Мы — злая рвань, мы — волчья сыть, мы родились на самом дне.

Но нынче мы выходим мстить по чёрной вспененной волне.

Путята свернул к своим, на дружинный двор, а мы с Волком пошли к Третьяку через торг.

Волк долго молчал. Шагал рядом, глядел себе под ноги, и по тому, как хмурились его брови, я уже чуял, что сейчас начнётся. Не терпел он недоговорённого — если что засело, вытащит и выложит.

Начал он у мясных рядов.

— Ты нынче князю войну посулил, Кормчий. При всём Совете, в глаза посулил. — Он остановился, пропуская телегу. Торговый люд обтекал нас, как вода обтекает топляк. — Я тебя не первый месяц знаю. Зря ты языком не мелешь, стало быть, всерьёз надумал.

— Всерьёз, — согласился я. — А что, думаешь зря?

— Вот про это и хочу растолковать. — Волк дождался, пока телега проползёт, и двинулся дальше. — Мы Изяславу флот спалили, было дело. Дело вышло лихое, а по правде — простое, если в расчёт подготовку не брать. Подобрались, подожгли, ушли. Мы спящих жгли, Кормчий. Спящих всякий сожжёт, было бы чем.

— А война, стало быть, иное.

— А война она не один день идёт и на ней тебя ждут. — Волк сказал это без всякого страха. — У Глеба лодьи на воде, гридь при полном железе, заставы по всему рубежу да сотни людей, которым за это платят. Такое горшками не возьмёшь, тут настоящая, выученная дружина надобна, чтоб строй держала.

— Надобна, — не стал я спорить. — Твоя правда.

— Так у нас её нету. — Он развёл руками, будто показывая пустоту промеж ладоней. — Три десятка и половина из них — гребцы. Оттого и не пойму я тебя. Не боязно мне, ты не думай. Мне непонятно, чем ты воевать надумал.

— А тем и надумал, что нам на эту войну много чего выделят.

Волк покосился на меня и хмыкнул.

— Серебром отсыплют? Мёртвому оно без надобности, а живого им в строй не поставишь.

— Не серебром, а правом. — Я поглядел на него. — Правом открыто и с боярского дозволения войско набирать — чтоб городская стража носа не совала, чтоб никто слова поперёк не вякнул. А кормить это войско будут они же. Соображаешь, что нам в руки идёт?

Волк не ответил сразу. Прошёл несколько шагов, обдумывая.

— Мы по лесам сидели, — продолжил я. — Каждую кольчугу зубами выгрызали, за каждый нож кровью платили, а тут вольный богатый город сам, добром, оплатит нам дружину, которой у нас нет.

— Оно, конечно, складно, — протянул Волк с сомнением. — Да только покуда мы этих людей соберём, покуда обучим и справу им выправим… Может, обождать бы? Пущай бояре сперва сами поворочаются, а мы поглядим со стороны, что выйдет.

Я остановился посреди улицы и склонил голову набок.

— Осторожничаешь, Волк. Ты чего это? Атаманом заговорил.

Волк крякнул так, будто ему под дых сунули.

Он отвернулся, пожевал губами, поглядел куда-то поверх крыш. Шагов пятьдесят мы прошли молча, и я его не торопил — знал, что доходит.

— Тьфу на тебя, — буркнул он наконец. — Умеешь ты, зараза, за живое взять. Хуже бабы, ей-богу.

— Умею. За то и держат.

— Ладно, твоя правда, чего уж. — Волк дёрнул плечом, будто скидывая с себя лишнее. — Не всякому князю такое выпадает — чтоб ему чужой город дружину оплатил да ещё и поблагодарил. — Он помолчал. — Только людей всё одно нет, хоть тресни. Из чего собирать-то?

— Наберём. Город большой.

— Где ты их наберёшь? — Волк фыркнул. — Тут тебе не тракт, куда всякий беглый сам прибьётся. Тут город чужой, тут всякий при деле да при хозяине.

— А ты кругом погляди, — сказал я. — Не на лотки гляди, а по краям.

Он поглядел.

Сытый, пёстрый, крикливый торг гудел и жил своей жизнью, а по краям его, у стен да у выгребных ям, шла иная жизнь. Безногий мужик тянул руку из грязи, а его обходили стороной, как обходят кучу навоза. Пропойца спал под забором, свернувшись, как пёс. Парня с голодными глазами гнали от лотка взашей, и он огрызался сквозь зубы, а всё же уходил, потому что бит был не раз.

— Вот они, — сказал я. — Их тут сотни, Волк. Битые, беглые, пропащие — всё, что этот город из себя выплюнул да за ворота выкинул. Жрать нечего, податься некуда, а сдохнуть завтра не жалко, потому что и жить-то незачем.

— Из голытьбы дружину не слепишь, — усомнился Волк, но уже не так твёрдо. — Их же учить надо, а они и стоять-то ровно не умеют.

— Ты слепишь. — Я поглядел ему в глаза. — Дай им жратву, крышу над башкой да дело по руке. Они за тебя глотки рвать станут, и не за честь, не за землю. За то, что их впервые в жизни за людей сочли, а не за сор под ногами.

Волк промолчал, примеряя сказанное на себя. Ломать мужиков да лепить из них бойцов он умел лучше всех, кого я знал, и мысль эта ему пришлась по душе. А нам ведь нужны не только бойцы, но и обслуга на баллисты, и руки рабочие в Хлынов, и гребцы.

— А клич кинет Братчина, — добавил я. — Им же прямая выгода: мы у них с улиц всю рвань выметем, они ещё и в ноги нам поклонятся.

— Собирать-то кто станет? — Волк усмехнулся. — Ты, что ль, сам на торгу в барабан бить пойдёшь? Налетай, мол, отребье, Кормчий кашей кормит?

— Даже если и так, то что? Но есть у меня задумка, как это дело красиво обставить.

— Ну? Какая?

— Дай додумать сперва. — Недодуманное вслух не выносят, а мысль ещё только ворочалась. — Скажу, как уляжется.

Волк покосился, но допытываться не стал. Знал, что раз сказал — скажу.

Во двор к Третьяку мы вошли к полудню.

Двор жил своей обычной жизнью. Брага гремел котлом, отгоняя черпаком тех, кто лез до срока, а детвора носилась промеж всего этого, путаясь у мужиков под ногами. У поленницы на корточках сидел хмурый и сосредоточенный Карасик, и разглядывал рассохшуюся бадью. Бадья текла. Рядом переминался один из новеньких, глядя на Карасика с почтением.

— Течёт же, — сказал новенький. — Может, ну её?

— Сам вижу, что течёт, — огрызнулся Карасик, не оборачиваясь. — Молчи под руку, без тебя тошно.

Завидев нас, орава кинулась было навстречу — да так и встала в трёх шагах, будто на стену налетела.

Вперёд вытолкнули Гриньку.

Белобрысый вышел, стянул шапку и принялся мять её в кулаке, глядя себе под ноги. Рядом с ним встал чёрный вихрастый — не иначе для подмоги, чтоб не так страшно было. Остальные сгрудились позади и не дышали.

— Кормчий, — начал Гринька и запнулся на первом же слове.

— Ну? Чего мнёшься, говори.

— Тут это… мы слыхали. У калитки. — Он покосился на своих. — Вы с дядькой Волком шли, говорили промеж собой. Про войско, что набирать станете. Что в Хлынов уводить будете.

Вот тебе и глаза мои. Уши, вишь ты, при них тоже имеются.

— Слыхали, — согласился я. — И что с того?

Гринька набрал воздуху, как перед прыжком в омут.

— А нас возьмёшь? С собой? — Он выпалил это и тут же зачастил, будто боялся, что перебью и откажу: — Мы работать станем, ты не думай! Воду носить, дрова колоть, глядеть за кем велишь — мы всё умеем! Мы едим мало, вот те крест, мы совсем помехой не будем…

Он осёкся и замер, глядя на меня снизу вверх.

Уличный пацан просить не умеет. Он берёт, что плохо лежит, а просить боится — просил уже, и не раз, и получал за это по зубам.

А этот вот попросил.

— Возьму, — сказал я.

Гринька заморгал, потому что сразу не поверил. Я-то их и собирался с собой забрать. Приютили уже, значит всё. Наши теперь.

— Правда, что ль? Не шутишь?

— Всех возьму. Всю вашу шайку да ещё тех, кто прибьётся, — я оглядел притихшую ораву. — Нечего вам тут по помойкам шарить да чужие огрызки доедать. В Хлынове дом будет, каша будет. Дело найдётся всякому, кто не лодырь. — Я кивнул на остальных. — И сёстрам вашим тоже место найдётся. Никого тут не оставлю.

Вот тут и началось.

Орава взвыла в дюжину глоток, заорала, запрыгала, кто-то повис у меня на рукаве, кто-то заревел в голос, размазывая слёзы по лицу. Чёрноволосый молча уткнулся мне лбом в бок и вцепился в кафтан обеими руками, будто его отнимать собрались.

Брага у котла тёр глаз кулаком и делал вид, что это его дымом ест. Бугай сопел, отвернувшись к поленнице, и с преувеличенным вниманием разглядывал полено.

Волк подошёл, встал рядом, оглядел визжащую мелюзгу.

— Их кормить надо, — сказал он вполголоса. — Всю зиму кормить, до самой травы.

— Надо, — согласился я. — Вот бояре и накормят.

Волк весело хмыкнул и пошёл к своим, а я стоял посреди двора, прикидывая расклад.

Не войско я выторгую у Братчины, а куда больше.

Хлынов-то ведь пустой стоит. Двести человек — вот и вся наша деревня. Да только деревня или город — это не стены и не тын. Это люди, которые делают общее дело и рожают новых людей. Без притока людей мы очень долго расти будем.

Устье хочет заплатить за то, чтоб мы убрали Глеба с реки.

А выйдет так, что Устье оплатит нам наш город.

* * *

Совет собрали тут же, не откладывая.

Набились в комнату всей нашей ватагой. Кто на лавки сел, кто на пол или подоконники.

Радко сидел в дальнем углу, на перевёрнутой корзине, и делал вид, что его тут нет. Уши, впрочем, торчали в нашу сторону.

У самой двери копошилась детвора. Гнать не стали, а они и притихли, только глазами из своего угла блестели. Карасик приволок туда свою рассохшуюся бадью и ковырялся в ней, громко сопя.

Я положил перед собой уголёк и кусок бересты.

— Первое. Уговор с Братчиной мы нынче закрыли. — Я оглядел избу. — Значит была их очередь платить, и они уплатили. Грамота торговая — вот она, у меня за пазухой. и железо мы теперь скупаем вольно, сколько унесём, без спросу и без пошлины.

Изба загудела.

— Вольно? — Рыжий подался вперёд. — Это как — сколько хочу, столько и беру?

— Сколько увезёшь.

— Ох ты ж, — крякнул Клещ. — Я думал, мы тут за так шеи ломаем.

— За так только дурни ломают, — обронил Лыко. — Ты, Кормчий, стало быть, всё, за чем шёл, и выторговал. Чего ж мы тогда сидим? Грузиться надо да домой.

— Рано грузится. У нас теперь новое дело есть. Прибыльное дело, — сказал я. — Сверх уговора я им посулил реку вычистить от Глеба.

Тишина упала на миг, а потом все заговорили разом.

— Чего⁈

— Кому посулил⁈

— Ты в уме ли, Кормчий? У него ж…

— Тихо! — рявкнул Волк, и стало тихо. Он-то уже знал, мы по дороге всё обговорили.

— Посулил, — повторил я. — И завтра поутру пойду к ним со счётом. Скажу, что мне для такого дела понадобится. Для этой войны они нам всё что попросим дадут, деваться им некуда. Они перепуганы до икоты. — Я побарабанил угольком по столу. — Только чтоб знать, чего просить, надо сперва знать, как воевать.

Лыко фыркнул.

— Ты сперва растолкуй, на кой-нам это вообще сдалось. Реку чистить. Пущай бы бояре сами со своим князем разбирались.

— Растолкую. — Я поднял бересту. — Нам Устье нужно, чтобы возить сюда награбленное и торговать. Покупать здесь все для Хлынова и обратно тащить. Груза столько, что только рекой возить.

— Рекой, — подтвердил Ворон. — Через леса обозом тыщу пудов не потащишь, там дорог нету.

— А на реке сидит Глеб. Мне сказали, что теперь он уже не мыто берёт, а гребёт подчистую. — Я оглядел их. — А это значит, что все что мы потащим осядет у Глеба в амбарах. Вольная скупка железа это славно. Только на заставе ты всё и отдашь.

Изба примолкла.

— Оттого и выходит, — сказал я, — что вся эта наша выгода и грамота — пустое дело. Пока река перекрыта, хоть весь город нам отдай — подохнем в лесу, глядя на воду. Реку чистить надо нам самим и чем скорее, тем лучше.

— Зимовать с нами будет сотни ртов, — прогудел от печи Бугай. — Бабы, детвора. Их кормить.

— Вот-вот.

Лыко откинулся, скрестил руки.

— Ладно, понял я. Тогда сказывай, чем чистить будем. Нас три десятка. Если собрать всех — пять десятков наберем. У Глеба на одной заставе полсотни сидит, а тех застав по рубежу — не сочтёшь. Мы к первой подойдём, они нас крючьями за борта — и отвоевались.

— Сечи не будет, — сказал я. — Не с руки нам в лоб сшибаться.

— Это как?

— А так. Борт в борт мы не пойдём. — Я подался вперёд. — Раз повезёт, другой повезёт, а на третий нас положат. Каждый мужик, что ляжет, — дыра, а заткнуть нечем. Драться будем так, чтоб они до нас не дотянулись.

— Издали, что ли? — Бес подал голос из-под оконца. — А чего не зельем? Мы ж Изяславу флот пожгли — и ничего, славно вышло.

Народ одобрительно загудел. Мужикам эта мысль нравилась.

Я качнул головой.

— Тем и вышло, что спящих жгли. Подобрались тихо, горшки кинули, ушли. А ты попробуй эдакий горшок в бою на воде докинуть. Далеко ли метнёшь, когда в тебя уже из луков целят?

— Так, а поближе подойти? — не сдавался Бес.

— Поближе — это и есть сеча. Об том и речь. — Я поглядел на него. — Значит, так. — Я взял уголёк и провёл на бересте черту. Реку. Поставил сбоку крест — заставу. — Будем бить тем, что руками сделать можно. Есть у нас учан.

— Корыто, — брезгливо сказал Ворон. — Ходок из него никакой.

— А мне ходок и не нужен. — Я поглядел на него. — Он же плоскодонный, широкий. Как сидит порожний?

— По колено, не глубже. Он же под груз строен, для мелководья. — Ворон пожал плечами. — На воде стоит крепко, это да. Хоть пляши.

— Вот и славно. — Я нарисовал поверх черты прямоугольник. — Ставим ему на палубу стрелометы. Такие, чтоб болт в локоть кидали да борт лодьи прошибали.

Лыко приподнял бровь. Ворон перестал чесать бороду.

— Подходим к заставе, — говорил я, выкладывая свой замысел — Становимся поодаль, шагов за триста и бьём по ним.

— За триста нас лучники достанут, — вставил один из бойцов.

— Навесом достанут, — согласился я. — Но на излёте. Поставим по бортам щиты — пусть сыплют. А мы под щитами будем работать. Кладём болт за болтом в лодьи. Лодья наберёт да и сядет на дно у своих же мостков. Потом кидаем горшки с огнём — застава-то деревянная, вспыхнет как лучина.

Я потер щёку.

— И поделать они ничего не могут. Хочешь до нас достать — садись в лодку да греби эти триста шагов под обстрелом. Кто догребёт — того самострелами встретим, а потом топорами. Только не догребёт никто. — Я усмехнулся. — Не сеча, а работа.

Замысел был неплох. Я уже давно катал его в голове и знал, что нам нужна плавучая крепость, до которой не дотянуться. У Глеба на такое и ответа нет — он мыслит по-старому, крюк за борт да топором по темени.

Тишина всё тянулась.

Ворон медленно скрёб бороду, глядя в стол. Рыжий поёрзал. Лыко смотрел на меня со странным выражением — так глядят на барина, что велел зимой сеять.

Волк молчал.

— Ну? — Я оглядел избу. — Чего примолкли-то?

Мужики переглянулись. Ворон крякнул и покосился на Лыко: говори, мол, тебе сподручнее.

Лыко вздохнул, сцепил пальцы.

— Кормчий, ты не серчай. — Он говорил осторожно, но твёрдо. — Задумка складная. Только возня с ними выйдет, и больше ничего.

— Какая ещё возня? Чем тебе стреломет не мил?

— А ты вспомни, чем он бьёт, — сказал Лыко. — Там здоровенные жгуты. Не чета нашим самострелам ручным.

— Ну жгуты. — Я пожал плечами. — Жила она и есть жила. У нас на самострелах тетива жильная, и ничего — бьют исправно, хоть в дождь, хоть в туман.

И вот тут они все на меня и поглядели.

Лыко потёр переносицу и поглядел на меня так, будто ему предстояло растолковать взрослому мужику, отчего вода мокрая.

— Кормчий, ты самострел наш видал? Свой же, ручной.

— Своими руками собирал. К чему клонишь?

— К тому, что дуга у него железная. — Лыко развёл ладони. — В дуге вся сила и сидит. Тетива только тянет, она сама по себе пустая. Отсыреет, вытянется на палец — подтянул да и стреляй дальше. Дуге нашей сырость нипочём, ей хоть в реке лежать.

Я молчал.

— А у стреломёта дуги нету вовсе, — сказал Лыко. — Там плечи, чо не гнутся, и жгуты. Два пучка кручёных жил, в руку толщиной каждый. Вот они и есть дуга. Вся сила в них, в том, как они скручены. Разницу ловишь?

Уже ловил, и понимал, что просчитался я знатно.

— Дай-ка я. — Ворон отставил чашку. — Ты, Кормчий, вспомни, что на воде с канатом делается. Вот идёшь ты по туману неделю. Снасть не сохнет вовсе, даже под навесом. Она пухнет, тяжелеет, вытягивается. Ты её подобрал, обтянул — а к утру она снова провисла. И так каждое утро, пока солнце не встанет. Да и под солнцем сушится долго.

— Жила ещё хуже пеньки, — вставил Лыко. — Она ж живая была. Она воду пьёт. Раздобреет, разомлеет — и всё, нет твоей силы. Была да вышла.

— За два дня туману твои жгуты обвиснут, — договорил Ворон. — И станет твой стреломёт кидать болт шагов на десять. Прямо себе под нос, в воду. А ты в это время посреди реки стоять будешь, весь такой грозный, за триста шагов от заставы.

Бугай у печи закряхтел — не то смеялся, не то сочувствовал. Уели меня мужики. Даже сказать нечего. Не подумал я об этом, если честно, потому что стрелометы не изучал никогда.

— Подтянуть можно, — сказал я. Больше по упрямству, чем всерьёз.

— Можно, — согласился Лыко. — Мокрый жгут перетянуть — самое милое дело. Я один раз видал, как перетягивали. Он и лопнул. Ворот сорвало, мужику, что крутил, руку отняло по локоть, а второму темя развалило рычагом. — Он помолчал. — Померли оба к вечеру. И это всё было при мастере, что со стреломётами полжизни возился. А у нас такого мастера нету.

Я сидел и глядел на них, прикидывая как дальше быть. Весь мой план прахом пошёл. Мозг подкинул идею катапульты, и сразу отбросил. Куда ставить эту дуру?

— Ладно, — сказал я. — Про жгуты понял. Ещё что?

— Ещё болты, — сказал Лыко.

— А что с ними? Делать сложно?

— Конечно. Ты их стоимость считать не пробовал. — Он подался вперёд. — Болт для такой машины — это тебе не стрела с гусиным пером. Древко дубовое, ровное, без единого сучка. Его мастер тесать будет день. И жало к нему — кованое, гранёное, чтоб борт прошибало. Тоже день кузнецу, коли он не халтурит. — Лыко поднял палец. — Каждый твой болт — как добрый нож. Как нож, Кормчий, я не шучу. И вот этими ножами ты собрался лупить по бревенчатому забору да по стражникам в стёганке?

Из угла, с перевёрнутой корзины, раздалось деликатное покашливание. Радко что-то сказать хотел.

— Кормилец, — сказал он тихо, будто не смея начать, — а можно я? Я в вашем воинском деле не разумею ничегошеньки, я человек мирный. А только про жилы…

— Ну?

— А ты знаешь, почём нынче жила воловья? — Радко подобрался, и глаза у него загорелись торгашеским огнём, как всегда, когда речь заходила о цене. — Хорошая, сушёная, кручёная? Не та дрянь, что кожемяки со двора метут, а настоящая?

— Не знаю.

— Вай, а я знаю! — Он всплеснул руками. — Её ж сушить надо год! Год, кормилец! Её ж отбирают по жилке, её же гниль не бери, её же на всякого вола две горсти путных! А тебе на один твой стреломёт сколько надо? Пуд? Два? — Радко закатил глаза. — Ты весь скот от Устья до Торжка перережешь, а всё одно не наберёшь. Да ещё и переплатишь втрое, потому как кожемяки, они ж не дурни, они ж сразу учуют, что тебе позарез надо. Я б на их месте вчетверо запросил. Вшестеро!

— Спасибо, Радко, — сказал я и усмехнулся. — Утешил.

— Так я ж по-хорошему! — Он прижал руки к груди. — Я ж тебе серебро берегу!

Изба заржала и я вместе с ними.

— К лешему вас, умников, — махнул я рукой на ржущего Лыко. — Стало быть, стрелемётов не будет.

Никто не ответил. Да и что тут ответишь.

Мужики задумались. Разнести чужую задумку — дело нехитрое, а вот сидеть после этого и не знать, что взамен, — тошно.

— Ночью всё же подкрасться можно, — сказал Рыжий без всякой надежды. — Как к Изяславу. Тихо подошли, пожгли, ушли.

— Раз можно, — отозвался Ворон. — Ну два. А после нас на всякой заставе ждать станут, костры по берегу жечь да цепи через протоку тянуть. Глеб дурак, что ли? Он один раз обожжётся и научится.

Помолчали ещё.

— Значит, борт в борт, — прогудел Бугай от печи. — По-старому. Крючья, топоры. Как деды воевали.

Никто ему не ответил.

Я знал, чем оно кончится. Первая застава — возьмём. Вторая — возьмём, потеряв троих. На третьей ляжет Клещ или Рыжий, на четвёртой — Бугай. К зиме от ватаги останется горсть, а Глеб только новых людей на заставы посадит. Мы будем разменивать бойцов один к одному — и проиграем, потому что у него мена в кошельке, а у меня в сердце.

Я глядел на свою бересту. На кривой прямоугольник поверх кривой черты.

В углу у двери сопел Карасик. Он всё воевал со своей бадьёй — упрямый чертёнок. Тыкал в неё пальцем, тряс, приваливал набок. Бадья всё текла. Черноволосый, сидел рядом на корточках.

— Клёпку менять надо, — сказал Карасик со знанием дела, тыкая пальцем в одну из дощечек, из которых и была собрана бадья. — Рассохлась.

— А где новую возьмёшь?

— В том и беда.

— Обруч осади, — не открывая глаз, буркнул от печи Бугай. — Дурья башка. Колотушкой.

Карасик замер. Поглядел на бадью, затем пошарил в углу, нашёл колотушку, примерился.

Стук. Стук. Стук.

Он бил по железному обручу, гоня его к днищу, где бадья шире. Обруч шёл туго, упирался, а всё же полз. Дерево заскрипело, застонало — клёпки сдвигались, тискались одна к другой, теснее, теснее.

Карасик плеснул в бадью воды из ковша. Подождал.

Ни капли.

— Гляди! — Он аж подскочил. — Гляди, встала!

Новенький недоверчиво пощупал днище.

— И всё, что ли? Так просто?

— А ты как думал, — важно сказал Карасик, сияя. Голос у него сделался вдруг взрослый, солидный. — Обруч набил — и всё. Её теперь изнутри хоть разопри — ни капли не выдавит.

Я поднял голову и уставился на бадью.

Бадья как бадья. Клёпки, донце, два обруча. Теперь вокруг нёё прыгает Карасик с детишками, потому что починил и она не течёт.

А ведь текла. Ничего в ней не поменялось просто пацан подбил колотушкой железную полосу, и всё.

Само по себе дерево тут ничего не держит, но пока обруч сидит, клёпкам деваться некуда — стиснуты одна к другой.

В голове ворохнулась мысль, за которую я тут же уцепился. Ведь стреломёт было бы неплохо пушкой заменить.

Порох у меня есть. Сделать его не проблема. Да только трубы нет, в которую этот порох зарядить можно.

Лить трубу? Для литья нужен чугун, для чугуна — печи, каких на Руси не будет ещё лет двести. Да и не литейщик я. Я литьё только издали знаю.

Я снова поглядел на бадью.

А что если трубу собрать? Бадью ведь никто не долбит из цельного бревна и никто её не строгает. Её просто собирают.

А если вместо дощечек положить железные полосы? Вроде были же такие пушки ранние.

Уложить эти полосы вокруг круглой болванки, край к краю. Вот тебе и труба, только рассыплется она. Но ведь их можно обручем собрать, как на бадье, и зафиксировать.

Делать обручи чуть теснее самой трубы, самую малость. Каждый раскалить в горне докрасна, чтоб раздался, и на горячую насадить сверху, поверх полос. Потом плеснуть водой.

Железо остынет и сожмётся. Всякое железо сжимается, остывая, тут и природа работает за меня. Обручи стянут полосы с такой силой, что о швах и думать нечего, потому что швов не будет вовсе.

Внутри у меня сделалось горячо и очень тихо.

— Кормчий, ты чего? — донеслось откуда-то издалека.

Я поднял голову.

— А что, если я предложу вам другое оружие?

Лыко поглядел настороженно, Ворон приподнял бровь.

— Какое ещё оружие? — буркнул Волк.

Я отодвинул бересту и помолчал, собирая мысль, чтоб не расплескать.

— У нас есть огненное зелье, коим мы Изяславу флот пожгли.

— Так ты ж сам сказал — далеко не докинешь, — вставил Бес.

— А мы его кидать не станем. — Я оглядел избу. — Возьмём железную трубу. Насыплем в неё зелья, а сверху забьём каменный шар и подожжём.

Народ вытаращился.

— Огню деваться некуда, кругом железо. Одна ему дорога — вон из трубы. И он выплюнет этот камень так, что тот пробьёт что хочешь.

Радко в углу торопливо крестился и полез с корзины на пол.

Ворон приоткрыл рот, да так и сидел. Лыко медленно откинулся к стене, не сводя с меня глаз, словно я посреди беседы вдруг залаял. Бугай перестал сопеть у печи.

Волк сглотнул.

— Ты… — Он откашлялся, и голос у него сел. — Ты в своём уме, Кормчий? Какая труба? Что ты несёшь?

Я ухмыльнулся.