Вы пили кровь, рядились в шёлк, копили в клетях серебро.

Сегодня вышел Чёрный волк, чтоб выпустить из вас нутро.

Мужики глядели на меня, будто я на их глазах оборотился волком. Труба, из которой летит огонь и камень. Огонь, запертый в железо. Такого не бывало, такого никто из них отродясь не слыхал, и оттого в избе поселился тихий, липкий страх, какой родится от чего-то совершенно непонятного.

Первым не выдержал Клещ.

— Кормчий, ты того… — Он поёжился. — Я к зелью и близко-то подходить не хочу. Оно ж как рванёт — от нас одни лапти останутся. А ты его в железо запереть удумал да рядом стоять. Это ж верная смерть.

— Не рванёт, если с умом, — сказал я.

— Знаю я это «с умом», — буркнул Клещ. — С умом и в церкви не смеются, а всё одно кого-нибудь да прибьёт.

По избе прошёл нервный смешок. Мужики зашевелились, загудели, и в гуле этом было больше страха, чем несогласия.

— Да ну её, эту трубу, — прогудел от печи Бугай. Он всё это время сидел, тёр лоб ручищей и думал, а думал Бугай медленно, зато основательно. — Слышь, Кормчий. На кой-она сдалась-то, махина эта? Огонь, железо, взорвёмся ещё. Давай попроще.

— Попроще — это как?

— А как деды воевали. — Бугай оживился, довольный, что придумал выход. — Сколотим из брёвен рычаг. На одном конце ложку приладим, в неё горшок с зельем — да и метнём во врага, как из пращи. Я видал, под городами такие ставят, камнями кидают — стены рушат. — Он развёл лапами. — И с зельем твоим рядом стоять не надо. Кинул издаля — оно там само и рванёт. И мы целы, и им худо. А?

Мужики оживились. Мысль пришлась им по нраву, потому что знакомая, понятная и без чертовщины.

— А ведь дело, — подхватил Брага. — Пороками их закидать. Их всякий видал, тут хитрости нет.

— И огонь кидать можно, — вставил кто-то. — Горшок с горящей смолой — вон как славно.

Я не спорил. Сидел, слушал, поглядывал на Ворона да на Лыко. Эти двое молчали и по тому, как Ворон поджал губы, а Лыко покривился, я уже знал: сейчас они Бугая и осадят. Лучше меня осадят — со своей, речной да ратной стороны, против которой не попрёшь.

Так оно и вышло.

— Погоди, Бугай, — сказал Ворон негромко. — Дай спрошу. Ты порок этот на чём ставить думаешь?

— Дык на учан же. На палубу.

— На палубу, — повторил Ворон, покачал головой и спросил. — Ты в цель-то с воды когда-нибудь кидал?

Бугай задумался.

— Дык… камнем, по уткам. Мальцом.

— И как, попадал?

— Не. — Бугай почесал в затылке. — Куда там. Лодку качнёт — камень мимо.

— Вот, — сказал Ворон. — А ты порок хочешь. С учана. Который на волне ходит ходуном. — Он подался вперёд. — Ты этот рычаг наведёшь, прицелишься в лодью, а учан в тот самый миг качнёт. И полетит твой горшок либо в белый свет, либо — того гляди — нам же на головы. Порок, Бугай, он с земли бьёт, с твёрдого, где ничто не шелохнётся, а ты его на воду ставишь.

Бугай насупился, переваривая. Мужики притихли — довод был крепкий, всякий, кто с лодки рыбу бил или охотился, знал: с качки не попадёшь.

— Ну… подгадать можно, — неуверенно протянул Бугай. — Промеж волн.

— Промеж волн, — усмехнулся Лыко, вступив в разговор. Он всё это время сидел, скрестив руки, и теперь распрямился — видно было, что ждал своего мига. — Ты, Бугай, про качку забудь покуда. У тебя беда пострашнее выйдет. Ты знаешь, как порок бьёт? Не видал вблизи?

— Издаля видал.

— А я вблизи стоял. — Лыко обвёл избу глазами, и все повернулись к нему. — Порок, когда мечет, — он рычагом со всей дури лупит по стопорному брусу. По колоде, что его держит. Удар такой, что земля вздрагивает, а бревно в руку толщиной пополам садится за десяток бросков. — Он выдержал паузу. — А удар этот куда идёт, смекаешь? Вниз. В землю. Оттого его в землю и вкапывают, оттого под ним настил бревенчатый стелют, чтоб отдачу принял.

В избе стало тихо.

— А теперь возьми это, — Лыко кивнул, — да поставь на учан. На плоскодонку. Под которой не земля, а сажень воды. — Он говорил жёстко, да еще слова разделял. — В первый же бросок этот твой порок так даст по палубе что днище наше и хрустнет. Выломает доски да и уйдёт в реку. А мы за ним следом, всей ватагой, вместе с горшками, с зельем и с твоей ложкой. Булькнем разом — и поминай как звали. Даже если не проломит, то качнет так, что бортом воды хватанем и все одно потонем.

Бугай сидел, приоткрыв рот.

— Так это что ж… — пробормотал он. — Мы сами себя, стало быть, и потопим?

— Аккурат первым броском, — подтвердил Лыко. — Не успев ни разу во врага попасть.

Мужики загалдели и растерянно запереглядывались. Знакомая, понятная затея на глазах обернулась дуростью. Бугай ссутулился у печи, пристыжённый.

— Тьфу ты, — буркнул он. — А ладно ж придумал, казалось.

— Всем казалось, — утешил его Рыжий. — Дело-то знакомое. Кто ж знал.

А я слушал и про себя усмехался над тем, как ладно всё сложилось. Мужики сами, своими руками, разобрали единственное, чем можно было мне возразить. Порок на воде не встанет — он либо промажет с качки, либо утопит нас отдачей. Катапульты, пращи, рычаги — всё туда же, вся эта навесная братия. Не годится она для лодьи, и точка.

Годится то, что бьёт прямо и отдача у него назад, а не вниз.

Только этого я им говорить пока не стал. Рановато пока. Сперва пусть дойдут до края сами, пусть упрутся в стену и поймут, что иного пути нет. А как поймут — тогда и продам им дьявола. Со всеми потрохами.

— Стало быть, порок отпадает, — сказал я вслух. — Утопит нас, не ровён час. Согласны?

Мужики покивали. Возразить было нечем.

— И луки отпали. И абордаж отпал — костьми ляжем. И порок отпал. — Я оглядел собравшихся. — Ну? Кто ещё что присоветует?

Молчание.

Они глядели на меня уже без насмешки, загнанные в тот же угол, где я просидел с момента как стрелометы мои обхаяли. Впереди — Глеб с сотнями людей, а у нас три десятка и пустые руки.

Вот теперь можно.

— Тогда слушайте, — сказал я. — Про трубу.

Я не стал доставать бересту. Чертежи им ни к чему — они в них ничего не поймут, да и не нужно. Им не чертёж надо показать, а смерть, которую несет моя задумка.

— Забудьте вы про то, как оно устроено, — сказал я. — Это моя забота. Вы поймите, что оно сделает.

Я обвёл их взглядом, одного за другим, и заговорил так тихо, что им пришлось подобраться и вслушаться.

— Представьте железное бревно в полчеловека длиной, с одного конца наглухо заваренное. — Я показал руками. — Внутрь мы сыплем зелье, а поверх зелья загоняем круглую каменную чушку, с два кулака размером. Забиваем плотно и подносим огонь.

Я помолчал, давая им представить.

— А теперь слушайте, что будет.

В избе стояла тишина. Даже детвора у двери замерла.

— Грохнет так, — сказал я, — что Глебовы гридни штаны себе уделают к херам. Чушка эта каменная вылетит быстрее стрелы и снаряда из катапульты, и со страшным свистом полетит прямо на лодьи Глеба или заставы.

Рыжий сглотнул. Ворон сидел неподвижно.

— И вот эта чушка бьёт в княжью лодью. — Я сжал кулак. — Прямо в борт. Бах! И разносит его к лешей матери в щепу, будто гнилую корзину.

Бугай аж засипел, вытаращив глаза.

— Затем оно влетает внутрь, где сидят гребцы да гридь и летит дальше. Сквозь щиты, потому что щиты для неё что береста. Сквозь людей — сквозь одного, другого, третьего, хоть в железе они, хоть в чём. Это ядро пройдёт весь ряд, оставив просеку в мясе да костях, вышибет второй борт с другой стороны — и уйдёт в реку.

Кто-то в углу тихо охнул. Радко истово крестился, беззвучно шевеля губами.

— И ни один доспех её не сдержит, — закончил я. — Ни кольчуга, ни бронь, ни щит. И стена на заставе не сдержит — проломим частокол, как плетень. А стоять при этом мы будем далеко. Ни один лучник нас не достанет. И будем лупить в них вот из этого. Выстрел за выстрелом. — Я оглядел побледневшие лица. — Мы будем ломать их лодьи, покуда Глеб не взвоет да не запросит пощады. И не подойдём к ним ближе, чем на выстрел.

В избе не дышали.

Они сидели бледные, притихшие, и в глазах у битых, бывалых мужиков стоял страх. Раньше-то они не поняли как пушка работает, а теперь проняло и от понимания сделалось ещё страшнее. Они увидели то, что я им нарисовал: расколотые лодьи, просеку в живых людях, реку, полную тонущих. Оружие, против которого нет никакой защиты.

— С эдакой штукой, — проговорил наконец Лыко не своим голосом, — Глебу конец. Хоть тыщу людей на заставы посади.

— Конец, — согласился я.

Молчание тянулось, а потом Ворон поднял на меня глаза — и в них, за страхом, показалось недоверие.

— Кормчий, — сказал он медленно. — А ты-то откуда ведаешь, что оно эдак бьёт? Ты ж сам говоришь — не бывало такого. Никто не видал. Так почём ты знаешь, что чушка эта борт проломит да людей прошьёт? Может, пшикнет, да и всё?

Хороший вопрос. Умный. Я его ждал.

Мужики повернулись ко мне — им тоже стало любопытно. Оно ведь и вправду: откуда мне знать про оружие, какого на свете нет?

Я выдержал паузу. Оглядел их и недобро усмехнулся.

— Видал я такое, Ворон, — сказал я тихо. — Своими глазами видал.

— Где⁈ — вырвалось у Рыжего. — Где ж такое-то?

— В прошлой жизни.

Тишина сделалась гробовой. Мужики глядели на меня с опаской, потому что все знали, чей я человек. Кому служу и чьё имя поминаю, когда прижмёт.

Наймит Чернобога, что пришёл неведомо откуда, что знает то, чего знать не должен, что говорит порой такое, отчего волосы шевелятся. И вот он сказал — «в прошлой жизни». А кто их разберёт, наймитов-то Чернобоговых, где они прежде живали и что там видали.

Для меня же это просто отличная легенда. Можно говорить правду в виде шутки и никто не прикопается.

— Шутник, едрить твою налево, — буркнул Волк. — Запугаешь так парней — с тобой потом за стол не сядут, Кормчий.

— Если вы невинных шуток пугаетесь, как реку под себя брать удумали? — с ехидцей спросил я.

Мужики захмыкали, заулыбались.

— Ну, будет, — сказал я. — Наглядеться на дьявола ещё успеете. Нынче о другом голова болеть должна.

Я придвинул бересту.

— Всё это железо, зелье, камень — само с неба не свалится. Надо составить роспись. Что нам для такого дела надо и с кого мы это стрясём. — Я приготовил уголёк. — А стрясём мы это, братцы, с Братчины. До последнего гвоздя.

Мужики придвинулись. О дьявольщине покуда забыли — роспись дело понятное, тут всякий разумел.

— Первое — люди, — начал я, царапая по бересте. — Проку с трёх десятков мало. Нам войско надо. Вот пусть Братчина его и соберёт. Выделит нам просторный двор в городе, а по торгу пустит бирючей — кричать от боярского имени: кто хочет к делу пристать, кому терять нечего, — всех принимаем. Беглых, нищих, битых, отчаянных. Стекутся — а мы отберём, кто сгодится.

— А не забоятся бояре эдакий сброд собирать? — усомнился Лыко. — Всю рвань городскую в одно место.

— Наоборот обрадуются. — Я усмехнулся. — Мы им улицы от голытьбы подметём. Они спасибо скажут да ещё приплатят.

Лыко хмыкнул, признавая мою правоту.

— Второе — нам надо полосовое железо. — Я вёл дальше. — На стволы. Много возьмём, с запасом, — какое в брак пойдёт, какое треснет, всякое бывает при новом деле. Пусть отсыплют вдоволь.

— Так мы ж уже брали железо, — вставил Рыжий. — Для Хлынова.

— Своё побережём. — Я качнул головой. — А оружейное пущай бояре оплатят. Мы в общую войну ввязываемся, шкурами рискуем. Пусть оплачивают, а наше дело — руки да голова.

Мужики одобрительно поддержали. Расчёт им был по душе — воевать чужим железом всякому любо.

— Третье — зелье. — Я помолчал, прикидывая. — А вот тут, братцы, хитрость сделаем. Зелье само мы сварим. Тут чужие руки не нужны, да и незачем городу знать, что мы варим. Но припас на него нужен позарез и это селитра да сера. Серы возьмём где придётся, её всякий зелейщик держит. А вот селитра…

Я повернулся к Волку.

— Селитру впиши особо. Чтоб Братчина закупила её нам у Грека.

Волк поднял бровь.

— Хочешь ему деньжат подкинуть?

— Чистая селитра сейчас в Устье только у него, — сказал я и ухмыльнулся. — Ни у кого больше такой нет. Подкинем своему человеку работенки и денег, а если чистой не хватит, возьмём у него грязной. Дома очистим.

Волк глядел на меня, и по лицу его расползалась ухмылка.

— Ах ты ж, — тихо проговорил он. — По его цене, стало быть.

— По его. Он мужик честный, лишнего не запросит. — Я и бровью не повёл. — Со своих много не запросит.

Волк крякнул от удовольствия. Оценил ход.

Схема выходила ладная, чего уж там. Бояре, спасая свой город, отвалят прорву серебра за селитру. Селитру купят у Грека — потому что больше её взять негде. Грек, которого я сам же и выучил её чистить, озолотится на этой продаже и отстегнет мне процент. А я получу зелье за боярский счёт, и никто даже не смекнёт, что Грек мой человек. Все при барыше. Все довольны.

Люблю, когда одно серебро кормит троих, а расплачивается четвёртый.

— Четвёртое, — сказал я, снова берясь за уголёк. — Харчи. И это самое главное. Нас в лесу станет жить сотни — с бабами, с детворой, с новым набором. Всю ораву кормить нужно. Особенно если мы будем воинов обучать. Воинам сильно времени не будет работать. Только между тренировок. Значит нужно зерно, мясо солёное, соль, репа, что там ещё. Пусть бояре грузят щедро, а то войско на пустое брюхо не воюет, разбежится.

— На это они особо крякнут, — заметил Ворон. — Прокормить эдакую тьму — не шутка.

— Крякнут, — согласился я. — Да проглотят. Иначе им Глеб всю торговлю удавит, а это подороже выйдет.

Я оглядел роспись. Люди, железо, селитра, харчи. Всё, что нужно, чтоб из горстки лесных мужиков да городского отребья сколотить войско, а из железа с зельем — дьявола, что переломит хребет князю.

— Ну вот, — сказал я, сворачивая бересту. — С этим и пойдём к боярам.

Волк взял бересту, поднёс к оконцу, повёл пальцем по строкам, шевеля губами. Дочитал и присвистнул.

— Кормчий. — Он поглядел на меня, качая головой. — Ты хоть прикинул, во что это встанет? Прорва железа. Селитра по Грекову аппетиту. А харчей — на сотни ртов, до самой травы. — Он потряс берестой. — Это ж не роспись, а выкуп за целое княжество. Они на нас с этим счётом накинутся да и сожрут. Скажут — обнаглел лесной вконец.

— Не сожрут, — сказал я.

— Отчего это?

— Оттого, что считать умеют. — Я поднялся с лавки, потянулся, размял спину. — Ты гляди, Волк, с другого конца. Кажется тебе — прорва. А ты прикинь, что у них сейчас на другой чаше весов. У них торговля на реке встала. Каждый день, что Глеб сидит на воде, купцы недовозят товар, лавки пустеют, пошлины в казну не идут. Они каждый божий день теряют больше, чем во всей моей росписи написано. — Я забрал у него бересту. — Я им избавление продаю, а за избавление, когда нож у горла, платят не торгуясь. Ещё и в ноги кланяются. Причем заметь, я не прошу ничего сверх меры.

Волк подумал. Хмыкнул.

— А ведь верно, — сказал он. — Утопающий за соломину любые деньги отдаст.

— За соломину — да. Я же им не соломину протягиваю, а бревно.

Я сунул наши записи за пазуху.

— Пошли, — сказал я. — Пока светло.

— Куда на ночь глядя? Утром же сговорились.

— А чего тянуть. Дело горит — и у них, и у нас. — Я накинул кафтан. — Пойдём сегодня. Пусть не выспятся и думают, что и мы не спим. Оно так сговорчивее.

Волк усмехнулся, поднялся, повёл плечами.

Мы вышли из избы во двор. Смеркалось. Ватага провожала нас глазами, детвора притихла, а Радко из своего угла тихо перекрестил нас в спину — не то на удачу, не то от греха подальше.

— Слышь, Кормчий, — сказал Волк, когда мы шли к калитке. — А ну как заупрямятся? Ну как скажут — дорого, не потянем?

— Их проблемы. Мы выход найдем, а они пусть дохнут тут с Лобаном в городе и Глебом на реке, — сказал я. — Поторгуемся, поломаются для виду, а потом дадут всё.

— Уверен?

— Уверен. — Я толкнул калитку. — Чужими руками воевать сподручнее, Волк.

Мы вышли за ворота, в синие сумерки, и двинулись через притихающий город — к боярскому терему. Продавать вольному городу избавление от Глеба.