Такого заявления от Йозефа фон Штерна услышать я не ожидал. И сразу же поставил его слова под сомнение.

Охота на нас обоих.

Я ждал продолжения, а сам краем глаза проверил своих людей. Лиза сидела у стены прямо, сложив руки на лекарской сумке. Виктор стоял, не стал садиться. Взглядом неспешно обводил кабинет, двери, окна. Он собирал информацию. Данила же застыл между ними и глядел на хозяина дома, готовый ко всему.

Фон Штерн проследил за моим взглядом, и его сухие губы шевельнулись.

— Вас удивляет, барон, что я позволил вашим людям присутствовать? Похвально, что вы сразу решили поднять этот немой вопрос. Извольте, объясню, чтобы мы к этому не возвращались, — он разогнул один палец. — Мой час дорог, а спор о том, кому выйти за дверь, съел бы его добрую часть. Вы бы своих не оставили, я вас успел изучить, — Йозеф разогнул второй палец. — Слово, сказанное при своих людях, связывает крепче любого договора. Вы не сможете назавтра сделать вид, что разговора не было. Мне это выгодно, — разогнул третий палец, и голос хозяина сделался суше. — И последнее. То, что не должно покинуть эти стены, барон, их головы и не покинет. Об этом я позабочусь сам.

В кабинете стало тихо. Лиза не шелохнулась, только пальцы её плотнее легли на сумку. Угрозу мои люди расслышали все до единого, а подана она была, как подают счёт в хорошем ресторане, вежливо и не глядя.

— Не стоит никому из нас угрожать, — твёрдо сказал я. — Это чревато, господин Штерн.

Помнится, Ладыгин когда-то говорил, что должники Часовщика перестают существовать в памяти людей. Слух это или правда — проверять на своих я не собирался. Скорее всего, Штерн блефует.

Должники пропадают из памяти людей. Но стирать память он вряд ли умеет. Просто решил надавить на меня, вот и ляпнул эту ерунду.

Скорее всего, его вообще не волнует, слушают нас мои соратники или нет.

На мой ответ он лишь скромно улыбнулся.

— К этой теме возвращаться больше не будем. Думаю, мы друг друга поняли, — заключил я. — Теперь к делу. Кто на нас охотится? И почему на обоих сразу?

— По делу на нас охотятся, господин Дубровский. По делу, — фон Штерн откинулся в кресле, и я отметил то, чего не видел месяц назад.

Грудь моего собеседника поднимается и опадает. Он дышит. Дышит, как и всякий живой человек. Раньше он и сам походил на марионетку. Что же изменилось?

— Охотятся на нас с вами общие знакомые. Организация, о которой ваш поверенный собирал слухи по столице, — заявил Штерн. — Не трудитесь удивляться, барон, я слежу за тем, кто и что обо мне спрашивает. Школа с заморским корнем. Мастера, что берут чужую жизнь и латают ею свою. Вы зовёте их по именам исполнителей. Тенелист. Норов. Я зову их иначе, потому что знаком с ними гораздо ближе. Состоял в этом ремесле, барон. И вышел из него. Несколько лет тому назад. Мы с этими людьми работали вместе.

Как я и думал. Он и в самом деле с ними заодно. Единственное, о чём я не догадывался — так это о том, что он теперь и сам не в ладах со своими бывшими соратниками.

Он замолчал и тем самым дал мне время всё обдумать. Я временем пользоваться не стал и спросил сразу, в лоб.

— За что они вам мстят?

— Я забрал у них то, что они считали своим. Большего вам знать не нужно, и не потому, что скуплюсь на знания. Просто… Видите ли, это знание может стоить вам головы. Так что считайте это заботой с моей стороны. Довольно того, что я уже рассказал. Счёты у меня с этими людьми старые, и теперь они сочли, что пора платить. Меня решено стереть. А вас, похоже, решено прибрать к рукам. В их глазах вы, барон, имущество бесхозное и весьма ценное. Могущественный друид, имеющий задатки высшей магии. Маг, который легко растит то, что они умеют только красть.

Речь о самой жизни. Это я уже понял.

— Слово в слово то, что говорил мне Норов, — кивнул я.

— Норов не лжёт, когда может сказать правду и при этом выйти из разговора победителем, — Штерн скрестил пальцы, и я снова поймал себя на том, что слежу за его дыханием. — Он был у вас на торгах. Купил одну вещь. Вы ведь так и не поняли, зачем ему ржавый охотничий нож, барон?

Проклятье… Про нож я не рассказывал ни ему, ни кому бы то ни было за пределами моего дома. Но тут удивляться нечему. Информацию Часовщик добывать умеет, уж в этом я давно убедился.

— Просветите, — попросил я.

— Старое родовое железо, — продолжил Часовщик. — Нож вашего деда. Наверняка он много раз пользовался им. В рукоять и сталь впитались его пот и кровь. Уж поверьте, жизнь охотника без крови не обходится. Вам и вашему лесу этот предмет мог показаться обычным мусором, но умелый человек способен извлечь из него большую пользу.

— Хотите сказать, что теперь этим ножом он может в любой момент «ударить мне в спину»?

— Хочу сказать, что этот нож может стать не оружием, а ключом. И тогда господин Норов пройдёт там, где чужого не пустят, и лес отвернётся, как отворачивается от своих. Вы продали отмычку от собственного дома, барон. За гроши.

Благо подстраховка у меня есть. Древесный разведчик всё ещё с Норовым. По крайней мере, я точно знаю, что мой помощник не погиб. Я бы ощутил это.

Если мне будет угрожать опасность, он сообщит.

— Допустим, — кивнул я. — Но вы меня не удивили. Действия ваших бывших соратников я уже примечать научился. Знаю их ходы. Но вы, вообще-то, обещали объяснить свой ход. Вы до сих пор за это не ответили. Часы в моём санатории. Куклы на моей поляне. Если мы с вами в одном списке, странный способ знакомиться с другом по несчастью.

— Единственно верный способ, барон, — голос его прозвучал холодно. — Прежде чем вставать с кем-то бок о бок, я желаю знать, не рухнет ли мой соратник под первым залпом. И вы не рухнули. Вы вычистили палату за вечер и разобрали мой заслон за четверть часа. Я удовлетворён. И в знак того, что проверки окончены и что ныне я вам не враг, примите вот это.

Он выдвинул ящик стола, достал лист гербовой бумаги и положил передо мной. Вексель. Знакомая тяжёлая бумага, знакомая печать с перевёрнутыми песочными часами, и поперёк всего листа, наискось — свежая надпись бурыми чернилами.

Погашено сполна. Сегодняшнее число.

— Долг Савелия Прохоровича закрыт, — сказал фон Штерн. — Целиком. Проценты я списал себе в убыток. Заберите бумагу, отдадите ему лично, купцам полезно держать такие вещи при себе.

Я взял вексель двумя пальцами. Рад, что смогу передать это своему пациенту, хоть сам лично от этого никакой выгоды не имею. Но ситуация мне не нравится. В моей прошлой жизни я усвоил накрепко, что щедрость ростовщика не бывает убытком.

Всё это — часть плана Часовщика. Просто он пока что не сделал свой следующий шаг.

— Щедро, — сказал я. — Но убытки вы вообще никогда не терпите, не считайте меня дураком. Я вас раскусил ещё в прошлый раз, когда посещал ваш дом… — я осёкся. — Кстати о доме. Чуть больше месяца назад тут были живые слуги. Куда они делись?

— Отпущены. Все до единого, с расчётом и рекомендациями, — он ответил, не задумавшись. — Я готовлюсь к войне. А война — не место для тех, чьё время мне ещё пригодится, барон. Живой слуга в осаждённом доме — это заложник и течь. Марионетки не спят, не болтают и не боятся.

— И не живут, — негромко сказала Лиза у стены. Она смотрела на Штерна прямо. И без страха высказывала свои мысли. — Ваши амулеты, господин барон. У них пульс. Медленный, как у спящего человека. Я держала их в руках и знаю, что говорю. Что это?

Фон Штерн повернул к ней голову, неторопливо, хоть время наше и было ограничено. Барон вообще никогда никуда не спешил.

Йозеф разглядывал Лизу секунды три, а затем позволил себе улыбнуться:

— У вас хороший слух, сударыня. Редкий, — он снова перевёл взгляд на меня, и ответ его достался мне, а не ей. — Всё в этом доме когда-то было живым, барон. Считайте это устройством моего хозяйства и не тратьте на него мой час.

Данила у стены шевельнулся и проговорил вполголоса, себе под нос, но тишина в кабинете стояла такая, что я расслышал каждое слово.

— А огня-то в доме нет. Нигде. Ни печи, ни лампадки. Я всё гляжу и гляжу…

— Ваш истопник наблюдателен, — Фон Штерн даже не взглянул на него. Лишь слегка задел Данилу, назвав его истопником. Хотя, уверен, барон прекрасно понимает, какую роль играет маг. — Огонь ест время, юноша. Всё, что горит — торопится. В моём доме не торопится ничто. А ваш стрелок, барон, напрасно третий раз пересчитывает мои двери. Их здесь столько, сколько мне угодно, и открываются они туда, куда угодно мне.

Виктор не переменился в лице, только опустил взгляд с простенка и встал вольнее, по-солдатски признавая, что замечен.

Я же отметил про себя другое.

Хозяин дома видел всё, слышал всё и успевал всюду — и при этом дышал, моргал и тратил слова щедрее, чем месяц назад.

Чувствую, что на него влияет этот час. Срок, когда он не принимает гостей. Что-то происходит с самим Часовщиком, и я пока не могу понять что.

— Уж простите, что мы отвлеклись на ваших гостей. Знаю и понимаю, что они собирают информацию. Но она ни вам, ни им не пригодится, — заключил Штерн. — Итак, барон. С прошлым мы покончили. Всё обсудили. Теперь о будущем. О том, зачем вы мне и что я готов за это платить.

— Слушаю, — сказал я. — Только сперва один вопрос, из чистого любопытства. Почему час дня? Вы годами никого не принимаете в этот час, и вдруг зовёте меня именно в это время.

Фон Штерн замолчал и, казалось, посмотрел мне прямо в душу. Похоже, это был первый вопрос, ответ на который он не стал готовить заранее.

— Считайте это жестом доверия, барон, — произнёс он наконец. — Самым дорогим из всех, какие я делал за последние годы. Большего не скажу, и не трудитесь заходить с другого края. Вернёмся к делу, время идёт.

Время шло, тут он не лукавил. И, сам того не ведая, дал мне ответ на мой вопрос.

Кажется, теперь я знаю, что с ним происходит. Но об этом подумаю позже.

— Итак, зачем я вам.

— Затем, что вы единственный в этой губернии, а возможно, и в этой стране, человек, чьё время растёт само, — заявил он. — Все прочие, барон, тратят. Живут и тратят, у кого-то запас больше, у кого-то меньше, но течёт у всех в одну сторону. А ваше время прибывает. Вы лечите, растите, поднимаете мёртвое дерево, и часы ваши не скудеют. Понимаете, о чём я? Для человека моего ремесла вы как… — он сделал паузу, чтобы подобрать более удачное сравнение. — Скажу прямо. Для меня ваша жизнь как золотая река. Таких рек не бывает.

— И вы хотите поставить на моей реке свою запруду, — хмыкнул я.

— Нет, если уж так сравнивать, я бы хотел «закупать у вас воду», — он выдвинул из-под бумаг лист, заполненный ровным чертёжным почерком, и развернул ко мне. — Договор. Прочтите, он короток. Один час вашего времени в месяц, отданный добровольно, из рук в руки. Тот самый час, что я просил у вас в прошлый раз, только теперь не единожды, а рентой. Взамен вы получаете мою помощь в войне. Мои сведения об их школе, их людях и их вязке. Мою науку против их работы, а она, поверьте, стоит того. И мою защиту там, куда ваш лес не дотягивается: в городах, в банках, в канцеляриях. Они сильны, барон, но меня они не взяли за столько лет. С вами вдвоём не возьмут и подавно.

Я взял лист. Бумага была та же: тяжёлая, тёмная, и печать с перевёрнутыми часами стояла внизу, над пустой строкой для второй подписи. Условия уместились в семь строк.

В моей прошлой жизни я прочёл тысячи договоров, и этот был составлен чисто. Слишком чисто. Так пишут, когда прятать крючки в тексте уже незачем. Все они сидят в самой природе сделки.

— Отчего же вы не возьмёте мою жизнь силой? — спросил я, не поднимая глаз от листа. — Куклы у вас исправные, часы-артефакты тоже. Приставили бы к моему боку такую машинку, и дело сделано.

— Оттого, барон, что моё ремесло строится на договоре, — в сухом голосе прорезалось что-то похожее на обиду. — Время, взятое силой, гниёт. Оно бесполезно. Точно так же бесполезно, как жизнь, которую воруют наши с вами общие враги. Этим путём пошли они, и вы видели их итог. Тенелист стареет быстрее, чем латается. Время, отданное по слову и подписи, чистое. Потому я торгуюсь, а они крадут.

Я отметил, что фон Штерн стал куда более откровенно обсуждать со мной имена моих врагов. Ранее он держал это в секрете, делал вид, будто Тенелист и прочие ему вовсе незнакомы.

И я понимаю почему. Тогда я и сам о них толком ничего не знал, а его знания могли стать хорошим товаром. Сейчас же я уже тесно знаком с этими гадами. Штерн об этом знает, а потому предлагает куда более ценный товар.

Углубленные знания и союзничество.

— И ещё одно, барон, — взял слово Штерн. — В придачу к договору я отвечу вам на вопрос, который вы носите с собой третий день. Вы ведь приобрели недавно чужое «наследство». Приобрели, не торгуясь, и цены его не знаете до сих пор. А цена уплачена, я вижу такие вещи, как ваш лекарь видит желтуху. Подпишите, и я назову вам, чем вы расплатились.

Если до этого я мог предположить, что у меня во дворе завёлся предатель, который сливает информацию врагу, то теперь можно точно отказаться от этих мыслей.

Штерн знает то, что знаю только я. Про камни не говорил никому. Читает ли он мои мысли? Вряд ли. Скорее всего, он просто очень хорошо видит.

Хуже всего было то, что я хотел этот ответ. Жутко хотел узнать правду, поскольку это ещё одна опасность, которая теперь висит надо мной дамокловым мечом.

— Щедрое предложение, — спокойно ответил. — Отвечу по порядку. Воевать с ними я буду, тут нам по пути. Сведениями готов меняться, разово. Цену обсуждаем каждый раз заново. А подписки не будет, господин фон Штерн. Ни на час, ни на минуту. Моё время не продаётся, потому что я видел ваших должников. Все они, полагаю, начинали с одного часа.

Фон Штерн выслушал меня, не перебивая, и лицо его не переменилось.

Он ещё не потерял надежду, что сможет меня убедить.

— Разовые сделки меня не устраивают, барон. Война длинна, а мой запас, скажу вам честно, ибо вы всё равно это видите, не бесконечен, — он помолчал, поскольку понял, что я уже догадался, чем так особенен этот час пополудни.

Это единственный час, когда его собственное время не остановлено. Сейчас он живёт. Его часы тикают. Вот почему он ни с кем не видится в это время.

Но всё же он решил встретиться со мной. Только ради того, чтобы показать доверие?

— Подумайте ещё раз, — настоял он. — Я редко предлагаю дважды и никогда не предлагаю трижды. Ваше упрямство обойдётся дорого не только вам. Час, барон, можно собрать и по минутам. С управляющего. С егеря. С целительницы, что сидит за вашей спиной, у неё прекрасные, долгие годы, я вижу их отсюда. Рента собирается и с окружения, если владелец упрямится. Это не угроза, это — моё ремесло!

Вот теперь всё встало на свои места. Я аккуратно положил его договор на стол и поднялся.

— Ремесло, значит? Тогда посчитаем вместе, господин фон Штерн, — я упёрся ладонями в его стол и наклонился вперёд. — Если вы тронете кого-то из моих, хоть егеря, хоть последнего пациента, то я потружусь, чтобы жизнь ваша сократилась до минут. Мне не нужны ни куклы, ни бумаги. У меня есть лес, и он опаснее, чем вы можете себе представить. Вы наверняка видели через своих слуг, что с ними стало на моей поляне. А ведь я тогда только оборонялся. Это был последний раз, когда вы угрожаете мне и моим людям. Разговор окончен.

Наступила тишина. Мои соратники замерли, зато мы с Часовщиком дышали громко, поскольку оба сдерживали гнев.

А потом фон Штерн откинулся в кресле, и что-то в нём начало меняться. Дыхание становилось реже, а потом и вовсе исчезло.

Живой час подходил к концу, и хозяин дома остывал у меня на глазах. Оставался всё тем же бессмертным, но теперь уже безжизненным.

— Жаль, — произнёс он. — Вы могли получить союзника, каких не бывает. Вместо этого вы предпочли обрести нового врага, — где-то в глубине дома часы ударили дважды. — Два часа пополудни, — сказал фон Штерн, и веки его опустились и поднялись в последний раз, медленно, как шторки затвора. — Мой час истёк. И ваш, боюсь, тоже. Марионетка проводит вас до ворот. Амулеты можете оставить себе, барон. Считайте их подарком.

Фарфоровый слуга довёл нас до самых ворот. За ограду мы вышли молча и не говорили друг с другом аж до самого вокзала. Каждый переваривал своё. И я был рад, что моим людям не пришлось драться.

Однако их присутствие было необходимо. Они не менее внимательные, чем я. А тот же Данила не менее опасен. Страховка была необходима. Не исключено, что Штерн действовал бы хитрее, приди я один.

Амулеты фон Штерна я велел выкинуть около сторожки. Решил, что нам такие подарки не нужны. Они могут оказаться куда опаснее, чем кажутся.

В вагоне первым не выдержал Данила.

— Барин, а я так и не понял: мы с ним теперь воюем или как?

— Воюем, — сказал я. — Только война эта будет не как на поляне. Он станет изучать нас. Просчитывать, где у нас слабые места.

— Мудрёно, — Данила поскрёб затылок. — По мне, так на поляне оно честнее было.

Виктор сидел напротив меня. Всю дорогу от ворот он молчал, а тут проговорил, глядя в окно:

— Дом я запомнил. Три входа, которые он показал, и два, которые прятал. Куклы стоят парами, смена через равные промежутки, я по теням следил. Если однажды придётся идти туда с боем, я дорогу знаю.

— Надеюсь, не придётся. Но лучше отложи это в памяти или начерти на бумаге, как доедем.

— Сева, — заговорила сидевшая рядом Лиза. — Он ведь в этот час живой был. По-настоящему живой. А под конец начал остывать. На наших глазах, за считаные минуты. Ни одна болезнь так не делает. Он это с собой сам сотворил, понимаешь? Сам себя запер в этом состоянии и выдаёт себе жизнь по часу.

— Я пришёл к тому же выводу, — подтвердил я.

— Тогда отметь и другое, — она повернулась ко мне. — Человек, который так живёт, очень хочет жить. Сильнее всех, кого я лечила. А ты отказал ему в том единственном, что может его напоить. Он никогда тебе этого не простит.

Возразить мне было нечем, да и незачем. Она была права по всем статьям.

К поместью мы подъехали уже в сумерках. Я сразу мысленно обратился к лесу и Кругу Тишины. Убедился, что за это время ничего не изменилось. Мой дом был в безопасности. Остаётся только выслушать отчёт егерей.

Мы собрались во дворе. Степан хлопотал вокруг, Пушок слетел откуда-то с крыши и с ходу принялся требовать подробностей, перескакивая у меня в голове с пятого на десятое.

Уже было подумал, что можно выдохнуть.

Но мысль эта, как выяснилось, пришла рано.

— Данила! — окликнула Лиза. Голос у неё сделался тревожный.

Данила стоял у повозки с седельной сумкой в руках, вполоборота к фонарю. Свет ложился ему на голову, и в тёмных вихрах над левым виском белела прядь. Седая, шириной в палец. Ещё пару часов назад её не было, я мог бы поклясться. Откуда у него седина? Он ведь совсем ещё молодой.

Лиза уже стояла подле него, развернув его голову к свету, и я смотрел, как её пальцы перебирают белые волосы у виска, быстро и цепко.

— Не крашено, не выгорело, — проговорила она ровным лекарским голосом, за которым я уже научился слышать тревогу. — Корень седой. Это изнутри, Всеволод.

— Да что вы, Елизавета Павловна, — Данила неловко улыбался. — Подумаешь, волосня. У нас в деревне кузнец вон весь белый был к тридцати годам. Бывает и такое, но работал исправно. Подковы гнул…

Я не слушал. Смотрел на золотую бляху с белым кристаллом, что висела у него на груди поверх дорожной рубахи.

Амулет… Я же велел его выкинуть!

Не успел я поругать Данилу, как вдруг обнаружил, что точно такой же артефакт висит и на шее Лизы.

И на моей шее тоже.

Все они были выброшены. Я точно в этом уверен. И когда они появились вновь на наших шеях — не заметил.

Одно могу сказать точно.

Часовщик сделал свой первый ход.