Двор мы проскочили так, будто под ногами горела земля. Таиться? К чёрту. Внутри уже разделывали наших купцов.

Волк впечатал пятку в дверь. Створка жалобно крякнула, внутри хрустнуло и она грохнула о стену. Мы ввалились следом.

Щелчок. Время остановилось.

Один замедленный удар сердца. Замри, мгновение, ты прекрасно своей глупостью.

В центре горницы, прямо под балкой, болтался жирный купец. Лицо — цвета переспелой сливы. Глаза вылезли из орбит. Этот толстый придурок так обрадовался нашему шумному появлению, что с перепугу вышиб из-под себя хлипкую табуретку. Мы летели через половину города спасать бесценного свидетеля, а свидетель решил удавиться от радости прямо у нас на глазах. Услужливый мужик.

Мне говорили, что Местята толстый, а Олфер худой. Значит, радостный мужик в петле Местята.

За его дёргающимися ногами, в полумраке, застыла их похоронная команда. Кольчуги тускло блестят, оружие наголо. Никакой суеты и бегающих глазок. На нас зыркали убийцы, которым только что вышибли дверь во время грязной работы. Они смотрели на нас. Мы смотрели на них. Немая сцена.

Расклад — просто сказка. Двое отбитых речников, один запыхавшийся боярский воевода и визжащий барыга против элитных мясников. И всё это под аккомпанемент хрипящего в петле суконщика, который своими судорогами отсчитывал мгновения до нашей общей кончины.

Вдох кончился. Время пошло.

— Радко! Толстого держи! — рявкнул я, выхватывая нож. — За ноги, мать твою, он сейчас удавится!

Радко с диким воплем нырнул под радостного висельника. Вцепился в жирные ляжки, поднатужился, попытался поднять… и оторвался от пола, повиснув на купце, как гирька на весах. Толстый, совершенно не оценив заботы, от души заехал спасителю пяткой в ухо.

— Мамочка, за шо мне это! — заголосил Радко, болтаясь маятником вместе с суконщиком. — Он же железный! Не брыкайся, гад, я тебе жизнь спасаю! У меня сейчас грыжа лопнет!

Но слушать его было некому.

Волк с радостным рёвом врубился в строй татей. Путята влетел следом, как сорвавшийся с горы валун, снося первого попавшегося мясника вместе с дубовой лавкой. Хряснуло дерево. Зазвенела сталь. Горница превратилась в мясорубку.

А я смотрел в угол.

Там, над избитым Олфером, самый расторопный из чистильщиков уже заносил клинок. Умный, паскуда. Решил добить заказ, пока мы вязнем в драке у дверей. Почти жаль убивать таких сообразительных.

Я рванул наперерез, на ходу подхватывая со стола глиняный кувшин.

Кувшин я запустил чистильщику в затылок. Убить я его не планировал даже. Куда мне. Задача была сбить с руки. Топор, что уже падал на Олферову седую голову, вильнул и вошёл в половицу рядом. Щепки брызнули. Связанный Олфер шарахнулся в сторону и замычал в кляп.

Чистильщик обернулся. Глиняные черепки сыпались с его плеч, а на роже не было ни злости, ни удивления. Так глядит мясник на муху, что села на тушу. Мелкая помеха, которую он сейчас смахнёт.

Плохо дело.

— Ну здорово, — сказал я, пятясь. — Ты, я гляжу, занятой. Может, зайду попозже?

Он не ответил. Шагнул на меня, перехватывая топор поудобнее, и я понял: в честную этот меня сложит вдвое и не вспотеет. Драться с ним — всё одно что кулаком реку остановить.

Значит, не драться, а мешать.

Я схватил со стола деревянную миску, что подвернулось под руку, и метнул ему в лицо. Он мотнул головой, миска ушла в сторону. За миской полетел горшок. За горшком — ковш. Я хватал и швырял всё подряд, не давая ему толком замахнуться

— Стой смирно, вражина! — рявкнул я, запуская в него солонкой. — Дай хоть попаду разок!

Он пёр сквозь этот дождь, огрызаясь топором. Раз лезвие свистнуло у самого уха — я отшатнулся, налетел на лавку, чуть не сел на пол. Смахнул лавку под ноги ему. Чистильщик перешагнул, не глядя. Хорош, сволочь. Слишком хорош.

За спиной у меня ревела своя буря.

Волк рубился как одержимый — топор мелькал, кто-то уже сползал по стене, оставляя тёмный след. Путята орудовал своим, крякая, и его ругань перекрывала лязг:

— Куда прёшь, падаль! На, отведай! Кислое⁈

Но их было мало, а тех — много, и лезли вражины слаженно, стеной. Я видел краем глаза: Волку рассадили плечо, Путята пятился, отбиваясь сразу от двоих. Плохо. Всем нам плохо.

А под потолком всё качался Местята с Радком на ногах.

— Помоги-и-ите! — верещал багровый Радко, обвивший купца, как шмель тычину. — Люди добрые, он щас лопнет, и я с ним! Кормилец, руби верёвку, руби-и! Только не меня, меня не надо!

Помочь ему было некому. Мне бы самому уцелеть.

Чистильщик достал-таки меня — плашмя, вскользь, по рёбрам, но так, что в глазах потемнело и дых перехватило. Я отлетел к стене, хватая воздух. Он шагнул добить.

Ах ты ж.

Я схватил кочергу с жаровни и швырнул ему в морду.

Взвыл он красиво. Наконец-то хоть что-то его проняло. Схватился за обожжённое лицо, замотал башкой — и на этот-то миг перестал быть неуязвимым.

— Вот теперь поговорим, — просипел я

Договорить не вышло. За стеной, во дворе, грохнуло, затрещало — и я услышал самый сладкий звук за весь этот поганый вечер.

Рёв Бугая.

Задняя дверь влетела внутрь вместе с косяком.

Первым башкой вперёд в пролом всунулся Бугай с топором, и рёв его заполнил горницу. За ним посыпались остальные: Бес с ножом, Рыжий, красный от бега, а следом — двое Путятиных десятников.

Свежая кровь ударила в драку, как половодье в запруду.

Чистильщики держались слаженно, пока их было больше, а как повалила подмога — расклад перевернулся в один вдох. Теперь много было нас.

Бугай снёс первого попавшегося — просто впечатал плечом в стену, а после добавил топором, и тот сполз кулём. Бес возник за спиной у другого, чиркнул понизу, и чистильщик подломился, схватившись за ноги. Десятники Путяты работали — двое на одного, без геройства.

Мой чистильщик, тот, что повредил мне рёбра, обернулся на шум и это была его ошибка. Пока он глядел на своих, я вбил ему нож прямо в незащищённую кольчугой ногу. Он охнул, подогнулся, а тут подоспел Волк и решил дело топором, коротко и без затей.

— Спасибо, — просипел я, держась за бок. — Долго же ты.

— Дела были, — обронил Волк, уже высматривая следующего.

Но следующего не осталось.

Всё кончилось так же быстро, как началось. Мгновение назад горница кипела боем, а теперь по полу вповалку лежали чужие, кто затих, кто ещё стонал. Наши стояли, тяжело дыша, забрызганные, злые, но живые.

Один из чистильщиков ещё шевелился — тот, самый борзый, что вязал Олфера. Он привстал на карачки, потянулся к оброненному топору. Дотянуться не успел. Путята шагнул и наступил ему на кисть всей своей тушей — хрустнуло. Чистильщик взвыл.

— Э, нет, соколик, — прогудел воевода. — Ты живой нужен. Вязать его.

Бугай навалился, заломил татю руки, прижал к полу коленом. Тот дёргался, хрипел, но куда там — под Бугаем и бык бы не дёрнулся.

Я оглядел горницу.

Разгром был знатный. Битая утварь, поломанные лавки, тёмные лужи на половицах, чад от рассыпанной жаровни. Двое чужих не встанут уже никогда. Ещё трое годились разве что стонать.

А под потолком всё ещё висел Толстяк и под ним, посинев не хуже купца, из последних сил держался Радко, на одном упрямстве, беззвучно уже шевеля губами.

— Верёвку! — крикнул я. — Режьте, покуда оба не задохнулись!

Волк уже был там. Одним взмахом развалил верёвку под самой балкой — и вся конструкция рухнула.

Толстый обвалился кулём, придавив собой Радка. Тот обиженно квакнул под тушей суконщика. С пару мгновений из-под жирного купца торчали только тощие Радковы ноги в стоптанных поршнях да слабо шевелились, будто у придавленного жука.

Мы стащили с него борова.

Радко выполз на карачках, перевернулся на спину и остался лежать, раскинув руки, и глядя в потолок пустыми глазами. Грудь ходила ходуном.

— Всё, — просипел он в потолок. — Всё. Радко больше в политику не ходит. Радко торгует хреном и умирает своей смертью, в постели, старым и толстым.

— Отработал долг, — сказал я, присаживаясь рядом на корточки.

— Отработал? — Он скосил на меня мутный глаз. — Кормилец, я тебе не долг отработал. Я тебе десять жизней вперёд отработал! Я купца держал, я его собой прикрывал! У меня спина хрустнула, у меня грыжа, у меня в ухе звенит от его пятки! — Радко всхлипнул. — А дома кошка не кормлена. Третий день. Ждёт, бедная, а хозяин тут в чужой крови валяется.

— Накормим твою кошку, — сказал я. — Живи покуда.

Я поднялся, шагнул к толстому.

Тот лежал на спине, хрипел, тянул воздух ртом, как выброшенная на берег рыба. Петля так и болталась у него на шее, впившись в багровые складки. Я нагнулся, поддел удавку ножом, распустил. Стянул через голову. Купец закашлялся, задышал глубже, и синева на роже медленно поползла на убыль.

Живой. И этот живой.

Оба живых. Оба свидетеля, за которыми я гнался через полгорода, — целы, дышат, лежат передо мной в разгромленной горнице. Едва успели.

В углу застонал второй. Про него-то в горячке все и забыли.

Бес уже возился над ним — резал путы, вынимал кляп. Седой купец выплюнул тряпку, зашёлся кашлем, а после уставился на нас. На чужих, страшных, забрызганных кровью людей, что вломились в дом и вместо того, чтоб добить, зачем-то его спасли.

— Вы… — прохрипел он. — Вы кто?

— Долгий разговор, — сказал я. — И у нас с тобой, купец, он как раз впереди.

Купцов мы усадили на уцелевшую лавку, рядышком. Битые, помятые, трясущиеся, но радостные до усрачки — жалкое зрелище. Местята растирал багровую полосу на шее и всхлипывал. Олфер молчал, но руки у него ходили ходуном, и унять их он не мог.

Путята встал напротив, скрестив руки на груди. Одной своей тушей он нависал так, что и без слов делалось тошно.

— Ну что, торговые люди, — прогудел воевода. — Жизнь мы вам нынче спасли. Из петли вынули, из-под ножа выдернули. Теперь черёд платить. — Он наклонился ближе. — Кому вы дорожку перешли? За что вас резать пришли, да ещё эдак, с выдумкой?

Купцы переглянулись. Молчали. Страх в них боролся с ещё большим страхом — тем, что стоял за всей этой резнёй.

— Молчите. — Я присел на корточки перед ними, чтоб глядеть в глаза. — Понимаю. Боязно. Только вы прикиньте вот что. Те, кто вас нынче вешал, — они ведь не отступятся. Сегодня не вышло — завтра снова придут и нас рядом уже не случится. — Я выдержал паузу. — А коли расскажете — я буду знать, от кого вас беречь. Другого пути у вас нет, купцы. Или говорите, или ждите гостей.

Местята сглотнул. Пошевелил разбитыми губами. И его прорвало. Прям полилось.

— Мы ж не хотели ничего, вот те крест! — зачастил он. — Мы ж по своим делам шли! Ночью, по реке… тихо товар везли мимо застав. Ну, сам понимаешь, мимо мыта, чтоб пошлину не платить. Дело обычное…

— Дальше, — сказал я.

— А на реке, в темноте, — лодка. — Местята понизил голос, будто и сейчас боялся, что услышат. — Чужая. Большая. И к берегу пристаёт, к глухому месту. А с неё сундуки таскают. Тяжёлые, судя по всему. Двое таскали кряхтели и ругались. Мы затаились, глядим. Серебро, не иначе. Столько серебра я отродясь не видывал.

Олфер, доселе немой, вдруг подал голос и надтреснуто каркнул:

— А принимал его человек. На берегу стоял, распоряжался. И мы его… — Он осёкся, глянул на Местяту.

— Узнали, — выдохнул Местята. — Мы его узнали. Из наших он, из купеческих. Всякий его в городе знает.

У меня внутри всё подобралось. Вот она, ниточка, за которой я гнался, — сама легла в руку.

— И вы, дурни, — медленно проговорил я, — сунулись к нему.

Я глядел на эти два избитых недоразумения и дивился. Удивительная штука — людская жадность. Отшибает страх смерти начисто, до самого корня. Двое лопухов застали серьёзного человека за грязным делом и вместо того чтоб забыть про это до конца дней своих и молиться, что уцелели, — пошли выставлять ему счёт. Углядели, как волк тушу закапывает, подкрались сзади, похлопали по мохнатому заду: делись, мол, серый. Вернейшее дело. Из тех, где прибыток один — гроб, да и тот за свой счёт.

— И много запросили за молчание? — Я хмыкнул, глядя на него сверху вниз. — На доски-то хоть выторговали?

— Куда там. — Местята опустил голову. — Бес попутал. Думали — прижмём его тихонько, долю попросим за молчание. Он же не откажет, думали. Куда ему деваться, коли мы такое видали…

— И он не отказал, — закончил за него Путята мрачно. — Он вам убийц прислал. Вот и вся доля.

Местята мелко закивал, весь трясясь.

Я глядел на купцов, ласково улыбаясь этим двум идиотам.

— Кто?