Собрались у Грека, как уговорено, — я, Волк да Бес. Дед уже ждал, накинув поверх рубахи тёплый охабень, и, едва мы вошли, оглядел Волка с Бесом да сплюнул.

— Этих двоих зачем приволок? — Он ткнул пальцем в Волка. — У купчишек моих и без того поджилки трясутся, а ты им эдакого верзилу ведёшь. Он же с лица чисто палач с плахи сбежал.

Волк осклабился.

— Пущай трясутся, — сказал я. — Пуганый лучше слушает.

— Твоя правда. — Грек хмыкнул, замотал платок на шею. — Ну, идём. Только уговор такой, говорить буду сперва я. Этих баранов надо с нужного бока подвести, а то заартачатся.

Шли недолго, сырыми проулками. Дом Завида стоял на купеческом конце. Справный дом, с резным крыльцом и коваными петлями на воротах. В оконцах теплился свет.

А вот пустили нас не сразу.

Холоп потоптался за воротами, ушёл спрашивать, вернулся, снова сгинул. Мы стыли на крыльце. Грек мрачнел с каждым вздохом, желваки под сивой бородой заходили ходуном, и когда засов наконец лязгнул, дед уже кипел, как забытый на углях горшок.

Он ворвался в горницу первым.

— Ну спасибо, Завид! — рявкнул он с порога, не здороваясь. — Уважил так уважил! Я к нему по-людски, сам встречу сладил, а он меня на крыльце студит, будто побирушку у паперти! Ты кого мариновать удумал, борода? Меня⁈ Да я тебя ещё сопляком помню, ты тогда за отцовским прилавком сопли рукавом тёр, а нынче гостей за воротами держишь⁈

За столом сидели трое. Завид во главе. По правую руку грузный Сбыслав, суконщик, с одышкой и тройным подбородком. По левую Гюрята, сухой да желчный, с лицом, будто уксусу хлебнул. Все трое от Грекова напора малость осели.

— Да будет тебе, дед, — поморщился Завид. — Совещались мы. Время нынче такое, всякого пускать боязно.

— Всякого! — Грек всплеснул руками. — Это я тебе всякий⁈ Я, что тебе прошлой зимой мазь от лишая варил, когда у тебя пол-морды слезло, и никому не сболтнул? Всякий⁈ — Он грохнулся на лавку, отдуваясь. — Тьфу. Купцы, мать вашу. Один страх да спесь, а благодарности — с гулькин нос.

Гюрята поджал губы, Сбыслав засопел и отвёл глаза. Завид крякнул, махнул холопу — дверь запри.

— Ладно, не серчай. — Он перевёл взгляд на меня, и цепкость вернулась. — Здрав будь, лесной. — Он побарабанил пальцами по столу. — Только не пойму одного. Дело мы сделали — Зуб на дне, Ставр повержен. Чего ж не уходишь? Чего встречи ищешь?

Я сел. Волк с Бесом встали за спиной, у стены. Грек ещё пыхтел сбоку, но глазом уже поблёскивал — отвёл душу, теперь слушал.

— Чего гляжу как на татя, хочешь спросить? — Я откинулся. — А вы сами-то, братцы, чего на меня как на татя глядите? Наняли волка, волк дело сделал, а теперь думаете, не укусил бы?

— Осторожничаем, — процедил Гюрята. — Ты человек тёмный. Люди твои по городу шастают. Беспокойно нам.

— Осторожничаете. — Я кивнул. — Дело хорошее. Только сперва одно вам скажу, а после осторожничайте сколько влезет. — Я обвёл их взглядом. — Кто вам Зуба с шеи снял? Я снял. Спаситель ваших шкур перед вами сидит, а вы его на крыльце морозите да татем зовёте.

— Гляди-ка, спаситель. — Завид усмехнулся. — Высоко себя ставишь, лесной.

— Не выше, чем стою. — Я не отвёл взгляда. — Пришёл я не серебро клянчить и не грозить вам, а предупредить. Влезли вы, братцы, в такое, что головы у вас у всех полетят. Оттого и не ушёл. Оттого и кручусь.

Грек рядом крякнул, вставил своё:

— Слушайте, дурни, что человек говорит. Он зря языком не мелет, я его знаю. Коли говорит — полетят головы, стало быть, уже топор точат.

В горнице стало тихо. Завид долго глядел на меня.

— Говори, — сказал он. — Слушаем.

— Волк, Бес, — я кивнул им, — садитесь. Разговор долгий будет, чего у стены торчать.

Волк отлепился от стены, обошёл стол и сел так, чтоб видеть дверь. Купцы, с настороженностью, проводили его глазами. Здоровая, страшная туша умащивалась на лавке рядом, и от неё им было явно не по себе. Бес пристроился поодаль.

Я дождался, пока все устроятся, а потом зашёл издалека.

— Дом у тебя добрый, Завид. — Я оглядел горницу, резные лавки, серебро на поставце. — Крепкий дом, богатый. Видать, торговля идёт.

— Идёт помаленьку, — буркнул Завид, не понимая, к чему я клоню.

— Помаленьку. — Я кивнул. — А могла бы и не помаленьку, кабы не мыто на каждом углу. Так ведь? — Я глянул на него в упор. — Мы когда пришли, тоже платили каждому встречному-поперечному. Сколько ты боярам за год отдаёшь, Завид? С такого-то оборота? Небось на этот дом ещё один такой набежит.

Завид поджал губы. Промолчал, но по лицу я видел — задел.

А вот Гюрята смолчать не сумел. У таких, желчных, обида всегда ближе к языку, чем осторожность.

— Ещё один? — Он желчно усмехнулся. — Да два! Мыто на въезд, мыто на вывоз, за место на торгу мыто. Спроси, куда серебро идёт? В боярский сундук, вот куда. А нам что? Кланяйся да помалкивай.

— Помалкивай, — повторил я задумчиво. — А если не помолчишь?

— А если не помолчишь — укоротят. — Гюрята подался вперёд, его понесло. — У них ведь и суд куплен, и вече в кулаке. Прав ты аль виноват — коли боярину поперёк встал, всё, твоя вина. Так и живём. Город кормим, серебро в него льём, а власти нам — шиш да кукиш.

Сбыслав засопел, побагровел и тоже не утерпел:

— И ведь молчали годами. Терпели. — Он отёр лоб. — А доколе терпеть-то?

Пошло-поехало. Я только чуть приоткрыл им дверь, а обида, что копилась годами, полилась сама, через край. Они перебивали друг друга, распалялись. Про поборы, про боярскую гордыню и тяжёлую купеческую долю. Я слушал, кивал, изредка подбрасывал словцо — не спорил, а поддакивал, подливал масла в огонь. Пусть выговорятся до дна. Чем выше человек взберётся на своей правоте, тем звонче с неё падать.

Завид держался дольше прочих, но под конец и его прорвало.

— Ты пойми, лесной. — Он подался вперёд, борода встопорщилась. — Прежде мы врозь были. Каждый в своей норе дрожал. А нынче сговорились, всем купечеством и бояре это сразу почуяли, присмирели малость. Мы теперь сила. С нами считаться придётся.

Сбыслав с Гюрятой одобрительно загудели. Кто-то стукнул кубком о стол.

Я выждал ровно столько, чтоб тишина стала неловкой, а потом тихо, как о пустяке, обронил:

— Складно поёшь, Завид. Единое купечество, сила, боярам укорот. — Я помолчал. — Только я вчера вечером с Братчиной сидел за одним столом. С теми самыми боярами, кого вы тут костерите.

Гул разом оборвался, будто ножом отрезало.

Завид застыл. Сбыслав приоткрыл рот. Гюрята прищурился недоверчиво.

— С кем ты сидел? — переспросил желчный.

— Со Старшей братчиной. С теми, кто этот город в горсти держит. — Я говорил это с лёгкой улыбкой, глядя им в глаза по-очереди. — Меня позвали — я пошёл и вышел живым, как видите. А вы тут сидите, гордитесь своей силой, и невдомёк вам, что над этой силой вся Братчина посмеивается.

— Врёшь. — Гюрята сказал это, но без прежней твёрдости. Так говорят, когда очень хотят, чтоб собеседник соврал.

Грек рядом фыркнул.

— Врёт он, как же. — Дед покачал головой. — Я, дурни, сам поперву не поверил, а он и меня носом ткнул. Слушайте дальше, не перебивайте.

Я кивнул ему и продолжил.

— Вы выступать начали единым купечеством. Ставра свалили и загордились. А теперь послушайте, зачем боярам вообще нужен был Зуб, который вас по городу гонял и дань тряс. Вы думали, что он просто пёс жадный? — Я качнул головой. — Нет. Зуб был боярской уздой на вас. Как только вы, купцы, начали голову поднимать и роптать погромче, — Зуб тут как тут. Кому рёбра пересчитает, кому лавку спалит или лодку утопит. И порыв ваш гас. Братчина не знала, как с вашим брожением сладить по-тихому, вот и держала при вас злую собаку, чтоб вы боялись да помалкивали.

Купцы слушали, не дыша. Я снова выждал.

— А мы этого пса взяли да зарезали. По вашему же заказу. И вы возликовали — свобода, победа. — Я усмехнулся невесело. — А знаете, что было на другой день? Братчина недосчиталась своей собаки и начала искать, чьих рук дело.

Я обвёл их взглядом.

— И я вам больше скажу — они вышли на вас. Уже знали, потому что на вече вы громче всех орали когда Ставра валили.

Тишина в горнице сделалась вязкой. Сбыслав побелел, рука его с кубком дрогнула.

— Вы уже покойники были, — сказал я тихо. — Приговорённые. Топор над вами висел, а вы и не чуяли — пировали тут, силой своей хвастались. — Я подался вперёд. — Тот топор снял я. В гостях у Братчины сговорился и отвёл его от вас. Оттого вы и живы сегодня и вино тут пьёте.

Завид медленно поставил кубок. Рука у него тряслась.

— Допустим. — Голос у него сел. — Допустим, ты и вправду с ними сидел. Допустим, Зуб был ихний. Но нам-то что теперь? Мы едины. Нас много. Так просто не согнёшь.

— Едины. — Я подался вперёд. — Вот эта вера в вас крепче всего засела. Что вы сами, своим умом, дружно поднялись. — Я фыркнул и издевательски рассмеялся. — Слушай меня, Завид. И вы слушайте, оба. Расскажу вам сейчас, как бы я сам поднял ваше купечество на бояр. С самого начала, по шагам. А вы примерьте — похоже оно на то, что с вами вышло, или нет.

Тишина сгустилась так, что слышно было, как в печи потрескивает полено.

— Первое. — Я загнул палец. — К толпе я бы не пошёл. Толпа труслива, её с места не сдвинешь. Я бы выбрал двоих-троих из ваших же, из уважаемых, к чьему слову прислушиваются и кому верят на слово. Потом я бы тихо перетянул бы их к себе. Может, серебром, может, посулом, или старую обиду разбередил бы да раздул.

Сбыслав заёрзал. Гюрята застыл.

— Второе. Через этих двоих-троих я бы начал сеять раздор. Их голосами говорить стал бы, чтоб шло от своих, от уважаемых. Доколе, братцы, терпеть? Мы город кормим, а власти нам нет. Богатеем, а бояре нас за глотку держат. — Я говорил их же словами, что слышал только что за этим столом. — И повторял бы эти слова раз за разом, пока каждый из вас не решит, что это его родная мысль. Что он сам до неё дошёл.

Желчный Гюрята побледнел ещё сильнее. До него дошло быстрее всех.

— Третье. Я бы дал вам почувствовать силу. Свёл бы вместе, показал, что вас много. Целое купечество объединилось. Чуете задор какой? — я усмехнулся и обвел их взглядом. — Единство пьянит крепче браги. Один человек трусит, а в толпе таких же он герой. И вот вы уже не по углам ропщете, а на вече орёте и кулаками в грудь себя лупите.

— Хватит, — глухо сказал Завид.

Я не остановился.

— Четвёртое. Дождался бы, пока вы полезете на бояр всерьёз. Пока свалите кого — Ставра, к примеру. И обрадуетесь — вот оно! Ещё чуть и победа! А того не поймёте, что это не ваша победа, а мой план вашими руками сделанный. — Я широко осклабился. — А пятое, братцы, самое сладкое. Как расшатаете город, стравите купцов с боярами, доведёте дело до смуты — тут я и приду вашим заступником. Защитником обиженного купечества, вашим же радетелем. По вашему зову войду, чинно и по закону.

Я откинулся на лавке.

— Вот тогда вы и узнаете, что такое настоящая узда. Бояре с их пошлинами вам мёдом покажутся. Потому что боярин — он свой, ему тоже город беречь, ему тут жить. А я новый хозяин и я пришлый. Буду вас доить, покуда не сдохнете. Пошлины втрое задеру. Дань наложу такую, какой деды ваши не видали. А пикнете — так на кол, без разговоров. Вы ж мне уже показали, что бунтовать умеете. Второй раз я вам такого сделать не дам. В зародыше смуту давить буду.

В горнице стояла мёртвая тишина. Трое купцов сидели белые, притихшие, и весь гонор сошёл с них, как позолота с медного колечка.

Волк, что всё это время молчал, шевельнулся на лавке, а потом лениво заговорил, с той спесью, которую боярский сын не спрячет, сколько по лесам ни бегай.

— Верно он вам говорит. — Волк усмехнулся. — Я сам из тех, кого этому с пелёнок учат. Города не всегда мечом берут — мечом дорого да кроваво. Города берут вот так, тихо, чужими руками. Через ваши же глотки. — Он оглядел купцов и покачал головой. — А я на вас гляжу и дивлюсь. Вас режут потихоньку, а вы пляшете да радуетесь. Ещё и поблагодарить норовите того, кто нож точит.

— А кто он? — хрипло выдохнул Завид. — Тот, кто нас… ведёт?

Дозрели.

— Не знаю пока, — сказал я честно. — Знаю, что есть. А кто он — это нам с вами теперь вместе выяснять. Коли жить хотите.

Купцы молчали и глядели на меня снизу вверх, будто это не я к ним пришёл, а они ко мне на поклон.

— Что от нас надо? — выговорил Завид. — Раз уж мы, по-твоему, у тебя на крючке.

— Малого. — Я отставил кубок. — Первое: сидеть тихо. С веча не орать, бояр не задирать, соседей не подзуживать. Каждый ваш крик приближает вас к скорой смерти. Приумолкли — прожили дольше.

Гюрята дёрнулся.

— Так вся ж затея была голос поднять! А ты — молчи?

— Затея ваша была лечь в реку. — Я глянул на него и рыкнул. — Голос поднимете, когда я скажу да куда я скажу, до того сидите тихо. Живой молчун полезнее мёртвого крикуна.

Желчный засопел, но смолчал. Крыть было нечем.

— Второе. — Я обвёл их взглядом. — Мне нужна ваша память. Вспоминайте, все трое кто к вам прибился из новых? Кто заделался вдруг советчиком или другом? Кто на вече рядом становился, в ухо шептал нужные слова?

— Да мало ли кто, — пожал плечами Завид. — Круг тесен. Все друг с другом трутся.

— Я про новых спрашиваю. — Я не отступал. — Прежде вы порознь дрожали, а потом разом сбились в кучу. Кто вас свёл? Само так срастись не может. Думайте.

Купцы примолкли, зашевелили извилинами.

— Радко, — первым сказал Завид. — Гость приезжий, из низовских. Годом раньше объявился. Речистый, всё про единство пел — держитесь, мол, кучей, поодиночке перещёлкают. Складно говорил. Да только он сбоку, не вожак. Присоветует, поддакнет — и в тень.

— Радко твой пустое, — поморщился Гюрята. — А вот Местята-суконник — этот погромче. Он на вече вперёд всех лез и меня подзуживал не раз — чего терпишь, Гюрята, доколе кланяться.

— Местята с Олфером, — вставил грузный Сбыслав, отдуваясь. — Спелись они. Прежде порознь торговали, друг друга терпеть не могли, а с полгода как — не разлей вода. Шепчутся вечно по углам. Я думал, дело какое общее затеяли, торговое.

Я слушал и складывал. Радко. Местята. Олфер. Грек ещё поутру двух последних поминал сам, не сговариваясь с купцами. Два источника, а имена одни.

— Ну, имён вы мне накидали, — сказал я лениво, будто без большого интереса. — Радко, Местята, Олфер. Может, кто из них, а может, и пустое всё. Приезжий болтун, купцы горластые — таких в любом городе воз да маленькая тележка. — Я пожал плечами. — Разберёмся. Ещё кого припомните — говорите Греку. Всякого, кто за этот год к вам прилип, кто советы давал, кто сводил с людьми. Даже если кажется — пустяк. Пустяк я сам отсею.

Грек рядом покосился на меня. Старый лис смекнул, что не зря я и Местяту с Олфером мимо ушей пропустил, про кого сам мне утром толковал. Но смолчал, только бровью повёл.

— И запомните. — Я поднялся, купцы задрали головы. — Уговор простой. Вы сидите тихо и живёте. Я гляжу, кто вас на смерть ведёт, и отвожу нож. А что вспомните — Греку. Он передаст.

— А коли не сладится у тебя? — буркнул Сбыслав.

— Тогда вам тем более тихо сидеть надо и гребень боярский вас стороной обойдёт. Ну и дела у меня теперь с Братчиной. — Я усмехнулся. — Так что не сомневайся, суконщик. За свою-то шкуру я порадею покрепче, чем за вашу.

Мы вышли в ночь. Туман сгустился к вечеру, лёг по проулкам, и дом Завида растаял за спиной, будто его и не было.

Грек догнал меня, потянул за рукав.

— Три имени, — шепнул он. — И два — мои же, утрешние. Местята да Олфер. Сходится, лесной.

— Сходится, — согласился я. — Оттого и не кинусь я сразу на них. Сходится слишком гладко. — Я поддёрнул ворот. — Может, они, а может и нет. Проверим. Радко тоже со счетов не сброшу — приезжий, ниоткуда взялся, про единство пел. Больно уж под руку ложится.

— И как же ты? — не понял Грек. — За всеми троими сразу?

— За всеми. — Я кивнул. — Погляжу за каждым. Кто из них к кому ходит, кто с кем шепчется. Спешить не будем, дед. Спешка только при ловле блох хороша.