Добыча оказалась тощей, вертлявой и до боли знакомой.

Я втащил её в избу за шиворот, поставил на свет — и все разом выдохнули, распознав нашего Радко, собственной перепуганной персоной, всего в налипшей на коленки грязи, с соломой в волосах. Глазки его метались по горнице, как две мыши в мышеловке.

— Вот те раз, — сказал я. — А кошка, стало быть, покормлена?

— Кормилец! — Радко всплеснул руками, насколько позволяла моя хватка. — Радость-то какая, свои! А я уж думал — тати, думал, конец Радке. Ты чего ж молчал, что это ты? Я б и не прятался!

— А чего ж ты прятался? — Я не выпускал загривок этого шныря. — Под окном. В грязи. Ночью. Кошку тут искал?

— Каку кошку? — Радко захлопал глазами с видом оскорблённой невинности. — Я шёл! Мимо шёл, по своим делам, тихо-мирно! А тут вижу — свет в окошке, ну и притулился, дай, думаю, дух переведу, ноги-то не казённые. И ничегошеньки я не слыхал, вот те крест! Я ж глухой, кормилец, я на оба уха тугой с малолетства, мне хоть в ухо кричи!

— Глухой, — повторил я с сарказмом.

— Как пень! — истово подтвердил Радко. — Как есть пень глухой!

Путята поднялся с лавки. Достал из-за пояса нож, повертел в толстых пальцах, глянул на лезвие, будто проверяя остроту.

— Глухой, говоришь. — Голос воеводы упал до недоброго. — Оно и славно. Глухому-то помирать не так обидно. Ничего не слыхал, ничего не расскажешь.

Радко проследил за ножом, и остатки краски сползли с его лица.

— Э. Э-э, воевода. — Он засучил ногами в моей руке. — Ты это брось. Ты нож-то убери. Мы ж договоримся, мы ж свои люди…

— В реку его, — обронил Путята, шагнув ближе. — Пока он весь наш разговор по торгу не разнёс. Такие уши, наймит, дырявее решета. Нынче услыхал, завтра продал.

— Не продам! — взвизгнул Радко, забившись всерьёз. — Ой, не продам, вот те крест, вот те другой, вот те икона! Да чтоб мне подавиться, чтоб мне с этого места не сойти! Я нем! Я нем как рыба, как могила, как… как рыба в могиле!

Волк хмыкнул. Бес прятал ухмылку в кулак. А нож в руке Путяты неспешно придвигался к тощей Радковой шее.

И вот тут наш пройдоха понял: шутки кончились.

Нож был уже у самого горла, когда Радко выпалил:

— Я знаю, как влезть к Лобану!

Путята замер. Нож его застыл.

В избе стало так тихо, что слышно было, как трещит фитиль в свече.

— Что ты сказал? — медленно проговорил я.

Радко облизнул губы. Он почуял, что зацепил, — и вцепился в эту зацепку обеими руками, как утопающий в бревно.

— То и сказал. — Голос его окреп, в нём прорезалась знакомая торгашеская хитреца. — Вы ж про Лобана толковали. Про амбары его. Я всё слыхал — да, слыхал, каюсь, не глухой я нисколечко, наврал! А только слухи мои вам теперь в прибыток, потому как я, кормилец, к Лобану в амбары тайный ход знаю.

Путята недоверчиво фыркнул.

— Врёт. К Лобану и мышь не проскочит. У него там караул.

— Мышь не проскочит, а Радко проскакивал! — Пройдоха аж подпрыгнул от возмущения, забыв про нож. — Не через ворота, дурья твоя голова! За амбарами, с тыльной стороны, старый водосток есть к реке уходящий. Ещё от прежнего хозяина остался, когда там солеварня была. ОН решёткой забран был, но решётка проржавела вся. Плечом наляжешь — вылетит, если большое тащить, а так и сквозь прутья просочиться можно. А за ней — ход прямо под амбары.

Я слушал, и внутри улыбался. Тайный ход в неприступную крепость нам очень на руку.

— Откуда знаешь? — спросил я тихо.

Радко замялся, потупился. Потом махнул рукой — а, была не была.

— Пользовался, — признался он. — По малости. Держал я там кое-что своё. Товарец неучтённый, который таскал мимо мытаря. Куда его девать-то, в избе не спрячешь, а там место надёжное — кто ж додумается краденое под самыми Лобановыми амбарами хоронить? Он своё стережёт, псов держит, а Радко под тем же полом свой узелок прячет. — Он хихикнул, довольный собой. — Аккурат под носом у лютого зверя, а зверь и не чует.

Бес присвистнул. Даже Путята опустил нож.

— Ах ты, паскуда, — проговорил воевода почти с уважением. — Под самым Лобаном тырил. Ну и жук.

Я переглянулся с Волком. В глазах у него уже плясал тот огонёк, что загорается перед хорошей дракой.

Вот оно. То, чего не хватало. Крепость, к которой не подступиться, — а в ней дыра, про которую знает один тощий пройдоха, что прятал там своё ворованное барахло.

— Радко, — сказал я, и голос мой потеплел. — А покажешь этот свой ход?

Пройдоха вскинул голову. Заморгал. Он-то ждал ножа, а получил вопрос — и не сразу поверил, что смерть отступила.

— Так это… — Он захлопал глазами. — Отпустишь, что ли? Не в реку?

— Не в реку. — Я разжал хватку, отпустил его загривок. — Ты нам, птичка, теперь дороже прежнего. Был ты глаза мои да уши, стал — ключом от Лобановых кладовых.

Радко расправил плечи, отряхнул грязь с коленок и на его чумазой роже медленно расплылась широкая, гордая, щербатая улыбка.

— Ключ, — повторил он смакуя. — Слыхали? Радко — ключ! — Он оглядел суровые лица ватаги, ища признания. — А я ж говорил, кормилец, что сгожусь! Ты меня из петли, считай, вынул, а я тебе — цельную крепость на блюде! Вот она, благодарность-то Радкова!

— Погоди радоваться. — Я усмехнулся. — Крепость мы ещё не взяли. Пока только знаем, где дыра.

Дыру в обороне мы узнали, а там, где есть дыра, найдётся и способ пролезть.

Радко угомонился не сразу, но угомонился. А как сел в угол да принялся отскребать грязь с портов, Путята вернулся к делу — и лицо его снова отяжелело.

— Ход есть. — Воевода потёр бритый череп. — Дело, стало быть, и впрямь можно сладить. Только вот что, наймит. Прежде чем на такое идти, надо к Братчине сходить. Доложить старшим, испросить их слово. Не своевольничать же.

Я поглядел на него и усмехнулся. Вот что значит сторожевой пёс.

— К Братчине, — повторил я.

— К ней. — Путята нахмурился, не понимая моего тона. — Как иначе? Дело немалое. Ограбить первого человека в городе — тут без старших нельзя. Я им служу, я перед ними в ответе.

Я помолчал, а потом негромко, размеренно заговорил, будто малому дитяте втолковываю.

— Скажи мне, воевода. Кто у Лобана в долгу?

Путята моргнул.

— Ну… многие. Полгорода, я ж говорил.

— А точнее. Бояре твои из Братчины — должны ему?

Воевода открыл рот и закрыл. По лицу его медленно поползла тень понимания.

— Должны, — выдавил он. — Кое-кто. Ссужались у него, было дело.

— Кое-кто, — усмехнулся я невесело. — А у кого рыльце в пушку по торговым делам, по мытным? Тоже у него концы? — Я не дал ему ответить. — Лобан их за глотку держит, воевода. Всех твоих старших. Он им долги простит — они и пляшут. А ты хочешь прийти к этим людям и сказать: давайте, мол, Лобана ограбим. — Я подался вперёд. — Да они через полчаса ему всё и донесут. Не со зла даже, а от страха, потому что он их держит крепче, чем они тебя.

В избе стало тихо. Волк перестал ухмыляться. Бес глядел на воеводу с сочувствием.

— И что тогда? — продолжил я тихо. — А тогда, воевода, к утру нас с тобой выловят из реки. Тебя, меня, вот этих всех. И город останется как был — под Лобаном, а потом станет под тем, кто за Лобаном. Смута дойдёт до края, и всё, чего мы добивались, псу под хвост.

Путята долго молчал. Раздумывал.

Он всё же верный служака. Всю жизнь по правилам жил: есть старшие — доложи, есть закон — соблюди. А я сейчас говорил ему: забудь. Плюнь на правила. Обмани тех, кому служишь. Иначе — смерть.

— Ты понимаешь, что просишь, — наконец сказал он. — Я Братчине присягал, а ты велишь мне их за нос водить. Как врагов каких.

— Не как врагов. — Я качнул головой. — Как детей, которых от огня уводят, не спрося. Ты их спасаешь, воевода. Их и свой город спасаешь. Просто они об этом знать не должны — иначе всё погубят по глупости да от страха.

Путята сгрёб со стола чашу. Повертел в руках, поставил обратно. Руки у битого воеводы чуть подрагивали.

— Всю жизнь по совести служил, — проговорил он, глядя мимо меня. — А ты меня в обман толкаешь.

— Я тебя не в обман толкаю, — сказал я. — Я тебя в живых оставляю. И город заодно.

Он поднял на меня тяжёлый взгляд. Долго смотрел. А потом устало махнул рукой, как машет человек, что переступил через себя.

— Твоя правда, — выдохнул он. — Будь она проклята, твоя правда. Молчим. Братчине — ни слова. — Он криво и невесело усмехнулся. — Первый раз за столько лет иду против старших. Дожил.

— Иногда против старших — это и есть по совести, — сказал я. — Просто совесть она длинная. Не на нынешний день, на годы вперёд.

Путята хмыкнул. Ничего не ответил, но по глазам я заметил — переступил и принял окончательно.

Теперь он был наш.

Свеча уже оплыла наполовину. Я разложил на столе кусок выскобленной бересты, сунул Радко уголёк.

— Рисуй. Двор, амбары, где что стоит. Всё, что помнишь. И не ври — соврёшь, тебя же первого там и положат.

Радко склонился над берестой, высунув от усердия язык. Уголёк заскрипел. На бересте мало-помалу проступала картина. Длинный двор Лобана, обнесённый тыном, ряд каменных амбаров вдоль дальней стены, ворота с караульней, псарня в углу.

— Вот тут амбары. — Радко тыкал угольком. — Три их. Серебро, коли где и держит, так в крайнем, что покрепче. Замок там амбарный, кованый, да мне на него плевать — я не через дверь. — Он провёл черту за амбарами. — А вот тут, с тылу, тот самый водосток, забранный решёткой. За ней ход под самый крайний амбар. Аккурат куда нам надо.

Я разглядывал чертёж, и в голове складывался план. Не полностью, а так, крупными мазками пока. Нам предстояла тонкая работа, где каждый должен быть на своём месте и чётко выполнять свою задачу.

— Значит, так. — Я обвёл взглядом своих. — Слушайте как действовать станем.

Все подобрались. Даже Радко перестал скрести бересту.

— Первое — выставим дозоры. — Я поглядел на них и подумал о нашем доме, где давно уже дрых Карасик со своей оравой. — Пацаны облепят двор Лобана и все подходы со всех концов. Мне нужно знать, когда сам Лобан отлучается и когда караул жиже всего. Нам нужно четко знать время когда уходит, когда приходит. Время смены караулов и все остальное. Только так мы сможем подгадать наилучший момент для атаки.

— Думаешь, он из дома часто отлучается? — подал голос Бес.

— Думаю, что да. — Я был спокоен. — Такие люди часто уходя на встречи и переговоры, тем более если он переворот готовит.

— Теперь про стражу. — Я перевёл взгляд на Путяту. — Городская стража нам помеха. Набежит на шум у амбаров — и всё пропало. Её надо отвлечь и увести подальше, на другой конец города.

— Дракой, что ли? — Путята усмехнулся. — Пьяной сварой у корчмы?

— Хорошая мысль, кстати. Ею самой. Твои парни воевода, тем кому веришь как себе, пускай затеют добрую свару. Такую, чтоб полгорода слышало. Крик, поломанные лавки, битьё морд. Стража сбежится разнимать — там и завязнет на всю ночь. — Я качнул головой. — Только без крови. Пусть друг другу зубы посчитают, не более. Труп нам всё дело испортит.

— Это можно. — Путята кивнул, огладил бороду. — Устроим гулянку, каких Устье не видало. Стражу за уши не оттащишь.

— Городскую — да. — Я помолчал. — А вот с Лобановой сворой так не выйдет.

Воевода нахмурился.

— Тут ты прав. Этим псам платят деньги, чтобы поместье охранять.

— Именно. — Я постучал угольком по чертежу, по караульне у ворот. — У Лобана свой караул. Псы да гридни, что двор его стерегут. Этим до пьяной драки на том конце дела нет. Их просто так не сдёрнешь.

— Может попробовать атаковать да отступить и вытянуть за собой? — предложил Волк.

— Не получится, — покачал головой Путята. — Не оттянутся они от дома. Им охранять его положено.

— Поджог устроить? — предложил Бес.

— Вариант, конечно, — согласился было Путята, а потом замотал головой. — Нет, дурь. Сгорит половина города.

В избе примолкли. Задачка выходила похитрее.

— И как их? — спросил Бес.

Я поглядел на чертёж. На псарню в углу, на караульню у ворот и тёмные амбары.

— Думать надо. — Я начал раскладывать. — Псы — первое дело. Например, мясо с усыпляющим средством закинем через тын, пока мы у водостока копошимся. Уснут собачки, не гавкнут. Утром только проснутся. Это средство я у Грека попробую раздобыть.

— А караул? — не унимался Бес.

— Не знаю пока, — сказал я честно. — Тут думать надо. Крепко думать. Наскоком такое не решишь, а сдуру полезем — там и ляжем. — Я отложил уголёк. — Это я беру на себя. Придумаю, как их отвести. Дайте срок — покумекаю на трезвую голову.

Волк кивнул. Он знал: если я сказал «придумаю», значит придумаю. Не впервой.

— А пока присмотримся к его охране и ему самому. Соберем всё о нем и тогда уже план нормальный составим.

Я оглядел их — усталых, но подобравшихся.

— Всё на сегодня. Расходимся. — Я помолчал. — А как сложится последнее звено — тогда всё подобьем и выйдем.

Путята поднялся, накинул кафтан.

— Скажу тебе, наймит, одно. — Голос воеводы был тих. — Ежели мы это всё провернем — город тебе по гроб должен будет. Я первый в ноги поклонюсь.

— Ты у него денег занял что ли? — хмыкнул я.

— Да тьфу на тебя, пропасть! — рыкнул Путята и ухмыльнулся. — Шутник хренов. Идите уже домой.

Я рассмеялся и вышел на улицу.