Поутру их пришло не двое, а семеро.

Видать, белобрысый с чёрноволосым разнесли весть по своим, что у страшного двора кормят, и не бьют. К завтраку под тыном уже топталась целая стайка — мал мала меньше. Грязные, носатые от худобы, жадно косящиеся на котёл. Самый младший, лет пяти, едва от земли поднялся. Держался за рукав старшего и таращил голодные глазищи.

Я велел впустить всех.

Они робко вошли, жались к стене, готовые порскнуть назад при первом окрике. Но окрика не было.

— Так, руки моем и за стол все, — скомандовал я ребятне.

Кашеварил у нас Брага. Он черпанул им каши, от души, с верхом, и пацаны набросились на еду так, что любо-дорого. Ели так, что только ложки стучали, запихивали за щёки, поглядывали — не отнимут ли.

Мужики смотрели на это кто как.

— Кормчий, ты часом не приют тут открыл? — Лыко облокотился на верею и ухмыльнулся по-доброму. — Гляди, скоро весь городской детинец к нам набежит. Кашей не напасёшься.

— Не напасёмся — ещё сварим, — отрезал я.

— Дело хозяйское. — Лыко пожал плечами, но от тына не ушёл. Стоял, глядел на пацанов, улыбался, да только в глазах грусть стояла. — Тощие, заразы. Кости да кожа.

Здоровенный, угрюмый Бугай нарезал хлеба, лука на стол положил, взвару всем разлил, мясо разложил.

Я приметил это и внутренне усмехнулся.

Когда они наелись и осоловели, я подозвал Беса с Рыжим.

— Гляньте на них. — Я кивнул на пацанов. — Босые по холоду, в рванье. Смотреть тошно. — Я отсыпал из своей доли горсть серебра, протянул Бесу. — Сходите на торг. Купите им чего на ноги — поршни там, лапти. Обмотки не забудьте. И рубах, портов, да покрепче. Чтоб не светили голым пузом.

Бес взял серебро, хмыкнул.

— Папкой заделался, Кормчий?

— Заделался, — не стал спорить я. — А ты — нянькой. Бери Рыжего да ступай. И вот ещё: баню сейчас истопите. Отмыть их всех, дочиста, со мылом, а то вшей да коросты на них — на пол-Устья хватит.

Ворон удивленно присвистнул.

— Кормчий, может, их ещё и спать в избу положим, на перины?

— Понадобится — положим. — Я глянул на него и ухмыльнулся. — Тебе что, тесно? Места жалко?

— Да мне-то что. — Ворон поднял руки и стушевался. — Мыть так мыть. Я ж для порядку спросил.

Для порядку. Все они для порядку ворчали, а сами уже — гляди — обихаживали кто как умел. Рыжий пошёл за вёдрами, Брага кинул в котёл ещё крупы, Бугай нарубил дров на баню, не дожидаясь, чтоб велели. Холостые мужики, душегубы лесные, у которых ни жены, ни детей, ни дома путём не было, — и вот они, бурча, возились с чужими голодными пацанами и сами тому радовались, только признаться в том стеснялись. Не по чину суровым людям над сиротами таять.

Я не торопил их с этой мягкостью. Пусть. Хорошему командиру нужен злой экипаж в бою да добрый в тылу. А эти умели и то, и другое — просто второе в себе прятали.

Когда суета улеглась, я отвёл белобрысого с чёрноволосым в сторонку.

— Теперь слушайте про дело. Помните, я говорил — глаза мне ваши нужны?

Пацаны закивали.

— Вот вам первое задание. — Я понизил голос, хоть рядом были только свои. — Я вам говорил слухи собирать, но теперь работаем с прицелом. Есть в городе купцы. Я вам после покажу которые, или Бес покажет. За ними и глядите. Кто к кому в гости ходит. Кто с кем на торгу шепчется, в стороне от чужих ушей. Кто со двора крадётся, куда не след. Поняли?

Чёрноволосый наморщил лоб.

— А чего за ними глядеть-то? Купцы и купцы.

— А того, что не всякий купец — просто купец, — сказал я. — Иной с виду мёдом торгует, а сам гадость творит. Вот вы мне и высмотрите, кто из них не тот, за кого себя выдаёт. Дело это не быстрое, так что глядите и подмечайте все, а что приметите — несите Бесу. Даже если кажется, что пустое, — всё одно несите, я сам разберу, пустое или нет.

— Поняли. — Белобрысый серьёзно, по-взрослому кивнул. И вдруг спросил: — А нас не побьют? Купцы-то?

— За погляд не побьют. Вы только глядите, близко не лезьте, в руки не давайтесь. Заметят, погонят — бегите. Ваше дело смотреть и не попадаться. — Я потрепал его по вихрам. — Живые вы мне нужны, не битые. Уразумел?

— Уразумел.

— Тогда ступайте мыться. А там и за дело. И ещё одно, — я посмотрел на них. — Если еще ваши придут, то пусть приходят. Всех накормим. Главное, всей толпой за забор не валите, а то увидят. Аккуратно заходите маленькими группами. Понятно?

Пацаны закивали и бросились к своим.

Я выпрямился, поглядел на двор. Пацаны под приглядом Рыжего тянулись к бане, мужики бурчали и таскали воду, над котлом курился пар. Скучный, тихий двор честных мыловаров — а под этой скукой уже расправляла крылья сеть, которой никто в городе не ждал. Толпа местных мальчишек, которых не замечает ни одна живая душа. Лучших глаз мне было не сыскать ни за какое серебро.

Оставалось второе дело на сегодня — к Греку сходить. Пора рассказать старику, во что мы все вляпались.

— Ворон, — крикнул я ему. — Пацанов вечером здесь оставишь спать и проследи, чтобы не шлялись до поздна.

Ворон икнул, а я только ухмыльнулся. Дядька Ворон — старший воспитатель. Звучит.

* * *

К Греку я пошёл один. Волка оставил на дворе за старшего, с собой взял только нож.

Дед, по обычаю, открыл сам, едва я стукнул условно в калитку. Глянул, втянул в калитку, заозирался на пустую улицу — всё как всегда. Но в этот раз я шёл к нему не пугать, а вывалить ему правду, и от этой правды старику было не отвертеться.

Наверху, в натопленной горнице, он усадил меня, плеснул взвару, сам сел напротив, потёр сухие ладони.

— Ну, сказывай, лесной. С чем пришёл? По лицу вижу — не с пустяком.

— Не с пустяком, — согласился я. — Сядь крепче, дед. Разговор долгий и невесёлый.

И рассказал. Всё, без утайки. Про Путяту, про дом богатый, про четырёх стариков в шубах, что держат город в горсти. Про Старшую братчину, короче.

— А теперь слушай, дед, и держись за лавку, — сказал я. — Зуб, которого мы зарезали. Ставр, которого свалили. Ты думал, это просто пёс да продажный боярин. А они ходили под Братчиной. Это была их рука в городе, их псы. А мы с тобой эту руку взяли да отрубили. Понимаешь, что мы натворили? Ты ко мне пришёл — убери, мол, Зуба, обижает он нас. Я и убрал, а оказалось серьёзным людям псину придушил. — Я выдержал паузу. — Кабы я к ним не пошёл и не сговорился, знаешь, что было бы? Дознались бы они, чьих рук дело и сняли бы головы. Тебе. Завиду. Всем, кто Зуба заказывал. И мне заодно. Всех бы на дно реки пустили. Вас уже хотели, да я отбрехался.

И про сделку рассказал: я ловлю боярам того, кто воду мутит, а они за то дают нам бумагу, угол да вольную торговлю. И про главное — про то, что за купеческой смутой стоит кто-то большой, метящий забрать весь город целиком.

Грек слушал.

Сперва — с любопытством, подавшись вперёд. Потом любопытство сползло, и проступила опаска. Он бледнел. Морщины на лбу сходились всё гуще, рука с кружкой замерла на полпути ко рту, да так и застыла. К концу рассказа дед сидел белый, как снятое молоко, и взвар в его кружке давно остыл.

— Святые угодники, — выдохнул он, когда я смолк. Голос его осип. — Святые угодники, лесной. Ты хоть… ты хоть понимаешь, что говоришь?

— Понимаю.

— Да нихрена ты не понимаешь! — Он вскочил, заметался по горнице, всплеснул руками. — Старшая братчина! Ты к Старшей братчине в гости ходил, а вышел оттуда живым да ещё с уговором⁈ Да я полвека в этом городе живу и Старшую братчину только в страшном сне видал! Это ж не люди, это ж… это ж тени! Их имён вслух не говорят, лесной! Их даже бояре прочие боятся, как огня!

— Теперь я на них работаю, — сказал я.

— Работает он. — Грек схватился за голову, осел обратно на лавку. — Господи, а я-то, дурак старый, плясал тут. Скалу, кричал, снесли. Короли, кричал, города. — Он горько усмехнулся. — Какие короли. Мышей мы потревожили, а под полом-то медведь спал. И ты его сейчас будить пошёл.

— Медведя будить никто не идёт. — Я качнул головой. — Медведя искать иду. И знаешь, что хуже всего, дед? Тот, кого я ищу, — он и боярам не по зубам. Они сами не знают ничего. Знают только, что кто-то их город разваливает изнутри, купечество всё поднимает, а кто — не ведают. Большой кто-то. Умный. И ему не серебро нужно, ему всё Устье целиком подавай.

Грек замер. До него медленно доходило. Он был не дурак, мой дед, ох не дурак, оттого и доходило до него быстрее, чем до иного купца бестолкового.

— Стало быть, — проговорил он тихо, — мы не плохого боярина свалили. Мы… мы Братчине планы поломали.

— Поломали.

— И они теперь… — Грек сглотнул. — Теперь и про меня знают? Про Завида, про наших?

— Знают, дед. — Я подался к нему. — Оттого я тебя и под охрану взял, помнишь? Оттого купцов твоих стерегу. Покуда вы целы и молчите — целы и мы. А станет худо — я первый узнаю. У меня теперь в городе глаза есть, дед. Много глаз.

Грек посмотрел на меня, будто впервые разглядел.

— Кто ж ты такой, лесной, — проговорил он тихо. — Простой мужик к Старшей братчине не вхож. Простой мужик от такой вести в портки наложит, а ты сидишь — спокойный, будто о погоде толкуешь. — Он покачал головой. — Я думал, я тебя нанял, а выходит, это ты меня к рукам прибрал. Тихо так, ласково. И не пикнул я.

— Не серчай, дед. — Я усмехнулся. — В одной мы лодке и грести нам теперь вместе, хотим этого или нет. Утонем — так оба. А выгребем — оба и на коне.

Грек помолчал. Потом крякнул, потёр лицо ладонями — и я увидел, как страх в нём отступает, а на его место возвращается хваткий, цепкий ум, за который я этого старика и ценил. Тёртый калач, его одним страхом не свалишь.

— Ну, коли в одной лодке, — проговорил он уже твёрже, — тогда и думать будем вместе. Чего тебе от меня надо, лесной? Не просто ж так ты пришёл душу мне вынимать.

— Надо. — Я кивнул. — Ты город знаешь, я — нет. Скажи мне вот что. Купцы на вече мутятся — много их? Или трое-четверо горлопанов, а прочие так, при них?

— Да какие трое. — Грек махнул рукой. — Всё купечество бурлит, лесной. Весь круг. Кто громче, кто тише, а недовольны все. Богатеем, мол, а власти нам нет, доколе под боярами гнуться. Это давно зреет.

— Вот это худо. Я-то думал кучку заговорщиков ловить, а тут — целое море взбаламученное. Ладно. Море морем, а начинать с чего-то надо. Кто у вас высунулся первым?

— Завид, само собой. — Грек вздохнул. — Наш Завид, со своими двумя дружками. Они на вече первыми и поднялись. Оттого и Зуба заказывали через меня — допекло их. — Он покачал головой. — Дурни. Высунулись громче всех да неудачливее всех. Других-то много, да эти трое — на самом виду.

— С них и начнём. — Я кивнул. — Раз высунулись — они и под ударом первые. И через них размотать сподручнее. Надо их тряхнуть, дед. По-доброму, но крепко. Вытрясти, с кем якшались за этот год, кто к ним прибился, кто советы умные давал. Может, их кто и подзуживал, а они, дурни, и не приметили.

Грек поскрёб бороду, призадумался.

— Тряхнуть-то можно. Только Завид чист, лесной, вот те крест. Он от души злится, не за корысть. — Дед поднял корявый палец. — А вот ежели ищешь, где гнильца, — попомни ещё двоих. Местяту-суконника да Олфера, что солью торгует. Эти прежде тихо сидели, а с полгода как осмелели, и осмелели не по-доброму. Шепчутся, по углам жмутся. Давно я за ними примечаю — что-то с ними не то. С Завидом нашим они не больно-то дружны, а тоже воду мутят, по-своему.

— Местята и Олфер. — Я запомнил. — Добро. За этими тоже пригляжу, отдельно. А трясти нынче пойдём Завида с дружками — они свои, при тебе откроются.

— Приглядывай. — Грек кивнул, а потом вдруг хитро сощурился. — А ещё чего надумал, лесной? Я ж тебя знаю. Ты не только купцов ловить пришёл. У тебя в глазах всегда ещё что-то крутится.

Я усмехнулся. Видел меня старик насквозь, чёрт глазастый.

— Крутится, — признал я. — Дед, а скажи-ка. Из припасов твоих алхимических — что у тебя ещё водится, окромя того, что я уже брал? Чем богат?

Грек оживился пуще прежнего — про своё ремесло он мог говорить часами.

— О, у меня всякого добра хватает! — Он принялся загибать пальцы. — Купорос есть, и зелёный, и синий. Квасцы. Сурьма. Ртуть-живчик, малость. Известь жжёная да негашёная. Сера, само собой, нынче её вдоволь. Селитры запас. Уголь берёзовый. Масла разные, смолы, дёготь. Травы сушёные — этих короба. Купоросное масло варю, едкое, что твой огонь. — Он развёл руками. — Всё, что алхимику потребно. А тебе на что? Опять чего огненное удумал?

— Может, и удумал. — Я не стал раскрывать карт. — Пока не знаю, но ты припасы свои береги, дед, не разбазаривай. Сгодятся ещё. Может, такое сварганим вместе, что весь город ахнет.

Я уже прикидывал в уме. Купорос, сурьма, известь, дёготь. Масла да смолы. Многое из этого само просилось в дело — в дым, в огонь и едкую дрянь, какой тут отродясь не видали. Но это после. Всему свой срок.

— Ну, гляди. — Грек хитро покивал. — С тобой свяжешься — без бороды останешься, спалишь к лешему. Но и без скуки не помрёшь, это точно.

— Не помрёшь, — согласился я и поднялся. — Бывай, дед. Завида с дружками собирай к вечеру — пойдём горлопанов уму-разуму учить. А за Местятой с Олфером я пригляжу особо, чуть позже. Всему свой черёд. Ты ж сиди тихо, носа без моих людей не высовывай.

Грек проводил меня до калитки. Уже у самой двери придержал за рукав.

— Лесной. — Он глянул снизу вверх, и в выцветших глазах его была не то опаска, не то уважение. — Ты только это… выживи. Я к тебе, душегубу, прикипел, кажись. Жалко будет, коли тебя на дно реки спустят.

— Не спустят. — Я хлопнул его по плечу. — Я живучий, дед.

И вышел в туман.