— Кто? — повторил я.

Местята открыл рот и снова закрыл. Затрясся, вжался в лавку. Из него будто разом выпустили воздух.

— Не могу, — прошептал он. — Не проси, чужак. Назову — мне конец. И тебе, коли услышишь.

— Тебе и так конец. Тебя нынче в петлю сунули, забыл? — Я не отступал. — Имя.

Заговорил Олфер. ОН посообразительней оказался и понял, видать, что деваться им все одно некуда.

— Гордей Лобан.

Позади тяжело брякнуло. Я обернулся. Путята стоял, уронив топор, и его лицо медленно серело. Он опустился на лавку, будто ноги подвели, и заковыристо выругался, словно его огромным весом придавило.

Радко, доселе оплакивавший на полу свою грыжу, разом смолк. Приподнялся на локте и тоже побелел.

— Ой, — сказал он тонко. — Не то имя, кормилец. Не слыхал ты его. И я не слыхал.

Занятная картина. Барыга, которому и петля была нипочём, крестится и шепчет «забудь». Воевода, что час назад мясников голыми руками ломал, сидит серый, как зола. Имя одно, а свалило горницу здоровых мужиков вернее, чем удар под дых.

Я таких людей ещё не встречал. Захотелось поглядеть.

— Гордей Лобан, — сказал я спокойно. — И что ж это за птица, от которой воеводу в краску вогнало?

Путята поднял на меня тяжёлый взгляд.

— Не тут. — Он мотнул головой на купцов. — У этих языки без костей. Уйдём — всё скажу. А этих забирать надо и пленника вязать пока нам всё дело не разнесли по городу.

Это он правильно сказал, но сперва я хотел кое-что дослушать.

Одна заноза свербела у меня в голове с той минуты, как Местята помянул лодку. Я присел перед ним снова, поймал мутный, бегающий взгляд.

— Погоди с вязками. — Я говорил спокойно и дружелюбно. — Ты мне вот что растолкуй, купец. Дело было ночью. На реке. В глухом месте. — Я выдержал паузу. — А сами-то вы двое что там забыли, посреди ночи, на воде? Звёзды считали? Рыбку удили?

Местята замялся, заёрзал и покосился на Олфера. Тот отвёл глаза, засопел, будто пол разглядывал.

— Ну? — поторопил я. — Что мнётесь, как девки на выданье. Хуже, чем есть, уже не будет.

— Дело у нас было, — выдавил наконец Местята. — Торговое.

— Ночью. Тайком. Дело делали. Вы мне лучше все говорите как есть, иначе я вас еще и за измену возьму.

— Ну… — Суконщик побагровел и задышал чаще. — Ну, товар везли. Сукно моё да Олферову соль. В обход мыта. — Он опустил голову. — Пошлины боярские душат, чужак. Совсем продыху нет. Вот и решили мимо весов проскочить, чтобы серебра сберечь. А тут, вишь, оно как обернулось…

Я откинулся и едва не рассмеялся.

Ну не потеха ли. Мироздание любит такие жестокие, ладно скроенные шутки, с двойным дном. Двое мелких плутов крадутся ночью украсть у казны грош, обжулить мытаря на пару серебрушек. Дело житейское, грешок с напёрсток. И на этом-то мышином промысле нарываются на человека, который крадёт целый город. Пошли обмануть сборщика пошлин, а наткнулись на того, кто обманывает всех разом.

Соль от сукна — от жадности к жадности. Один пожадничал на пошлине, другой на власти и встретились они в темноте, на воде, где никого не бывает. Кроме тех двоих, кому не спалось от корысти.

— Стало быть, — проговорил я, — вы шли своё воровство провернуть, а застукали чужое. Куда крупнее.

— Кто ж знал, — жалобно протянул Местята. — Кто ж знал, что там ОН будет. Мы б в жизни не сунулись. Мы б мимо, тихонько, и всё…

— Да только не смогли мимо, — сказал я. — Жадность не пустила. Серебро увидали — и слюна потекла.

Купец сник, промолчал. Крыть было нечем. Оно ведь всегда так: не нужда губит человека, а лишняя ложка сверх сытости.

Дослушав, я поднялся. Хватит с них исповедей — остальное не для этих ушей.

Купцы сидели на лавке, битые, обмякшие. Спасённые, да только спасённые наполовину. Тот, кто сегодня прислал за ними убийц, завтра пришлёт снова. Оба это понимали — по глазам видел.

— Вот что, торговые люди, — сказал я. — Придут ещё за вами как пить дать. Есть у вас где отсидеться? Схорон верный, чтоб ни одна собака не сыскала?

Местята с Олфером переглянулись. Суконщик развёл руками.

— Да откуда, — Голос его дрогнул. — Родня — вся тут, вся на виду. К кому ни ткнись — всякий знает, где мы да с кем. Спрячемся — а нас за день вынюхают. — Он ссутулился. — Некуда нам. Совсем некуда.

Путята, стоявший у стены, крякнул. Поднял с пола оброненный топор, сунул за пояс.

— Ко мне пойдёте, — сказал он хмуро. — На дружинный двор. Там за тыном, при моих людях, вас никакой Лобан не достанет. Стены крепкие, караул при оружии. Отсидитесь, покуда наймит с этим делом не разберётся.

Купцы уставились на воеводу, как на спасителя. Местята чуть не заплакал от облегчения.

— Благодетель, — просипел он. — Век не забуду…

— Забудешь, забудешь, — оборвал Путята. — Все вы благодарные, покуда за глотку держат. Вставай давай.

— А с этим что? — Бес кивнул на связанного татя, что зыркал волком из угла.

— Этого вязать крепче да с собой. — Я поглядел на пленника. — В яму его, отдельно. Потрошить будем позже — про хозяина своего много чего расскажет.

Тать сплюнул под ноги. Ничего. Все разговариваются, дай срок.

Бугай выдернул верёвку, скрутил мясника без всякой жалости. Тот дёрнулся, зашипел — куда там, под Бугаевой лапой и медведь бы обмяк.

— А дом? — Волк обвёл взглядом разгром — битую утварь, тёмные лужи, мертвецов на полу. — С этими что? В реку?

Я подумал.

В реку — значит, следа не станет, а мне тихо было ни к чему. Пусть лучше сюда придёт стража, найдёт побоище, поднимет шум. Пусть по городу пойдёт молва: у Местяты резня, купцов чуть не порешили. Лобан услышит — и занервничает. Суета врага мне на руку.

— Нет. — Я качнул головой. — Не в реку. Наоборот. Стражу зовите.

Волк приподнял бровь.

— Стражу?

— Её самую. — Я усмехнулся. — Пусть придут, поглядят. Купцов, мол, злодеи вешали, добрые люди отбили. Дом на виду, дело громкое. Чем громче — тем лучше. Лобан сунулся тихо прибрать концы, а выйдет шумно, на весь город. Пущай гадает, чьих рук дело.

— Хитро, — хмыкнул Путята. — Он в тишине работал, а ты ему шум устроишь. — Воевода качнул головой. — Ладно. Стражу кликну из своих, надёжных. Сделают всё как надо, лишнего не вякнут.

— Вот и добро. — Я шагнул к выходу. — Купцов уводи к себе. Татя в яму. А после встречаемся, воевода. Узким кругом. Есть о чём потолковать — про Гордея Лобана.

Мы разошлись в ночь поодиночке. Позади остался тёмный дом с распахнутой калиткой — а к утру о нём загудит весь торг. Пусть гудит. Пусть Лобан ворочается без сна, считая, кто в Устье осмелел настолько, чтоб тронуть его людей.

* * *

Мы заглянули в наш дом. Оставили пацанов, чтобы не шлялись где попало и отправились с Волком и Бесом на дружинный двор.

Дружинный двор встретил нас ночным затишьем — только фыркали кони в стойле да похаживал часовой у ворот. Путята провёл нас в дальнюю избу. Свеча на столе горела скупо, роняя тени по бревенчатым стенам.

Сели вчетвером. Я, Волк, Бес да сам воевода.

Путята налил себе из корчаги, выпил, отёр бороду. Помолчал, собираясь.

— Ну, слушай, наймит, про Гордея Лобана. — Он поставил чашу. — Раз уж влез, так знай, во что.

— Слушаю.

— Был он смолоду речным разбойником. Из таких, как вы наймитов, — Воевода усмехнулся невесело. — Только злее да удачливей. Грабил, жёг, топил. А после — поумнел. Понял, что с ножа много не возьмёшь. Осел в городе, взялся за торговлю и пошёл в гору так, что теперь и не подступишься.

— Чем держит?

— А всем. — Путята загнул толстый палец. — Амбары у него по всему низу, зерно в его руках. Голодный год — он цену ломит, город у него с ладони ест. — Загнул второй. — Серебро. Ссужает под рост. Кому надо перехватить деньжат — идёт к Лобану. И бояре идут, и купцы, и, — он поморщился, — свои, дружинные, чего греха таить. Полгорода ему должны. — Третий палец. — А кто должен — тот на крючке. Захочет Лобан — простит долг. Не захочет — по миру пустит. Оттого его и слушают.

Я слушал, укладывая в голове.

— И в страже, стало быть, его люди, — сказал я.

— В страже. — Путята потемнел. — Каждый третий на его прикорме. Может, и не третий, может, гуще. Я и своим-то не всем верю, наймит. Гридень нынче мне присягал, а завтра Лобану должен — и кому он глотку перережет по первому слову? То-то и оно.

Он замолчал, глядя в чашу. Потом поднял на меня тяжёлый взгляд.

— Ты понял, во что мы упёрлись? Я — воевода. Кулак Братчины, а супротив Лобана этот кулак пустой. Приду к нему с грамотой, скажу «ты под арестом» — он мне в лицо рассмеётся, а ночью меня же в постели и прирежут. — Путята сгрёб чашу, стиснул в ручище. — Нет на него управы.

В избе повисла тишина. Свеча потрескивала, тени качались.

— Погоди, Путята. — Я поднял руку. — Ты вот что мне скажи. Мы в этом городе с самого начала ищем того, кто купцов баламутит. Кто их на на бунт подбивает. Братчина за тем меня и наняла. — Я обвёл их взглядом. — А ты мне сейчас про Лобана рассказываешь и то что весь купеческий круг у него в долгу. Что он каждого за горло держит — хочет простит, хочет по миру пустит. Так?

— Так, — буркнул Путята.

— И этого же Лобана купцы видели ночью с серебром. — Я подался вперёд. — А теперь помысли сам. У Лобана своего сереба — не считано. А что нынче в городе заваривается? Купеческая смута. — Я выдержал паузу. — Складывается одно к одному, воевода. Тот, кого я ищу и есть Лобан, а серебро то — на смуту топливо. И не его это серебро.

В избе стало тихо. Путята медленно опустил чашу.

— Твою мать, — проговорил он. — А ведь сходится.

— Сходится. — Я кивнул. — Я его, конечно, не за руку поймал. Может, ещё и ошибаюсь, но больно уж ладно ложится и пока другого не всплыло — я на Лобана думаю.

Волк хмыкнул, потёр щетину.

— Стало быть, мы всё это время вокруг него круги нарезали, — сказал он. — А он в середине сидел.

— В самой середине, — согласился я.

Я молчал, глядел на свечу.

Тупик выходил знатный. С какой стороны ни зайди — стена. Законом нельзя: Лобан сам себе закон. Силой нельзя: половина стражи его, будет бойня. Купить нельзя: он богаче нас всех, вместе взятых.

А я всё вертел это в голове, так и эдак, и упирался в казну.

Вот что не давало покоя. Вся сила Лобана — на чужом серебре зиждется. То что оно чужое я уверен. Свое серебро сундуками по ночам таскать не будешь. Значит пока казна при нём — он крепок, неуязвим, всесилен. Но стоит казне пропасть…

И тут в голове щёлкнуло.

Сила его — она же и слабость. Всё, что делает Лобана неприступным, обернётся против него в тот самый миг, как исчезнут сундуки, потому что он за них в ответе.

Я поднял голову. Трое глядели на меня.

— Законом его не взять, — сказал я тихо. — Это я понял. И силой не взять — будет бойня, и мы в ней ляжем первыми. — Я обвёл их взглядом. — Значит, будем брать иначе.

— Иначе — это как? — Путята подался вперёд.

— По-воровски.

Воевода нахмурился. Волк с Бесом переглянулись.

— Гляди сам. — Я оперся о стол. — Купцы видели, как Лобан ночью серебро с лодки принимал да ещё и целыми сундуками. А теперь помысли: на что человеку, у которого своего серебра куры не клюют, ещё сундуки? Да ещё и тайком?

Путята пожевал губами и не нашёлся что ответить.

— Незачем, — ответил я за него. — Стало быть, серебро чужое. Ему его дали и он с ним что-то творит. Например раздаёт кому надо, чтобы город мутить. Значит, у нашего серебра есть хозяин. А наш Лобан приказчик при казне.

В избе стало тихо.

— А теперь смекайте. — Я понизил голос. — Что будет с приказчиком, если он хозяйскую казну проворонит?

— Голову снимут, — сказал Путята. — За такое не милуют.

— Снимут. А прежде спросят: где серебро? И кинутся искать. Своими не сыщут — позовут подмогу. — Я выпрямился. — Тут-то хозяин из тени и высунется. За своим добром. Вот когда он вылезет — мы обоих и накроем.

Волк первым понял. Оскалился.

— Ты хочешь увести у него это серебро, — проговорил он с азартом.

— Хочу. Обчистим Лобана дочиста. Проснётся поутру — а казны нет. И забьётся наш умник, как карась на песке. Своих подымет. А как поймёт, что своими не сдюжить, — побежит к хозяину.

Бес расплылся в довольной ухмылке. Он такое дело сразу распробовал.

— Красиво, — выдохнул он. — И серебро наше, и главного из норы выкурим.

Путята молчал долго. Глядел из-под насупленных бровей, а в душе его боролись между собой служака, что чтит закон, и битый мужик, что видит: закон тут мёртв.

— Ты понимаешь, что несёшь? — выговорил он наконец. — Ограбить Гордея Лобана. Попадёмся — нас по кускам развесят.

— А другой путь есть? — Я поглядел ему в глаза. — Законный? Чтоб и город спасти, и головы уберечь?

Путята открыл рот. Закрыл. Отвёл взгляд.

— Нету, — выдавил он. — Будь оно проклято, нету.

— Значит, воруем. — Я придвинул свечу, склонился над столом. — Слушайте, как я это вижу. Перво-наперво нам надо…

И осёкся, потому что услышал странный звук. Едва слышный шорох за ставней, под самым окном.

Виду я не подал. Сложил пальцы щепотью, качнул — говорите, мол, дальше, не молчите.

Бес поймал знак на лету и заговорил громче:

— … без верных людей тут никак, воевода. Дело тонкое, абы кого не возьмёшь…

Путята хлопнул глазами, но смекнул. Забубнил в ответ. Волк застыл, и только взгляд его метнулся ко мне.

А я поднялся. Шагнул к окну — вроде глотнуть ночного холодка.

Ещё шаг.

И — рывком.

Рука нырнула за ставню, в темноту, и сомкнулась на чьём-то тощем загривке. Там ойкнуло, забилось, засучило. Я потянул добычу на свет, перехватывая крепче.

— А ну иди сюда, голубчик, — сказал я. — Погостить заглянул? Милости просим.