Вечер следующего дня я коротал в кабинете над сметами, поскольку перестройка санатория обещала съесть львиную долю летней прибыли. Даже несмотря на то, что новые корпуса тоже будут живыми.

Как вдруг окно в моём кабинете распахнулось, причём само. Я поднял голову от документов, откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди и принялся наблюдать.

Снаружи у рамы сгрудились ветви старой липы, послушно сплелись в подобие лестницы, и по этой лестнице в кабинет взобралась Ярина. Дерево держало её бережно, подставляя ветку за веткой. Спрыгнула она на пол, хмыкнула, поправила подол и грациозной походкой подошла к моему столу.

— Вообще-то у меня есть дверь, — заметил я. — Она даже не заперта. И когда я просил тебя явиться ко мне, то подразумевалось, что ты пройдёшь именно через неё.

На это замечание Ярина не отреагировала, будто дверей в моём доме отродясь не водилось. Я оглядел её с головы до ног. Платье на ней сегодня было из живой листвы.

— С тебя листья сыплются, — сказал я.

Улыбка с её лица исчезла так резко, будто её сдуло сквозняком.

— Дубровский. Ты меня за этим позвал? — она сложила руки на груди. — Вообще-то я думала, тебе нравятся мои наряды!

— Наряды из ткани нравились мне больше, иначе бы я их тебе не покупал, — улыбнулся я. — Но нет, позвал я тебя не за этим. Садись.

— Я постою. А то ещё листьев тебе насыплю, — с язвительной иронией отозвалась она.

Шутку я оценил и усмехнулся, хотя больше ничего приветливого в её тоне сегодня не слышалось. Держалась Ярина слишком колюче даже по собственным меркам, и взгляд её то и дело съезжал с меня куда-то на стол, на бумаги, на чернильницу, словно смотреть мне в лицо ей сегодня не хотелось.

— Мне нужно, чтобы ты создала маленького фамильяра, — решил я перейти к делу.

Ярина в ответ на это вскинула брови.

— Для каких целей? Мне нужно понимать.

Уже по одной этой интонации я понял, что просто не будет и что она наверняка что-нибудь попросит взамен.

Я выдвинул ящик стола и достал лист бумаги. Письмо было уже написано и выверено до последней запятой.

— Я хочу отправить это письмо Часовщику. Ты же знаешь, что произошло?

— Да, знаю, — ответила она не сразу. — А ещё я знаю, что было сражение, на которое ты меня не позвал. Когда я обо всём узнала, было уже слишком поздно, — хмыкнула она.

Вот и причина недовольства, по крайней мере точно одна из них. Реагировать на этот выпад я не стал и продолжил говорить по делу.

— Это будет ответный удар. Он примет обычное письмо, но в нём будет сюрприз, который ты мне и поможешь прикрепить. Фамильяр должен быть мелким. Таким, чтобы смог прикрепиться вот к этому листу бумаги и ничем себя не выдать.

Ярина взяла лист, повертела его в руках, посмотрела на просвет, провела пальцем по строчкам и перевернула. Читать содержимое она не стала, и эту деликатность я отметил отдельно.

— Задачка не из простых, — признала она. — Но у меня есть для неё решение.

Она подняла руку к волосам и вытащила из причёски тонкую щепку. Ту самую, которую мы в своё время достали из пациента. Чужой соглядатай, просидевший в теле Гордея Лукича не одну неделю, теперь мирно жил в волосах моей друидки, как обычная шпилька. Я, признаться, до этой минуты и не догадывался, где она его хранит.

— Я уже приручила её, — объяснила Ярина. — Дерево теперь послушное, своей воли в нём нет, зато чужую оно держит крепко. Смотри.

Она положила щепку на стол, взяла мою тяжёлую бронзовую печать для документов и, орудуя ею, растолкла щепку. Затем собрала труху в ладонь и высыпала её на лист ровным слоем.

Труха впиталась в бумагу у меня на глазах. Только что на письме лежала древесная пыль, и вот её уже нет, а по листу пробежали лёгкие магические искры и погасли в волокнах. Бумага осталась прежней: те же строчки, тот же цвет, ни бугорка, ни пятнышка. Я взял лист и просмотрел его через свет лампы, придирчиво, строку за строкой. Ни тени, ни уплотнения, ни постороннего волокна глаз не находил, а ведь я знал, что искать. Чужой глаз, стало быть, не найдёт и подавно.

— Родство, — пояснила Ярина, наблюдая за моей проверкой. — Бумага ведь тоже дерево, только перемолотое и уснувшее. Щепка легла в неё, как семя в родную землю. Теперь этот лист жив.

— Интересно выходит, — оценил я умения девушки.

— А теперь главное, — Ярина занесла ладонь над письмом и резко сжала пальцы.

Лист скомкался сам собой, послушно и бесшумно. Глядя на эту демонстрацию, я улыбнулся одним уголком рта.

— Хорошо, — кивнул я.

Ярина распрямила ладонь, и письмо выровнялось на столе, разгладив каждую складку до идеальной гладкости. Ни залома, ни вмятин, будто его только что достали из стопы свежей бумаги. Затем она шевельнула пальцем, и лист приподнял один уголок, как пёс приподнимает ухо на голос хозяина, подержал его так секунду и снова лёг смирно.

— Ползать умеет, прятаться умеет, слушать сможет, — перечислила Ярина. — Силы в нём немного, на большее его и не хватит. Но тебе ведь большего и не надо.

Я кивнул.

— Ну и помни, — добавила она, — сургуч и огонь для него опасны так же, как и для любого дерева. Расплавленная капля на строчку, и твой сюрприз сварится раньше, чем доедет.

Снова кивнул, потому что об этом подумал заранее, но подтверждение от мастера лишним не бывает.

— Слушай. Когда он окажется в поместье Часовщика, то должен будет сделать одно небольшое дело, — я наклонился ближе и коротко рассказал ей, какое именно.

Говорил вполголоса, хотя подслушивать нас в кабинете было некому, если не считать Валерьяна, а от него секретов в этом доме всё равно не утаить. Ярина слушала, и брови её поднимались всё выше, а к концу рассказа на её лице проступило что-то среднее между сомнением и уважением.

— Ирония тут, конечно, отменная, — заметил я, закончив. — Норов подсадил эту щепку в моего пациента, чтобы шпионить за мной. Теперь его же инструмент поедет с поручением к его же приятелю. Люблю, когда чужие вложения начинают работать на меня.

— Дубровский, это будет сложно, — Ярина покачала головой. — Да и вдали от леса он будет слаб. Но если сделает это в ближайшие недели, то, думаю, сил хватит. Учти только: до леса он потом уже не сможет добраться. Сил не хватит на обратную дорогу.

За судьбу самого письма я не опасался. Расчёт мой строился на двух привычках адресата, которые я успел изучить. Первая: деловую бумагу Часовщик не выбросит никогда, переписка и договоры — это его религия, каждое слово подошьют в архив. И вторая, главная: в его доме нет огня. Ни печи, ни свечи, он сам мне это объяснил, огонь ест время. А единственное, чего по-настоящему боится мой бумажный лазутчик, это как раз огонь. Выходило, что я отправляю его в единственный дом во всей губернии, где ему ничего не грозит. Люблю, когда чужие принципы работают на меня.

— В таком случае я прикажу ему добраться до безопасного места и ждать нас там.

— В этом городе ты знаешь такое место? — прищурилась она.

— Пожалуй, да, — ответил я.

— Тогда покажи ему образы. Слов он не поймёт, а картинку удержит.

Я положил руку на письмо и закрыл глаза. Представил его образ, чётко, в подробностях, со всеми приметами, по которым его можно найти. Под ладонью еле ощутимо потеплело, и письмо впитало образ так же покорно, как до этого впитало труху. Связь откликнулась тонкой ниточкой где-то на самом краю чутья: слабенькой, тоньше паутины, но живой.

Дальше нам оставалась самая простая часть — упаковка. Я сложил письмо, вложил его в плотный конверт, а перед лицевой стороной проложил ещё один чистый лист бумаги, чтобы сургуч, которым я запечатывал конверт, не коснулся самого письма даже через слой. Затем я капнул сургучом на клапан, придавил каплю печатью и выдержал положенное время. Можно считать это излишней предосторожностью, но в моей прошлой жизни она ни разу не обошлась мне дороже недостаточной.

Утром Архип свезёт конверт на волгинскую почту, и дальше сюрприз поедет к адресату самым обыкновенным казённым путём, среди сотен таких же конвертов. Прятать опасное среди скучного меня тоже научила прошлая жизнь.

— Если всё получится, он будет в ярости, — усмехнулась Ярина, глядя на запечатанный конверт.

— Когда получится, — поправил я.

На поправку она не ответила, и, подняв глаза, я наткнулся на её недовольное лицо. Колючки, с которых начался разговор, никуда не делись, и теперь, когда дело было сделано, они проступили в полную силу. Что-то её явно смущало, и сражение, на которое её не позвали, объясняло это лишь наполовину.

— Что с тобой происходит? — прямо спросил я.

Ярина посмотрела на меня долгим и нечитаемым взглядом. Потом перевела глаза на конверт, задержалась на сургучной печати и снова подняла их на меня.

— Ты подарил ей браслет, — сказала она. — Мне этого достаточно.

Она развернулась, подошла к окну, шагнула на сплетённые ветви и исчезла в листве так же ловко, как появилась. Ветви расплелись за её спиной, и окно медленно закрылось само собой.

А взамен за работу Ярина так ничего и не попросила.

* * *

Близился конец сентября, а это время в здешнем мире славилось праздниками в честь местных богов. Познакомиться с ними мне пришлось не по своей воле… Потому что Степан то и дело подходил ко мне с одним и тем же вопросом:

— Барин, а тотемы-то готовить будем?

Спрашивал он это с такой надеждой в голосе и с таким страхом получить отказ, что я быстро сообразил: вопрос для него далеко не праздный. Пришлось ответить, что будем, а заодно попросить слугу объяснить, что это вообще значит. Объяснял Степан с таким удовольствием, что было ясно, что «Тотемную неделю» он любил с детства.

Из его рассказов, дополненных парой книг из моей библиотеки, у меня в голове сложилась вполне стройная картина местного пантеона.

Поклонялись в Империи четырём богам, и у каждого имелась своя история.

Первее всех, по поверьям, в мир пришёл Житень, тот, что принёс людям урожай и научил возделывать землю. Рассказывали, что до него люди кормились одной охотой и мёрли целыми родами в голодные зимы, а Житень вышел к ним из тумана над полем, бросил в грязь горсть зёрен и велел ждать до осени. С той осени и пошёл на земле хлеб.

На тотемах его вырезали простым крестьянским мужиком с колосом в кулаке, и мужик этот считался старшим над остальными тремя: сначала хлеб, потом всё прочее. Так рассуждали местные люди, и спорить с такой очерёдностью было трудно.

Вторым пришёл Чаровит, старый волшебник с посохом. Легенда рассказывала, что магию он раздавал людям пригоршнями, как сеятель зерно, шёл через весь мир от восхода до заката и сыпал не глядя. Оттого и сила у людей проросла разная: кому досталась полная горсть, кому — пара зёрен, а кому и вовсе шелуха.

Третьим числился Словен, мудрец со свитком, подаривший людям знания, письменность и счёт. По преданию, он тридцать лет молчал, слушая мир, а на тридцать первый год заговорил и с тех пор не умолкает: всякое написанное слово считалось его продолжающейся речью. Словена особенно чтили чиновники и купцы, что меня, бывшего дельца, отдельно позабавило: у нас в прошлом мире покровителя бухгалтерии так и не завели, а зря.

А четвёртый тотем изображал красивую барышню с распущенными волосами. Звали её Ладена, и принесла она в мир любовь. Про неё легенд ходило больше всего, и все на один лад: где пройдёт Ладена, там враги мирятся, а упрямцы женятся. Вспоминали её, как правило, на свадьбах, и девицы по всей губернии вырезали её знак на гребнях и прялках.

Мне при этом имени вспомнился Горенков: телеграмма от него пришла на прошлой неделе, невеста выбрала день сразу после праздников, и Сухомлин уже бегал в приготовлениях. Похоже, с Ладеной мне предстояло познакомиться ближе прочих богов.

В эти осенние дни всех четверых чтили разом. Праздник длился целую неделю, и работать в это время было нельзя. Находиться в эти дни полагалось со своими семьями, за общим столом, под тотемами у крыльца. Многих своих я распустил заранее: некоторые егеря разъехались по деревням к родне, и даже Архип со Степаном получили по свободной неделе, от которой оба, разумеется, отказались, заявив, что их семья тут. Лиза с Павлом Демьяновичем оставались в поместье по той же причине.

Для меня же этот запрет обернулся редкой удачей. Пациенты разъезжались к семьям все до единого, новых заездов на праздничную неделю не принимали, и мой санаторий опустел. Я решил воспользоваться этим временем для перестройки. Лучшего окна в расписании и придумать было нельзя: неделя без единого гостя, которому стройка мешала бы спать.

А потому сейчас мы со Степаном расставляли тотемы. Четыре деревянных столбика, простых, без затей, вырезанных деревенским мастером из Васильевки, встали в ряд у крыльца поместья. Степан лично выбирал для них место, отмерял шаги от крыльца, разворачивал каждого лицом на восход и придирчиво проверял, чтобы Житень стоял на полголовы впереди остальных, как и положено старшему.

У подножий он выставил по глиняной плошке с кашей и мёдом, угощение богам, и строго предупредил меня, чтобы до конца праздника плошек никто не трогал, даже если Пушок начнёт бунтовать. А я-то знал, что он точно начнет.

— А боги точно съедят всё? — уточнил Пушок у меня из-за пазухи, разглядывая плошки. — Может, им хватит половины? Я бы мог проследить за сохранностью второй половины. Изнутри.

— Тронешь кашу — Степан из тебя самого тотем вырежет, — предупредил я.

— Варвары! — вздохнул Пушок и демонстративно отвернулся от плошек, но нос его ещё долго дёргался в их сторону.

Степан обходил тотемы по кругу, поправлял, смахивал стружку и бурчал себе под нос какие-то слова старой молитвы. В слова эти я невольно вслушивался, улавливая то про хлеб, то про дом, то про тихую зиму, но больше думал о своём: о том, когда уже можно будет начать.

— Барин, к вам гость!

Это мои мысли прервал голос Архипа. И я отправился встречать.

У ворот стояла запылённая дорожная двуколка, а рядом с ней, разминая поясницу, топтался Тимофей Петрович Гладышев собственной персоной.

— Дорога у вас, барон, чудная, — сообщил он вместо приветствия, оглядываясь на лес за воротами. — Возница божился всеми тотемами, что от станции сюда полдня пути, я же не из Саратова к вам, а из самой столицы. А доехали мы часа за три. Я уж грешным делом подумал, что задремал и проспал полдороги.

— Здешние дороги гостей любят, — уклончиво ответил я, отметив про себя, что лес и тут расстарался. — Особенно тех, кого ждут. Рад, что вы приехали. Признаться, не думал, что сможете. Праздники всё-таки, святое время.

— Что ж не смочь-то? — старик отмахнулся свободной рукой. — Семьи у меня нет, студентов распустили, лаборатория заперта. Так что делом хорошим займусь, оно мне вместо застолья. Тем более, как я понимаю, пациентов в это время у вас не будет.

— Всё правильно. Разъехались до единого, — подтвердил я.

— Ну, значит, хотя бы план перестройки составить сумеем без суеты.

— Какой план? — я склонил голову набок. — Я планирую за эту неделю уже возвести четыре корпуса.

Гладышев посмотрел на меня по-настоящему ошалелыми глазами. Он даже саквояж опустил на землю, не отводя взгляда.

— Вы шутите? Четыре корпуса за неделю? Господин Дубровский, у нас в Саратове один флигель при клинике третий год достраивают.

— Ни капли не шучу. Пойдёмте, покажу вам ваши комнаты, а дальше мы всё прикинем.

— Нет, подождите, — старик упрямо мотнул головой и подхватил саквояж обратно. — Комнаты никуда не денутся. Я хочу увидеть санаторий. Про него такие слухи ходят в последнее время, что я всю дорогу извёлся.

— Какие же? — поинтересовался я.

— Да вот дошла до меня легенда, что чуть ли не ритуалы на удачу вы тут проводите, — Гладышев прищурился, и в глазах его заплясал знакомый исследовательский огонёк. — Целые вечера, говорят, устраиваете, с сияющим лесом и загадыванием желаний. Один мой пациент, коллежский асессор, клялся, что его свояченица после вашего вечера выиграла тяжбу, которую вела шесть лет. Я, конечно, половину списал на дорожные байки, но дыма без огня не бывает.

— А, такое тоже было, — подтвердил я, и брови профессора поползли вверх. — Расскажу за ужином, история того стоит. Ну, раз санаторий, то санаторий. Архип, отнеси, пожалуйста, вещи гостя в его комнату. А я пойду покажу хозяйство.

Архип подхватил саквояж, крякнул от его веса и покосился на меня с немым вопросом, не кирпичи ли возит уважаемый гость. Я сделал вид, что взгляда не заметил, и мы с Гладышевым двинулись к санаторию.

Профессор вертел головой на каждом шагу. Показывал я коротко, без парадных речей. Главный корпус с приёмной и палатами, где в опустевших коридорах гулко отдавались наши шаги, купальни с четырьмя купелями, грязевые ванны у восточного крыла. Гладышев щупал стены, нюхал воду, заглядывал в каждую нишу и через десять шагов останавливался, чтобы задать очередной вопрос. Отвечал я охотно, потому что вопросы были дельные, врачебные, безо всякой праздности.

У купелей профессор задержался дольше всего прочего. Присел на бортик, опустил в воду ладонь, замер, потом поднёс мокрые пальцы к лицу и долго рассматривал их, шевеля губами.

— Тёплая, а не греется ничем, — пробормотал он. — И покалывает. Знаете, как покалывает, господин Дубровский? Как гальванический ток самой малой силы, только мягче. Я такую воду один раз в жизни встречал, на кавказских водах, и там за неё дерут втридорога.

— Здесь она бесплатная, — ответил я. — По крайней мере, для персонала. Успеете ещё накупаться, Тимофей Петрович, поясницу вашу мы этой водой и возьмём.

К соляной пещере вела свежая тропа с деревянными ступенями, и по ним старик спустился сам, отказавшись от моей руки, только кряхтел на каждом повороте. Зато внизу, в белом соляном зале, он умолк на целую минуту. Стоял, запрокинув голову, дышал полной грудью и слушал, как оседает под сводами тишина.

— Дышится как в юности, — сказал он наконец, и голос его в пещере прозвучал гулко. — Лёгочный корпус стройте ближе всего к этой тропе. Больной с одышкой лишнюю сотню шагов вам не простит.

У главного корпуса я остановился и развернул перед ним лист с планом, который набросал ещё на прошлой неделе.

— Думаю, что здесь у нас будет основная лечебница, — сказал я, обводя рукой существующее здание. — Приёмная, общие палаты, лаборатория, купальни при ней. А дальше мы возведём четыре корпуса, как вы и говорили. Как и сказали, ближе к пещере будет лёгочный корпус. Подле него — кумысная площадка у степной кромки, кибитки и табун я уже сговорил. Суставный корпус, при нём грязи и кабинет гальванизации. Нервный корпус, его поставим дальше всех, в тихой стороне, у сосен. И дамский корпус, с отдельным двором и своим распорядком. Купальни остаются общим сердцем, через них пойдут все. Плюс зал лечебной гимнастики и растиральные при купальнях, как вы велели.

Гладышев взял план, и руки его, я заметил, чуть подрагивали. Он водил пальцем по наброску, шевелил губами, пересчитывая помещения, и лицо его светлело с каждой секундой.

— Всё по уму, — проговорил он наконец. — Всё, как я говорил, и даже толковее. Прицельные корпуса, общая вода, движение… Гальванизацию куда думаете ставить?

— В суставный корпус, отдельным кабинетом. Ток дадут провода от общей сети, бригада электрификации всё разведёт.

— Правильно, только кабинет берите с запасом, вдвое больше, чем кажется нужным, — Гладышев постучал пальцем по плану. — Помяните моё слово: через год к этому кабинету очередь встанет, подагриков в губернии больше, чем чиновников. Господин Дубровский, да за такой план иные казённые курорты душу бы заложили. Одного не пойму: неделя. Ну хоть убейте, не пойму. Тут работы на два года!

— Стены мне вырастит лес, — просто ответил я. — Вы всё увидите своими глазами, для того я вас на эту неделю и звал. Так что проблема не в постройке зданий. Даже не в мебели и не в электрификации, поскольку у меня уже есть проверенные бригады, они смогут вовремя приехать и всё подключить. Проблема в другом, Тимофей Петрович.

— Уже догадываюсь о чем вы. Продолжайте, — кивнул он.

— Проблема в проверенных людях. В лекарях и персонале. Вот этого мне категорически не хватает.

— Понимаю, понимаю, — закивал Гладышев. — В письме вы ведь о том же самом и писали. Так я поспрашивал у знакомых, как вы и просили. Несколько готовы пойти помощниками: сиделки опытные есть, фельдшер отставной, банщик лечебный с двадцатилетним стажем. Человек пять я сумел уговорить. Ещё трое, думаю, ответят после праздников.

Я пару недель назад отправлял Гладышеву письмо с просьбой помочь в поиске персонала. Он согласился, но не за деньги, а за услугу. И я принял его условия.

— Пять человек — это уже хлеб, — искренне сказал я. — Жалованье положу выше городского, жильё дам при санатории, отдельный флигель для персонала у меня в том же плане стоит. Люди, которым хорошо живётся, работают на совесть.

— Вот с такими условиями они у вас и корни пустят, — одобрил профессор. — А лекарскую часть кто у вас ведёт? Неужто вы сами?

— Елизавета Павловна, наша целительница, и её отец, Павел Демьянович, лекарь с большим стажем. На них сейчас всё и держится, оттого мне и нужны люди: двоих на пять корпусов не растянешь, как ни крути.

— С Елизаветой Павловной вы меня познакомьте непременно, — оживился Гладышев. — Целительница, о которой даже в Саратове говорят с уважением — это, знаете ли, редкость. У нас многие женским рукам доверять не спешат, и зря, скажу я вам.

— Конечно, за праздничным ужином и встретитесь. А завтра уже сможете начать говорить о делах. Если не боитесь, что боги покарают.

— Боги благие дела и в праздники одобряют, — чуть улыбнулся Гладышев. — Так, на чем я остановился? А, точно. Вот с лекарями туговато, сами знаете. Не смог найти. Готовый лекарь при месте сидит крепко, с места его не сорвёшь. Вам бы в академию какую обратиться, за молодыми. Только это надо было делать по весне, когда выпуск. А сейчас осень, только начало набора, все разобраны.

Он умолк и задумался на пару секунд, глядя куда-то вверх.

— Хотя… — протянул Гладышев и медленно повернулся ко мне. — Есть у меня один вариант. Но он вам точно не понравится, господин Дубровский.