил, я подвёл итог этой ночи для всей команды. Почечному сектору — стоять у дальнего ключа, при овраге. И этот корпус перенесём, как земля отдышится.

Гладышев, слушавший про ключ с горящими глазами, уже строчил в записной книжке программу проб.

Земля снова показала, где чему стоять. Мне оставалось лишь записывать.

Наступило первое утро после праздников.

И жизнь хлынула разом со всех дорог. Из Волгина везли муку, стекло для новых корпусов, тюки полотна. Тишь лежала у ворот на солнышке, с виду ленивая, как половик, и каждая подвода замирала подле неё на положенную минуту.

А что делать? Такова моя теперь обязанность — всё перепроверять.

Возчики уже не удивлялись, только махали рукой. Данила перепроверял отдельно. И магию тренировал свою, заодно убеждаясь, что не завезли ко мне ничего запретного.

Дверь Норова через мои ворота пока не ехала. Я проверял каждый доклад лично.

Горенков прикатил к полудню, на извозчике, и по тому, как он спрыгнул на землю, не дожидаясь остановки, всё стало ясно раньше слов. Сиял он весь, от сапог до головы.

— Сева! — он тряс мою руку и не замечал этого. — Всё, брат. Всё обговорено. Послезавтра свадьба, у вас тут, как уговаривались. Даже наш местный жрец из Волгина подтвердил, Настенька со своими выезжает завтра к вечеру. Я тебе списки привёз, всё как ты просил, до единого человечка.

Он выгреб из-за пазухи ворох бумаг, перевязанный лентой, и следом за бумагами на свет явился Сухомлин, возникший рядом с той сверхъестественной скоростью, с какой он возникал при слове «торжество».

— Списки! — распорядитель принял бумаги. — Михаил Фёдорович, голубчик, а что невестина родня, все ли с ночёвкой? А музыканты? А я ведь про лебедей ещё не оставил надежды, барон, вы только послушайте…

— Лебедей не будет, — строго сказал я, и Сухомлин привычно погрустнел.

Дом наполнился суматохой. Степан гонял девушек с бельём для гостевых комнат, из кухни тянуло сдобой, Пушок пронёсся куда-то по перилам с деловым видом инспектора, успев обронить у меня в голове, что свадьба без орехового стола есть оскорбление всех богов разом. Я стоял посреди этой счастливой суеты со списками в руках и никак не мог понять, что меня смущает.

Понял я вечером, когда сел разбирать бумаги.

Списки были обстоятельные, написанные разными руками. Родня невесты, пятнадцать человек, с жёнами и детьми.

Сослуживцы Горенкова, семеро человек.

Музыканты, четверо, из Волгина.

Подрядчик со стороны невестиной тётки, что взялся везти приданое.

Отдельно, старательным писарским почерком, перечень подарков, о которых родня уже уведомила, чтобы хозяева знали, под что готовить место. Комод карельской берёзы. Сервиз. Шкатулки, ларцы, сундучки.

Я перечитал последнюю строку дважды, и по спине у меня пошёл знакомый холод.

Послезавтра в мои ворота законно, с приглашениями, с поздравлениями, под музыку въедет полсотни чужих людей и гора чужих вещей. Ни один вор не проберётся через мою межу. А гостей мы встретим сами, с поклоном, и вещи их внесём в дом своими руками.

Я тут же вспомнил фразу, которую увидел в образе, посланном древесным разведчиком.

«Успеешь к гулянью».

Гулянье у нас одно. И приглашения уже разосланы.

Это что же выходит? Отменять свадьбу?

Нет… Придётся поступить иначе.