— Барин, охрану усилили, как вы и велели, — доложил Кирсанов. — Посты стоят с ночи, смены расписаны до завтрашнего полудня. Внутренний круг держат наши егеря, отдыхают через одного.

— А кто следит за наёмниками из Волгина?

— Грач. Можно не переживать, там люди проверенные. Он с их старшим года три по одним лесам ходил, ещё до службы у вас. Говорит, мужик слова ни разу не нарушал.

— Где они встали? — продолжал я спрашивать, несмотря на такой отзыв.

— В лесу, дугой от восточной просеки до оврага, как уговаривались. Гостям на глаза не покажутся, хоть весь день по саду гуляй. Трое магов при артефактах, включили их с рассветом. Я утром мимо их поста проходил и, честно признаюсь, испугался с непривычки: голоса слышу, шаги слышу, а людей нет.

— А Грач специальный артефакт взял?

— Да, и видит всех до единого, — Кирсанов позволил себе короткую усмешку. — Ходит между ними и каждому в глаза заглядывает, для порядка. Блокиратор при нём, как вы на найме и потребовали.

Старший наёмник при той просьбе сперва обиделся, дескать, не доверяю. А я ему ответил, что доверие в этом доме зарабатывается делом. И мы друг друга поняли.

— Хорошо. Ступай поешь и поспи два часа, вечером ты мне нужен свежим, — велел я.

Он ушёл, а я допил чай и прокрутил в голове всю схему ещё раз.

Десять человек охраны на одну свадьбу выглядели перестраховкой, и я отдавал себе в этом отчёт. Нанимал их на всякий пожарный, по привычке из прошлой жизни, где под любое многолюдное мероприятие закладывался отдельный бюджет на безопасность.

Проверка обозов, к слову, ничего путного не дала. За минувшие дни через ворота прошло два десятка повозок, и каждую Тишь обнюхала от колёс до поклажи, а Данила следом прогревал чутьём каждый ящик. Но ничего даже близко подозрительного не нашлось.

Подарки, прибывшие вчера с роднёй невесты, я осмотрел лично и каждую шкатулку подержал в руках. Дерево оказалось обычным, серебро отозвалось простым холодом металла, и даже в комоде карельской берёзы никакого второго дна не обнаружилось.

«Золотую» арку Сухомлина, прибывшую из Саратова, Данила проверял магическим чутьём дважды из-за размеров, и оба раза ничего не находил.

Из всего этого следовало одно из двух. Либо Норов к гулянью не успел, либо я искал совсем не там, где следовало. Первый вариант мне нравился, во второй верилось куда больше, и потому расслабляться до конца праздника я не собирался.

Сухомлин перехватил меня на полпути к поляне. Одет он был безупречно, в сизый фрак с серебряной нитью, и горе на его лице выглядело отрепетированным перед зеркалом.

— Барон, я нем, — начал он трагическим полушёпотом. — Я оскорблён в лучших чувствах. Мою арку, моё золочёное чудо, которое двое суток везли из Саратова на рессорной подводе, убрали в зал. Как ширму, барон! А на её месте, простите великодушно, стоят деревья. Сплетённые деревья. Это неслыханно.

— Красивые деревья, Владимир Кириллович. Я их лично ставил сегодня на рассвете. Вы что же, против моей воли? — слегка прищурился я.

Его претензия была даже забавной.

— Дело вовсе даже и не в красоте! — он прижал ладонь к груди. — Дело в традициях-с. Арка на обряде Ладены полагается золотая, вам это любой столичный распорядитель подтвердит. Золото ловит первый луч и венчает молодых светом, так испокон веков заведено. Про лебедей я уж молчу. Хотя нет, не молчу! Лебедей отчаянно не хватает, пара белых птиц у ручья довершила бы картину. И платье! Невесте на обряд Ладены полагается золотое или, на худой конец, коричневое, под цвет спелого поля. А у нас что?

— А вы обернитесь.

Сухомлин обернулся нехотя, продолжая держать ладонь у груди. От гостевого крыла через сад как раз выводили невесту, и утреннее солнце убедило его за меня.

Настенька шла в платье из плотного золотистого шёлка, привезённого родственниками. Как понимаю, у них этот наряд передавался по наследству и ценился пуще свадебных колец.

Но по этому золоту от подола к лифу поднимались тонкие зелёные прожилки, вшитые в саму ткань. Издалека этот наряд был заметен парчой редчайшей столичной выделки. Вблизи же становилось видно, что зелёные нити едва уловимо шевелятся, как трава под слабым ветром.

Пенсне сползло у распорядителя на кончик носа, и поправлять его он не спешил.

— Золотое, — выговорил он наконец. — С зелёным. Барон, я беру свои слова назад. Половину слов: лебедей всё равно не хватает.

— Переживём без лебедей. Ступайте к гостям, Владимир Кириллович, через час ваш выход.

Он удалился походкой полководца, принявшего армию, а я ещё постоял, глядя вслед невесте. Платье подшивала Ярина, и о зелёных нитях в золотой ткани мы с ней условились заранее. Нити эти были живыми побегами моего леса, истончёнными до толщины шёлковой пряжи, и до срока они спали. Гостям об этой части наряда знать было незачем, а невесте мы сказали половину правды: в этих ростках ещё крылся сюрприз.

— Между прочим, это платье я охранял, — объявился у меня в голове Пушок. Сам он обнаружился на перилах беседки, с орехом в лапках и с осанкой коменданта осаждённой крепости. — Всю ночь на шкафу просидел, пока Ярина платьем занималась. У меня теперь в запасе три новых ругательства, и все три про тебя.

— Вечером расскажешь. Сегодня работаешь по гостям: смотри, слушай, о любой странности докладывай сразу.

— Я, между прочим, белка благородных кровей, а ты из меня сыщика делаешь… Ладно. Работаю. Но ореховый стол после всего мой, и это не обсуждается.

К одиннадцати поляна у ручья наполнилась народом. Лавки для гостей встали широким полукругом перед аркой. Дорожку к ней устлали свежей травой, которую лес поднял этим утром, и над местом этим стоял ровный гул полусотни голосов.

Родня невесты держалась пока стайкой вокруг матери, сослуживцы Горенкова блестели пуговицами мундиров.

Музыканты из Волгина настраивались под старой рябиной. Погода выдалась редкая для осени, тёплая и безветренная, и в этом имелась моя доля участия: лес держал над поляной тихий полог, отводя холодный воздух верхом.

Сам я встал в стороне, под старой липой, откуда просматривалась вся поляна. Со стороны это выглядело скромностью хозяина, уступившего праздник гостям. На деле под моей ладонью, прижатой к тёплой коре, сходились нити всей церемонии, и каждую предстояло тронуть вовремя. В прошлой жизни я так же стоял за кулисами на больших презентациях: на сцене блистают докладчики, а человек с общим пультом держится в тени и следит, чтобы всё произошло вовремя.

Арка поднималась в самом центре поляны. Два молодых клёна и две рябины сплелись стволами в высокий свод, кора на сплетениях срослась гладкими кольцами, и всё вместе походило на работу ювелира, которому вместо золота выдали живое дерево.

Под сводом ждал жрец из Волгина. И перед началом старик подошёл ко мне сам, мелкими шагами, придерживая полы рубахи.

— Ваша работа, барин? — он кивнул на свод и понизил голос до шёпота. — Сорок лет служу Ладене, а под живым деревом венчать буду впервые. Скажите мне честно, богиня не осерчает?

— Ладена любит брачующихся, вы же сами так учите, — ответил я. — А дерево она любила ещё раньше людей. Ведите обряд спокойно, эта арка на нашей стороне.

Он покивал, потрогал сросшуюся кору ещё раз и вернулся под свод заметно повеселевшим.

Сухомлин вышел на середину, дождался тишины и повёл рукой в сторону дома.

— Дорогие гости! — голос его налился той бархатной силой, за которую я и платил ему жалованье. — Ладена не любит долгих речей, она любит любящих. Встречайте!

По моему знаку лес открыл две тропы.

Горенков шёл от дома, и деревья мягко смыкались за его спиной, отрезая обратный путь. Настенька шла от гостевого крыла, и её тропа вилась через сад, среди поздних астр. Дорожки эти я выстроил так, чтобы жених и невеста до самого свода друг друга не видели и гости быстро разобрали суть замысла.

По лавкам пошёл шёпот, кто-то из невестиных тёток привстал, заглядывая за деревья, и Сухомлин негромко пояснил на всю поляну:

— Две дороги, господа. Каждый идёт своей, как шёл всю жизнь до этого дня. А сведёт их воедино сама Ладена.

Обычай этот мы с ним сочинили позавчера за вечерним чаем, немного изменив стандартные традиции. Впрочем, жених и невеста были только рады, что церемония не была скучной.

И сейчас было видно: вдохновенная выдумка Сухомлина стоила каждого рубля жалованья. Тропы сошлись у арки в одну дорожку, и Горенков с Настенькой увидели друг друга разом, в трёх шагах, под живым сводом.

Михаил замер на полушаге, забыв закрыть рот. Настенька поднесла ладонь к губам, и даже с моего места было видно, как дрогнули у неё ресницы.

— Ладена свела ваши дороги в одну, — сказал жрец и стукнул посохом в землю. — Подойдите, дети.

Они подошли и взялись за руки, и я тронул первую нить.

И арка зацвела у всех на глазах. От верхней точки свода вниз по обеим дугам покатилась волна белых цветов, мелких, как вишнёвый цвет, и волна эта шла неторопливо, давая каждому на поляне время понять, что глаза его не обманывают. Кто-то на дальних лавках охнул в полный голос. Мать невесты поднялась, прижимая платок к щеке. Жрец задрал голову к своду, и посох в его руке заметно качнулся.

Следом я тронул вторую нить, и проснулось платье. Зелёные прожилки на золотом шёлке выпустили бутоны, которые раскрылись тем же белым цветом, и невеста зацвела вместе с аркой, единой волной. Настенька глянула на свой рукав и засмеялась сквозь слёзы, тихо и неверяще, а Горенков смотрел на неё так, что первые слова жрец повторял ему дважды.

— Перед богами и людьми спрашиваю, — говорил старик. — По доброй ли воле идёшь, Михаил?

— По доброй, — хрипло ответил Горенков и откашлялся. — По самой доброй.

— По доброй ли воле идёшь, Анастасия?

— По доброй.

— Тогда пусть слышит вас Ладена.

Дальше пошли клятвы, простые и старые, про общий хлеб и про беду на двоих, и пока молодые их произносили, арка тихо роняла цветы. Лепестки ложились на плечи невесты и на седую голову жреца, а детвора у передних лавок считала их вслух, сбиваясь и начиная заново. Обрывки этого счёта долетали даже до моей липы.

— Сорок два, — доложил Пушок из кроны надо мной. — Я считаю точнее, у меня глаз намётанный. Сорок два лепестка на невесте, стало быть, сорок два счастливых года. Солидно. На женихе тридцать восемь, но ему не говори, пусть живёт спокойно.

Я не ответил, потому что в этот момент удерживал обе волны разом — цветочную на арке и цветочную на платье — и следил, чтобы ни одна не выдохлась раньше клятв. Работа эта была тоньше любого боя на моей памяти. Лес охотно давал силу, но такое быстрое цветение в конце сентября стоило ему труда, как немолодому певцу высокая нота, и я подпитывал его своей маной, ровно и незаметно.

Жрец соединил руки молодых своим платком и произнёс последние слова, и поляна ожила. Гости хлопали стоя, тётки невесты ревели в четыре платка. Сослуживцы Горенкова крикнули «горько» раньше всякого застолья, а Сухомлин, управляющий этим ликованием, первым смахнул слезу перчаткой, полагая, что этого никто не видит.

Ярина стояла поодаль от лавок, под клёном, в платье из тёмной листвы, и ответила на мой взгляд коротким кивком мастера, принимающего заслуженную похвалу. Ночная работа того стоила, и мы оба это понимали без слов. За кивком последовала короткая усмешка, по которой читалось, что должок за платье она с меня ещё стребует с процентами.

Потом я нашёл взглядом Лизу среди гостей у передних лавок. Она смотрела на молодых с той тихой улыбкой, которую видел у неё редко и запоминал каждый раз. Улыбка эта жила больше в глазах, и от неё лицо Лизы делалось моложе. Я поймал себя на том, что улыбаюсь сам, стоя в одиночестве под липой, как последний дурак.

Не зря я всё это устроил здесь, у себя. Домашние всю неделю ходили именинниками, Степан довёл кухню до зеркального блеска. Егеря выпросили парадное сукно, и даже Тишь с утра начистила чешую о песок до медного отлива. Нам всем нужен был этот праздник после всего, что случилось за осень.

По времени всё тоже совпало удачно: ремонт в санатории затянулся из-за переезда корпусов.

Гладышев из-за свадьбы отложил отъезд ещё на день и теперь аплодировал вместе со всеми, сдвинув очки на лоб. Про камни, уже уложенные в его багаж, я старался сегодня не вспоминать, и правая ладонь моя вела себя на удивление смирно.

Родители Горенкова подошли ко мне, когда гости потянулись с поляны к дому. Отец Михаила, грузный мужчина, начал говорить ещё за пять шагов.

— Ваше благородие… Всеволод Сергеевич, — он сбился и начал снова. — Я ведь Мишку помню вот таким, с лошадьми мне с детства помогал. Когда он про баронскую свадьбу написал, я, честно скажу, не поверил. Думал, приукрашивает сын… А тут… — он повёл рукой в сторону арки и опять сбился. — Деревья цветут. Осенью-то. Над моим Мишкой.

— Отцвели уже, так что всё по чину, — чуть улыбнулся я.

— Вы ведь знаете нашу ситуацию, — вступила мать, кланяясь. Напомнила, что их дворянский род обеднел и осталось там только имя. — Чем такое отдаривать, ума не приложу. Но вы только скажите, мы всё сделаем…

— Ничего не надо, — строго ответил я. — Михаил помогал мне, когда помощь была нужнее всего. Сегодняшний день из того долга и вырос, так что мы в расчёте. Идите к столу, вас там первыми ждут.

Отец стиснул мою ладонь двумя руками и потряс молча, потому что слов у него больше не осталось. К дому они пошли, держась друг за друга, и походка у обоих сделалась легче на добрый десяток лет.

Я задержался под липой ещё на минуту. Лес за спиной гудел устало и довольно. Ему тоже понравился этот праздник — давно в моих землях не было такой концентрации радости.

Большой зал узнал с трудом. Там, где недавно шумел аукцион, теперь тянулись столы под белыми скатертями. В торце, над местами молодых, поднималась золотая арка. Раз уж она была заказана и оплачена, отставлять её совсем выходило чистым расточительством, и Сухомлин отыгрался на ней за все утренние огорчения. Арку увили поздними цветами, и позолота литых завитков мягко ловила янтарный свет ламп. Молодые сидели под ней, как на парадном портрете.

Пир покатился по всем правилам, какие только знал Сухомлин. Степан с подмогой в виде Архипа носил перемену за переменой, музыканты играли то, под что легче пьётся. Тосты шли волнами, и «горько» гремело так, что подрагивали подвески светильников.

Гладышев поднялся с бокалом и произнёс тост про сердце, которое единственное из всех органов умеет работать на двоих, и сорвал аплодисменты даже у тех, кто шутки не понял.

Настенька за столом почти не ела. Она поворачивалась то к одной гостье, то к другой, показывала рукав платья, и серебристый след отцветших побегов на золотом шёлке разглядывали уже по всему залу. Обрывки этих разговоров долетали до меня краем уха, и я понимал, что через неделю о свадьбе у барона Дубровского заговорит вся губерния. Эффект такой силы стоил бы в прошлой жизни огромных денег, а здесь он вышел даром.

Между третьей и четвёртой переменой у дверей зала возник Грач. Внутрь он не пошёл, поймал мой взгляд от порога и качнул головой из стороны в сторону: тихо, происшествий нет. Я кивнул в ответ, и он растворился в коридоре так же беззвучно, как появился.

Свой подарок я приготовил без всяких затей. Когда пришёл мой черёд поздравлять, вышел к молодым и положил перед Горенковым конверт. По весу и толщине содержимое угадывалось безошибочно, и Михаил угадал — поднялся, и лицо его пошло красными пятнами.

— Сева, — он покосился на гостей и понизил голос. — Не возьму. Ты и так для нас столько сделал. Свадьба эта, дом твой, стол твой. Куда же ещё?

— Возьмёшь, — настоял я.

— Да пойми ты, неловко мне! Люди скажут, пришёл к барону в друзья и озолотился. Я к тебе не за этим ходил, ты знаешь.

— Знаю. Потому и даю. Послушай меня. Сервизы бьются, комоды рассыхаются, а молодой семье в первый год нужнее всего запас, с которым не страшен завтрашний день. Это самое разумное вложение из всего, что стоит сегодня на подарочном столе. Бери и не позорь мой расчёт.

Горенков посопел и глянул на Настеньку, и та еле заметно кивнула. Конверт после этого исчез во внутреннем кармане мундира.

— Отработаю, — буркнул Михаил.

— Отработаешь, — согласился я с усмешкой. — У меня на тебя в городе большие планы, так что считай это авансом.

За спиной у меня тем временем шла своя драма. Пушок добрался до орехового стола, устроенного Степаном в дальнем углу, и комментировал пир у меня в голове, не отвлекаясь от фундука.

— Учти, я всё вижу. Вон тот дядька в зелёном жилете третий раз ходит мимо моего стола и приглядывается. Передай ему, что фундук под охраной. И миндаль тоже. И вообще всё, что в скорлупе, здесь моё по праву рождения.

Танцы открыли молодые, и вёл их всё тот же Сухомлин, объявлявший фигуры с таким чувством, будто командовал парадом на высочайшем смотре. После второго танца музыканты взяли вальс, пары начали составляться по всему залу, и я увидел, что Лиза стоит у колонны одна.

Отец её беседовал с Гладышевым в стороне, Варвару увёл танцевать кто-то из сослуживцев жениха. Лиза просто стояла, чуть покачиваясь в такт, и смотрела на кружащиеся пары.

Я подошёл раньше, чем успел придумать себе дела поважнее.

— Елизавета Павловна, позвольте, — обратился я как подобает.

Она обернулась и секунду разглядывала мою протянутую руку, как разглядывают незнакомый инструмент на своём рабочем столе.

— Ты же не танцуешь, Сева. Сам ведь говорил, ещё летом. Дословно: на это у меня нет ни времени, ни таланта.

— Время сегодня есть, — ответил я. — А насчёт таланта сейчас и проверим. В крайнем случае будешь лечить отдавленные ноги, тебе не привыкать.

— Свои береги, — сказала она и подала руку.

Вальс моё тело помнило из прошлой жизни, с приёмов, где танцевать приходилось по протоколу, и память эта не подвела.

Лиза оказалась в танце легче, чем я думал. Первые такты она вела сама, по своей привычке всё проверять, потом сдалась и позволила мне вести.

Музыка пошла на последний круг, я развернул Лизу к середине зала, и над плечами кружащихся пар мне открылся дальний торец с молодыми под золотой аркой.

Нутро золотой арки наливалось изнутри ровным белым светом. Свечение поднималось по литым завиткам всё выше, набирая силу с каждым ударом моего сердца, и смех в зале начал гаснуть ряд за рядом, пока во всём доме не остался один скрипичный звук, оборвавшийся на середине ноты.

Вот она. Дверь…