Мы так и стояли во дворе, вчетвером, под фонарём. Амулеты, выброшенные у саратовской сторожки, вернулись к нам через полдня пути и полторы сотни вёрст, и вернулись так, что ни один из четверых не заметил, когда именно. Седая прядь на виске Данилы белела в свете фонаря напоминанием о том, что вернулись они не просто так.

Первой из всех нас в этой немой сцене опомнилась Лиза.

Она опустила взгляд на собственную грудь, увидела золотую бляху с белым кристаллом. Её ладони взлетели к лицу, прижались к щекам, и на одно короткое мгновение в её глазах отразился страх. А затем Лиза выдохнула, опустила руки и разгладила лицо с явным усилием. На всё про всё у неё ушло секунды три.

— Так, — сказал я, обводя взглядом двор. — Всем стоять на местах. Амулеты снимаем медленно, без паники. Я первый.

Я поддел цепочку пальцами и потянул её через голову. Кристалл на бляхе отозвался ровным сонным теплом, и это не понравилось мне. Амулет лёг в мою ладонь, тихий и невинный с виду, как всякий хороший вексель.

— Теперь ты, Лиза. Данила следующий. Виктор, замыкаешь, — указал я.

Виктор снял свой амулет последним, осмотрел его со всех сторон, взвесил на ладони.

— Я за дорогой следил от и до, — глухо сказал он. — Никто к нам не подходил ближе трёх шагов. Я такое пропустить не мог, Всеволод. А выходит, пропустил.

— Никто из нас не заметил, — ответил я. — Вот это и запомни лучше всего остального. Мы имеем дело с тем, чьи ходы не видны даже в упор.

Пока они снимали, я объяснял, потому что люди работают спокойнее, когда понимают, с чем имеют дело.

— Секрет у этих подарков простой. Это те самые насосы, про которые Часовщик говорил в кабинете. Помните ренту по минутам? — спросил я, и все кивнули. — Вот она, у нас на шеях и висела. Привязка к носителю плюс медленный сбор, вексель, который подписали за нас. Снимать и выбрасывать их бесполезно, это мы уже проверили. Выброшенные, они вернулись незаметно. Вексель, знаете ли, тоже не перестаёт действовать оттого, что должник выбросил свою копию в канаву.

Про себя я отметил при этом и другое. Часовщик сделал свой первый ход в тот же день, когда мы расстались, не выждав и часа. Человек, который выдаёт себе жизнь порциями, оказался на удивление скор, когда дело дошло до сбора чужой.

— Так чего с ними церемониться, барин? — Данила уже держал свой амулет на расстоянии, брезгливо, за самый край цепочки. — Дозвольте, я их сейчас же и приговорю.

Он щёлкнул пальцами свободной руки, и над ладонью у него вспыхнул небольшой огонь. Пламя потянулось к амулету охотно, даже жадно, будто чуяло старого врага.

— Подожди! — Лиза шагнула вперёд и остановила порыв. — Погаси. Это артефакт, который привязан к живому человеку. И насколько я знаю, если просто взять и порвать такую нить, оборвать можно и саму жизнь.

Огонь над ладонью Данилы съёжился и погас. Парень перевёл взгляд с Лизы на амулет в собственной руке и держать его стал заметно бережнее, на вытянутой цепочке, как держат за хвост уснувшую гадюку.

— Лиза говорит верно, — подтвердил я. — Сначала нить нужно отрезать и только потом уничтожать сам артефакт. В обратном порядке мы рискуем нашими жизнями.

— А если нить эту не резать, а отследить? — подал голос Виктор. — Нить ведь и к хозяину тянется, не только к жертве.

— Мы и без того знаем, чьих это рук дело, — ответил я. — И по этой нити он нас видит куда лучше, чем мы его. Держать такой канал открытым всё равно что жить с чужим ухом под подушкой. Нет, резать.

— И как же это сделать? — Данила почесал затылок свободной рукой.

— А вот тут у нас уже есть проверенный метод, — ответил я. — Полынь со зверобоем. За мной.

Мы зашли в поместье и спустились в подвал. Степан посторонился на лестнице, проводив нашу процессию встревоженным взглядом, но с расспросами лезть не стал, за что я был ему искренне благодарен: объяснения могли подождать и до утра. Слуга только успел шепнуть мне вслед, что ужин он на всякий случай держит горячим, и в этом был весь Степан.

В дальнем углу подвала, на отдельном стеллаже, у меня хранился запас. Связки полыни висели рядами, а неподалёку стояли коробки с сушёным зверобоем. Данила присвистнул, оглядев это богатство, и по его лицу читался вопрос, на который я ответил раньше, чем он прозвучал.

— Я собирал этот запас не для отваров. После истории с визиткой специально отложил столько, чтобы хватило хоть на десять таких случаев.

Привычка из прошлой жизни: готовиться ко всему, до чего дотягивается воображение. Лучше уж задаром приготовиться к обороне, чем она застанет тебя врасплох с пустыми руками.

Ларец стоял тут же, дубовый, с часами и штырями внутри. Я откинул крышку, и полынный дух ударил в нос. Часы лежали на дне, присыпанные трухой, и секундной стрелки под стеклом было не разглядеть под серым травяным крошевом. Мы выложили все четыре амулета поверх, и я собственными руками укрыл их полынью, слой за слоем, а сверху засыпал зверобоем, не жалея.

Сонное тепло, которое я чувствовал даже через ладонь, истаяло, и бляхи стали тем, чем выглядели: холодным металлом с камнем. Я подержал руку над ларцом ещё с минуту, вслушиваясь своим чутьём. Ни пульса, ни тепла. Травы заглушили эту магию, как и было задумано.

— Ну вот, — Данила выдохнул с видимым облегчением и повёл плечами. — Теперь можно и отдохнуть с дороги. Умаялся я, барин, честно скажу.

— Подожди с отдыхом, — остановил я его. — Неизвестно ещё, сколько лет они из нас вытянули.

Сказал я это спокойно, хотя сам прислушивался к себе с того самого момента, как снял бляху с шеи.

Во взгляде парня при этих словах что-то дрогнуло. Рука его сама потянулась к виску, к белой пряди, и на полпути остановилась.

— Не думаю, что много, — ответил он и даже усмехнулся, но улыбка вышла кривоватой. — Подумаешь, за сутки-то. Много ли за такое время вытянуло? Так, кружечку.

— Вот и проверим, кружечку или ведро.

Волновался он сильно, это было видно и без Круга Тишины, просто вида старался не подавать. Молодой парень с седой прядью, у которого без спроса вычли кусок жизни, имел полное право волноваться. И утешать его пустыми словами я не собирался, потому что у меня имелось кое-что получше слов.

— Сколько бы ни вытянуло — вернём, — сказал я. — Воды на моей земле восстанавливают годы жизни. Не просто же так Часовщик говорил про реку, которой нет конца.

— Значит, купели всё восстановят, — быстро догадалась Лиза, и глаза её ожили. Лекарь в ней уже прикидывал дозировки и порядок, это было видно по тому, как она на ходу принялась загибать пальцы.

— Да. Идём все к купелям, прямо сейчас.

Благо после расширения санатория их у нас четыре, никому ждать очереди не придётся. Так что сперва туда, а потом уже отдыхать с дороги.

— Ну, в купели тоже можно отдохнуть, — философски рассудил Данила, и настроение его на глазах пошло вверх.

— А мне купаться надо? — тут же встрял Пушок, высунувшись из-за пазухи. — Может, не надо?

Он явно переживал, что ещё и у него годы жизни отобрали.

— Надо, — ответил я. — Всем надо. Идёшь со всеми.

— Я-то не против отдохнуть, — белка подозрительно прищурилась. — Но купаться не хочу. Вот прямо чую подвох!

— А придётся, — отрезал я. — Как только я приехал, ты у меня на плече рядом с цепочкой уселся. Значит, и у тебя годы жизни тоже отобрались.

— У меня⁈ — Пушок вцепился лапами себе в хвост и уставился на него так, будто ожидал увидеть проседь. — А как я уже постарел⁈ Я же нежное создание, у меня организм не чета вашему! И не было же на мне самом амулета!

— Не важно. Рента, Пушок, собирается и с окружения, ты же слышал. Хочешь проверять на себе, соврал он или нет?

Пушок засопел, взвешивая на своих беличьих весах страх перед водой и страх перед старостью. На самом деле я, конечно, приврал. Просто от белки уже ощутимо шёл запашок, и другого способа загнать этого зверька в воду я не видел. Вода в купелях сменялась после каждого пациента, так что санитарной катастрофы не опасался.

— Ладно, — сдался наконец Пушок. — Но учти: если я от вашей воды полиняю, орехами ты не отделаешься. Я составлю список требований. Длинный. С пунктами и подпунктами, как ты любишь!

— Договорились, — ответил я, пряча усмешку. — Подашь его в трёх экземплярах.

До купален мы дошли через парк, в густеющих сумерках.

— Барин, дозвольте спросить. Я вот всю дорогу думаю и никак не пойму, — Данила привычно почесал затылок. — Если воды время восстанавливают, ну, то, что он у нас забрал… Почему вы тогда отказались от союза? Отдавали бы ему этот час в месяц, а купели бы всё возвращали. И войны бы не было. А так мы его врагом сделали. Не понимаю я.

Вопрос был хороший, и отмахиваться от него было нельзя.

— А ты хочешь кормить его вечно? — прямо спросил я.

— Нет… — Данила задумался, и морщина у него на лбу стала глубже. — Но кажется, я не до конца понимаю. Воды ведь… — он помолчал, ворочая мысль, и вдруг поднял на меня глаза. — Воды ведь бессмертным его не сделают. А он того и желает. Так выходит?

— Верно мыслишь, — кивнул я. — Каждому из нас отмерен свой срок. Воды могут вернуть отнятое, подлатать, поправить, но границу жизни они не двигают. А Часовщику граница не нужна вовсе. И предложение его при таком раскладе выходит сплошным обманом, потому что ничего в этом мире не бывает даром. Смотри, какая арифметика получается. Он хочет забирать время у нас. Мы, чтобы восполнять забранное, берём его у наших вод. Год за годом, час за часом, и однажды он спросит себя: а зачем мне посредники? И захочет забрать эти земли, чтобы жили на них более сговорчивые люди — его люди. Так что война — это был лишь вопрос времени.

— Не говоря уже о всех его проверках, — хмыкнул Данила.

— Верно, — кивнул я. — Такого человека не захочешь делать своим соратником. Сожрёт быстрее. И добавки попросит.

От этого разговора Лиза поёжилась.

И это ещё про главное я договаривать вслух не стал, но в голове у меня цепочка выстроилась сама.

Все источники на моей земле магические, и все они восстанавливают годы, только вода в них имеет разную крепость. В местных ключах она разбавленная, в самом Истоке — концентрированная. Исток и питает всю эту сеть, как сердце питает жилы, и все ручьи моей земли, если пройти их против течения, приведут к одной точке.

— Значит, охота идёт не за тобой, Всеволод, — сказала Лиза после паузы. — Точнее, не только за тобой. Им нужен доступ к тому, что тебя питает.

— К золотой реке, как выразился Часовщик, — подтвердил я. — Вот и цель. И его цель, и, подозреваю, цель всей организации.

Про сам Исток они, возможно, не знают. Но они видят человека, у которого время прибывает, и понимают, что у такой реки должно быть русло.

Правильно я делал, что никогда и никому не показывал Исток. Хотя о его силе, по сути, всё равно узнали.

Утешало одно: «узнать, что река есть» и «найти её исток» — разные вещи, и вот это расстояние между ними я намеревался сделать непроходимым. Завтра же стоило поговорить с духами и Яриной об охране тех троп, а с лесом о том, чтобы к сердцу моей земли больше не вела ни одна прямая дорога.

— Ладно, — сказал я. — Выводы сделаны, дальше будем думать на свежую голову. Все идём в купели. Лиза, проверь потом каждого.

Купальни встретили нас теплом и запахом трав. Четыре купели после расширения размещались в отдельных нишах, и вода в них стояла тёмная, спокойная, с едва заметным свечением в глубине, которое замечаешь, только если знаешь, куда смотреть.

Я погрузился по плечи, откинул голову на бортик и закрыл глаза. И вода взялась за свою работу с первой же минуты. Тепло поднималось изнутри, от самых костей, и вместе с ним начала осознаваться усталость последних трёх суток, вся разом.

Из соседней ниши доносилось довольное фырканье Пушка. Белка, для порядка поскандалив, устроила себе целое представление с нырянием, отфыркиванием и заявлениями о загубленной шубе, а теперь блаженствовала на мелководье и, судя по звукам, пыталась пускать лапой круги по воде.

— Сева, — донеслось до меня через край, — а я, между прочим, беру свои слова назад. Вода у тебя правильная. Ты только Валерьяну не говори, что я тут размяк, засмеёт же.

— Могила, — пообещал я, и из-за перегородки донеслось удовлетворённое урчание.

За дальней стенкой плескался Данила, и даже через перегородку было слышно, что плещется человек, у которого отлегло от сердца. Виктор из своей ниши не издавал ни звука, но я не сомневался, что и он набирается сил: земляная магия выматывает не меньше моей.

Через час Лиза обошла всех со своим строгим осмотром, когда время в купели у всех закончилось и мы стояли в предбаннике, одетые и румяные.

Данилу она держала за запястье дольше остальных, слушала пульс, оттягивала веко, заглядывала в глаза.

— Наполнился энергией, — вынесла она наконец вердикт. — Пульс ровный. Что взяли, то вода вернула.

Меня она проверила последним, тем же цепким хватом за запястье.

— Тоже порядок, — сказала Лиза, отпуская мою руку. — Все мы целы. Даже белка.

— А прядь? — Данила скосил глаза к виску.

— А прядь останется, — честно сказала Лиза. — Волос, который поседел, обратно не чернеет, так уж он устроен. Новый, может, и тёмный пойдёт, время покажет.

— Ну и пусть, — неожиданно легко согласился парень и даже приосанился. — Буду говорить, что это боевая отметина. От нечисти фарфоровой. Девки такие истории знаете как слушают?

— Ты сперва отчёт Кирсанову или Грачу сдай, герой, а потом уже девкам рассказывай, — усмехнулся я. — Всё, отдыхай. Лиза, ты тоже. День был длинным, а завтра он легче не станет.

На этой ноте мы и разошлись. Только, Пушок, распушившийся после купания вдвое сильнее обычного, задремал у меня на плече, не дожидаясь подушки.

Сам же я идти спать не собирался. У меня в подвале оставалось ещё одно дело, и откладывать его на завтра я не хотел. Обезвреженный враг и уничтоженный враг — это два разных итога.

Лампа горела над стеллажом всё так же ровно. Я достал холстину с зелёными камнями, развернул её на столе рядом с ларцом и откинул дубовую крышку. Полынный дух поднялся из ларца плотной волной. Четыре амулета лежали под травой там, где мы их оставили.

Огонь Данилы сжёг бы их вместе со всем содержимым. Но у меня имелся инструмент, уже проверенный на накопителях, и я взял первый камень в руку.

Работал он так же чисто, как на тайниках. Стоило поднести зелёный кристалл к первому амулету, и белый на бляхе дрогнул, отдавая накопленное.

К третьему амулету камень в моей руке заметно потяжелел и зашептал. И тогда мне даже показалось, что именно ради этого я не стал откладывать до завтра…

Тепло из него шло уже знакомое, и с ним разворачивалась всё та же мягкая уверенность, притворяющаяся моей собственной мыслью. Только теперь, после поляны и четырёх кормёжек, уверенность эта сделалась сытой и оттого ласковой вдвойне. Она напоминала, что вот ведь как славно выходит: и врагов обезвредили, и добро не пропало, всё прибрано, всё в дом. Что хозяин из меня рачительный, а такому не пристало держать полный амбар под замком, и можно ведь отпереть одну щёлочку, просто посмотреть, сколько там накопилось…

Я довёл четвёртый амулет до конца на одном упрямстве, дыша через раз и пересчитывая про себя выручку несуществующего завода, лишь бы занять голову. Потом завернул камни в холстину так быстро, будто они жгли пальцы. Они и правда были тёплыми, заметно теплее, чем этим утром.

Вот и вся арифметика. Проблему с амулетами я решил и тем же самым движением породил другую проблему, которая сидит у меня в холстине и с каждой кормёжкой шепчет громче.

Мог ведь воспользоваться огнём. Но не захотел. Не стал.

Путь, где решение одного вопроса порождает следующий, в моей прошлой жизни называли кредитной пирамидой, и кончались такие пирамиды всегда одинаково. Разница была лишь в том, что из пирамиды можно выйти, вовремя продав долю. Кому продать эту, я представлял себе плохо.

— Ты что-то совсем бледен стал, внучок.

Валерьян проявился у стеллажа без предупреждения, по своему обыкновению. Он оглядел меня с головы до ног, задержался взглядом на моём лице и прищурился.

— Словно пить начал. У предшественника твоего аккурат такая же личность к утру делалась, белая да с глазами в разные стороны. Я уж грешным делом подумал, не вернулось ли старое времечко. Гляжу, нет, ларцы какие-то, травки.

Шутил дед привычно, но глаза его при этом смотрели серьёзно.

Отвечать я стал не сразу и сперва закрыл ларец. Внутри, под полынью, остались лежать одни пустышки.

Затем усмехнулся деду в ответ, но усмешка вышла невесёлой.

— Хуже, дед. Гораздо хуже, — сказал я, опуская ладонь на крышку ларца. — Сегодня я отказался от одной сделки. Отказался продавать жизнь нашего леса. Но при этом… — я посмотрел на холстину, под которой ровно и приветливо теплились два зелёных камня. — При этом я не могу устоять против кое-чего другого.