Из смрадных ям, из липкой тьмы, из-под плетей и батогов

Встаёт неслышно Чёрна гридь на сытых княжеских волков.

(Боевая ушкуйничья)

В палаты Братчины мы вошли втроём — я, Путята да Волк за плечом.

Четверо бояр сидели за столом, и по их лицам было видно, что утро выдалось поганое. Остроносый, желчный Гордята стоял, опершись кулаками о столешницу, и лицо у него было цвета переспелой брусники. Румяный боярин обмахивался краем рукава, отдуваясь. Сонный, что во главе, сидел неподвижно, полуприкрыв тяжёлые веки, — но я уже знал цену этой дремоте. Под ней прятался ум острее, чем у всех остальных вместе взятых.

Гордята нас с ходу, злобно и встретил.

— Явился! — Он ткнул в мою сторону костлявым пальцем. — Нашёл времечко встречаться, наймит! У нас тут земля горит, а он разгуливает! Знаешь ли ты, что нынче ночью в Устье приключилось⁈

— Знаю, — сказал я спокойно.

— Ни хрена ты не знаешь! — Гордята распалялся. — Тати ошалелые! Средь ночи на двор Гордея Лобана налетели! Стражу чуть не перебили, псов потравили, полгорода дымом заволокли — люди с постелей повскакивали, думали, преисподняя разверзлась! Разбой, какого Устье отродясь не видывало! — Он перевёл дух. — А ты где шлялся, сыскарь⁈

Я выждал, пока он выдохнется. Потом с улыбкой припечатал, так, что в палате стало слышно каждое слово:

— Это не тати. Это мы. С воеводой.

Гордята осёкся на полуслове, будто ему кляп в рот сунули. Румяный перестал обмахиваться. Даже сонный приоткрыл глаза и внимательно глянул на меня из-под век остро.

— Что ты сказал? — выдавил Гордята.

— Что слышал. — Я обвёл их взглядом. — Это мы нынче ночью наведались к Лобану. Мы, с воеводой. Никакие не тати.

Палата онемела на миг — а потом взорвалась.

— Ты⁈ — Гордята привстал, тыча пальцем то в меня, то в Путяту. — Вы⁈ Да вы в своём ли уме⁈ — Он развернулся к воеводе, побагровев ещё гуще. — Путята! Ты-то, старый пёс, куда глядел⁈ Ты — воевода Братчины, а не разбойник с большой дороги! Ты как дозволил этому… этому учинить эдакое⁈

Путята стоял у стены, невозмутимый, как валун.

— Дозволил? — прогудел он. — Я не дозволял. Я подсоблял.

Румяный боярин тихо застонал, схватившись за голову.

— Господи Иисусе, — пролепетал он. — Воевода — в разбое. Приплыли.

— Да как же это⁈ — не унимался Гордята. — Люди говорят, там резня была! Стражу лобановскую в куски! Псов потравили! Полгорода дымом заволокло!

— Врут люди, — сказал я. — Наполовину. Дыму мы напустили, псов усыпили — это да. А стражу никто в куски не рубил. Бегали они и орали, надышавшись. Двое, правда, полезли не вовремя — тех успокоили. Остальные живёхоньки. Молва, боярин, всегда вдесятеро раздует. Особливо если Лобану надо, чтоб раздули.

Гордята хватал ртом воздух, не находя слов. А я, выждав самую малость, добавил:

— Да, и казну его мы заодно вынесли. Всю до последнего слитка.

Вот тут и сонный боярин открыл глаза.

В палате настала тишина. Гордята медленно осел обратно на лавку. Румяный перестал стонать и уставился на меня, приоткрыв рот.

Волк за моим плечом чуть шевельнулся, скрестил руки. Он не сказал ни слова, но бояре покосились на него с опаской — от такой молчаливой громады веяло чем-то, отчего хотелось говорить потише.

Я поднял руку, пресекая новый гвалт.

— Слушайте до конца, — сказал я. — А там судите. Не с проста мы к Лобану полезли.

Я сел на лавку, не спрашивая дозволения. Путята встал у стены. Волк — у двери, отрезая выход, хотя, может, это мне только так виделось.

— Наняли вы меня зачем? — начал я. — Сыскать того, кто купцов баламутит, кто смуту на вече мутит. Так вот — сыскал. Только копнул глубже, чем вы думали. — Я оглядел их. — Мутил не купчишка какой. Мутил Гордей Лобан.

Румяный охнул. Гордята нахмурился.

— Лобан, — повторил я. — Первый богатей после посадника. Тот, кому полгорода должно. Он и качал смуту — через должников своих, через купцов, что у него в кабале. Вот только не для себя он старался. — Я подался вперёд. — Серебро, которое мы вынесли, не его было. Ему его передали по реке ночью.

— Какое ещё серебро? — прохрипел Гордята.

— Чужое. Которое ему на смуту дали. — Я не спешил, давал им осознать каждое слово. — А вскрылось всё по случайности. Двое ваших купцов, Местята-суконщик да солеторговец Олфер, шли как-то ночью по реке со своим товаром, мимо мыта — чего уж там, дело житейское. И надо ж было им углядеть, как Лобан на глухом берегу серебро с лодки принимает целыми сундуками. Узнали его, наши голубчики и вместо того чтоб забыть да помалкивать, полезли к нему за долей.

Румяный тихо охнул.

— Лобан долю и отсыпал, — усмехнулся я. — Своей монетой. Прислал к ним убийц, что рядились под мою Черную гридь, а на деле были его чистильщиками. Пришли купцов удавить и обставить дело так, будто те сами в петлю полезли. Мы с воеводой поспели, когда одного уже вешали. Отбили обоих, а чистильщиков положили.

Я обвёл бояр взглядом.

— Вот от тех мертвецов ниточка и потянулась к Лобану и привела нас на его двор, к его сундукам. — Я откинулся. — Такая, бояре, выходит история. Гордей Лобан готовил вам мятеж на чужое серебро, а мы этой ночью то серебро у него и отняли.

Братчина замолчала.

Румяный обмяк, вытирая лоб рукавом. Гордята сидел, стиснув челюсти, а сонный боярин во главе стола не шелохнулся — только глядел на меня из-под век и не было в этом взгляде ни страха, ни растерянности.

Он, похоже, уже смекнул, куда всё это ведёт.

Первым опомнился Гордята. И, опомнившись, вскинулся снова — желчь в нём была неистребима.

— Погоди-ка, наймит. — Он прищурился. — Складно поёшь. Да только одно мне невдомёк. Коли ты про Лобана всё вызнал — про серебро, про смуту, про всё, — отчего ж ты к нам не пришёл? К Совету? Мы тебя нанимали, нам и докладывать! А ты что удумал — сам, тайком, на чужой двор с топором⁈ Кто тебе дозволил⁈ — Он обвёл рукой палату. — Ты хоть разумеешь, наглец, что натворил? Ограбил первого человека в городе, не спросясь Братчины! Да за такое…

— А за такое, — перебил я тихо, — поблагодарить меня бы не мешало.

Гордята поперхнулся.

— Что⁈

— Поблагодарить, говорю. — Я не повысил голоса. — Но отвечу на твой вопрос, боярин. Отчего не пришёл. — Я оглядел их, одного за другим. — Оттого, что не знал, кому из вас можно спину подставить.

В палате похолодало.

— Что ты сказал? — прошелестел румяный.

— Что слышал. — Я говорил глядя им в глаза. — Лобан полгорода скупил и держал за горло кого хотел. Я не ведал, кто в этой палате чист, а кто у Лобана в кулаке сидит. Приди я к вам с этим делом — а ну как за столом сидит его должник? Шепнул бы Лобану к вечеру, и поутру выловили б меня из реки. — Я развёл руками. — Вот и не пришёл. Сделали с Путятой всё сами. Тихо. Чтоб не спугнуть.

Тут они все разом и загалдели, обиделись.

— Да как ты смеешь!

— Нас, Совет, подозревать⁈

— Мы Устье поколения держим, а этот…

— Да за навет такой…

Я дал им прокричаться, а потом, не вставая, полез за пазуху и выложил на стол бумаги.

Но не все — те, что берёг особо. Развернул, расправил ладонью и подвинул на середину, к боярам, под свет из оконца.

Гвалт оборвался, будто ножом отрезало.

Гордята глянул на верхний лист — и лицо его окаменело. Кровь схлынула, оставив землистую серость. Он узнал своё имя и печать.

Румяный вытянул шею, разглядел вторую грамоту — и осел, будто из него вынули хребет. Тоже свою расписку увидел на сумму, от которой темнело в глазах.

В палате повисла такая тишина, что слышно было, как жужжит муха под потолком.

Я не торопился. Дал им наглядеться и осознать что эти грамоты — вот они, у меня в руках, а потом сделал то, чего они не ждали.

Я подвинул расписки к ним.

— Забирайте, — сказал я.

Гордята уставился на меня, не веря.

— Что?..

— Забирайте свои долги. — Я откинулся на лавке. — Я вам не Лобан. За кокошник вас держать не стану. Мы теперь, бояре, одно дело делаем — стало быть, и грамоты эти нам в партнёрстве ни к чему. Берите. Дарю.

Никто не шевельнулся. Они смотрели на меня, как на юродивого, — человек взял в руки власть над ними и тут же отдаёт её обратно, за просто так.

— Только уговоримся сразу. — Я поднял палец. — Дарю не в убыток себе. Должок за вами останется — за то, что снял с вас Лобанову удавку. Что за должок и чего попрошу — пока и сам не знаю. Но попрошу. И попрошу по-хорошему, по-людски, не как Лобан. Сочтёмся честь по чести. Согласны ли?

Бояре молчали, переваривая. А сонный, во главе стола, смотрел на меня из-под век — и в уголках губ его, кажется, показалась усмешка.

Он-то понял, что я делаю. Понял, что за «должком» этим кроется кое-что поважнее прощённых грамот.

Он же первым и заговорил.

— Погодите-ка, — он вдруг нахмурился, разлепив тяжёлые веки. — С грамотами после разберёмся. Сейчас о другом голова болеть должна. — Он поднял на меня выцветшие, но цепкие глаза. — Ты сказал, наймит, — серебро Лобану привезли и он его принимал ночью. Сколько сундуков увёл?

— Три, — подтвердил я.

Сонный помолчал, пожевал губами и обвёл взглядом остальных бояр.

— А теперь считайте, братья. Три полных сундука серебра. — Он говорил медленно. — Есть ли в Устье хоть один человек, у кого столько свободного серебра сыщется? Чтоб на смуту раздавать, не считая?

Бояре переглянулись. Гордята нахмурился, зашевелил губами, прикидывая.

— Нет, — выдавил он наконец. — Таких денег… нет. Даже у Лобана столько разом не набралось бы. Он богат, да только серебро его в деле всё. А чтоб три сундука живой монеты, наготове…

— Вот и я о том, — кивнул сонный. — Нет у нас в городе таких денег. Ни у кого. — Он выдержал паузу. — Стало быть, серебро не наше и точно пришло извне.

В палате стало тихо.

— Извне, — повторил румяный упавшим голосом. — Это… это чьё же?

— А сам помысли. — Сонный глянул на него. — У кого водятся сундуки серебра, чтоб швырять их на чужую смуту? У купца? Нет. У боярина? Нет. — Он понизил голос. — Такие деньги, братья, есть только у князя, которому не жаль казны, лишь бы своего добиться.

Страшное слово повисло в воздухе.

— Князь, — прошептал Гордята, и вся желчь сошла с его лица, сменившись бледностью. — Кто-то из князей… решил нас сожрать. Проплатил Лобану смуту, чтоб мы изнутри треснули, а после…

— А после — прибрать вольный город к рукам, — закончил сонный. — Голыми руками, без войны. Сами бы передрались и ослабли, а он бы пришёл на готовое. — Он покачал головой. — Вот оно что затевалось. Прав ты был, наймит. — Он уставился на меня немигающим взглядом. — Словно по твоей указке и работали…

— По-моему если бы было, вы бы уже в земле лежали, — усмехнулся я с холодком.

— Похоже на то, наймит. Похоже на то…

Бояре сидели пришибленные. Одно дело — купеческая свара да смутьян-одиночка. Другое — понять, что за тобой охотится князь.

И тут Гордяту прорвало — в другую сторону.

— Так чего сидим⁈ — Он вскочил, стукнул кулаком по столу. — Лобан-то вот он, в городе! Взять его! В пыточную, на дыбу — он всё и выложит! И кто платил, и кто за ним стоит! Вырвем правду клещами!

Бояре загудели одобрительно — мысль пришлась им по сердцу, в ней была простота и сила.

— Не трогайте Лобана, — сказал я.

Гордята осёкся, и зло глянул на меня.

— Это ещё почему⁈

— Потому что дурь это. — Я говорил спокойно. — Возьмёте его на дыбу — что выйдет? Либо он, старый волк, отопрётся, отмолчится, всё на себя возьмёт да и сдохнет под пыткой, ничего не сказав. Либо оговорит невинного, лишь бы муку прекратить. А хозяин его, тот, кто за ним стоит, — учует неладное, затаится, и концы в воду.

— А как иначе⁈ — рявкнул Гордята.

— А иначе нужно тихо всё делать. — Я подался вперёд. — Лобан нынче без казны. Мы у него всё выгребли. Он в панике, боярин. Деньги чужие уплыли. Если бы у тебя три сундука чужого серебра украли ты бы что делал? — рожа Гордяты вытянулась.

— Верно говорит, наймит, — сонный впервые усмехнулся. — Он побежит к хозяину за помощью. Или весточку пошлёт, потому что не сможет не побежать, деваться ему некуда.

— А как побежит, — продолжил я, — тут-то Путята и проследит куда ниточка потянется, к кому. Вот тогда и узнаем кто за всем этим стоит.

— Так и поступим, — сказал сонный тихо. — Теперь верю, наймит, в твой посул. Умнее ты чем кажешься.

Гордята посопел, но сел. Крыть было нечем.

Сонный боярин откинулся, побарабанил пальцами по столу. Задумался о чём-то своём, глядя в стену.

— Князь, стало быть, — проговорил он, будто про себя. — Извне серебро, изнутри Лобан… — Он вдруг поднял на меня глаза. — А скажи-ка, наймит. Вы ведь с купцом своим сюда по реке пришли. С Касимом. Как прошли-то? С заставами как?

— Нормально прошли, — ответил я. — На заставах дали на лапу, где положено. Мыто уплатили, поклонились кому надо — и пропустили. Обычное дело.

— Обычное. — Сонный покивал, и в голосе его была странная горечь. — Вот то-то и оно, что было обычное. Когда вы шли.

Он переглянулся с остальными боярами. Румяный тяжело вздохнул. Гордята помрачнел.

— А нынче, наймит, — продолжил сонный, — уже не то. Совсем не то стало. Пока ты тут с Лобаном воевал, на реке беда приключилась. Глеб озверел.

— Глеб? — Я насторожился.

— Он, окаянный. — Сонный поморщился, будто зуб заныл. — Мыт взвинтил до небес. Втрое, вчетверо против прежнего. А у кого серебра на такую плату нет — у того товар отбирает. Лодьи заворачивает, купцов взашей гонит. — Он развёл руками. — Купцы к нам приходят — а на них лица нет. Иные без товара, ограбленные. Иные и вовсе не доходят — поворачивают, не солоно хлебавши. Торговля встаёт, лесной. Река перекрыта. Задыхаемся мы.

В моей голове щелкнуло.

— Раньше, вишь, откупиться можно было, — вставил румяный горько. — Дал на лапу — прошёл. А нынче ему уж и лапы мало. Нынче он всё грести начал. Как с цепи сорвался.

— То-то и странно, — пробормотал Гордята. — Отчего вдруг? То мыто драл в меру — жадно, да в меру. А тут вдруг удила закусил.

Сонный медленно повернул голову к нему. Потом ко мне. И в выцветших глазах его блеснуло понимание.

— А оттого, братья, — проговорил он тихо, — что одно к одному. Глеб на реке лютует. Лобану серебро на смуту идёт. — Он выдержал паузу. — А что, коли это не два разных дела? Что, коли это одна рука?

Бояре замерли.

— Глеб душит нас снаружи, — продолжил сонный, разворачивая мысль. — Перекрыл реку, торговлю удавил, силы из города тянет. А Лобан изнутри должен был добить смутой. Снаружи стиснуть, изнутри взорвать. — Он обвёл палату взглядом. — И тогда вольный город падёт сам, а на готовое придёт хозяин.

Молчание в палате стало гробовым.

— Господи, — прошептал румяный. — Так это Глеб… Глеб и есть тот князь? Что нас извести задумал?

— Может, Глеб, — обронил сонный. — Может, кто за Глебом. Может, они заодно. — Он покачал головой. — Того покуда не знаем, но знаем одно: против Устья идёт тихая война. И река — первый её рубеж.

Я сидел молча, слушая, как бояре сами, своим умом, складывают то, что мне уже было ясно. Глеб. Река. Лобан. Одна петля, накинутая на город с двух концов.

А ещё я думал о другом.

Грамоту-то они мне дали. Вот она, за пазухой, — своя бумага, ради которой я, считай, и влез во всё это. А толку с неё, если теперь даже с взятками не пройдёш? Пойду я с этой грамотой мимо его застав — а он на неё плюнет. Он князь, он на реке хозяин, ему устьинская печать не указ. Обдерёт как липку, а потом и контрабанду нашу найдёт. Выходит, грамота есть — а ходить с ней всё одно нельзя. Пустая бумага, пока Глеб на реке сидит.

Выходило, что Глеб — не только их беда, но и моя теперь.

Я решил не тянуть. Поднял голову, оглядел бояр.

— А вы-то чего хотите? — спросил прямо. — Терпеть и дальше, покуда Глеб реку насмерть не удавит? Или прижать его?

Бояре переглянулись.

— Прижать-то ладно, — осторожно проговорил Гордята. — Да как? Он князь. Пойдёшь на него с оружием — это война. А войну затеешь — слетятся другие князья. Причём не заступиться за нас слетятся, а нас же и растерзать. Вольный город — лакомый кус. Тронь Глеба открыто — дашь повод всей своре навалиться. — Он развёл руками. — Оттого и терпим. Себе дороже.

— Своей силой Глеба не тронуть, — подтвердил румяный. — Рать есть, да поднять её на князя — самим себе яму рыть.

Сонный молчал, но смотрел на меня оценивающе. Хитрец уже что-то измыслил.

— Городу нельзя, — обронил он наконец, не сводя с меня глаз. — Оно так. А вот ежели б нашёлся кто сторонний. Лихой человек с лихими людьми. Такой, за кем город не стоит, кого с Устьем не свяжешь. — Он подался вперёд. — Ежели б такой пощипал Глебу заставы и поубавил ему прыти — Устье бы в долгу не осталось. Отблагодарило бы щедро.

Он глядел только на меня и все в палате поняли, к кому он клонит.

Человек, что нынче ночью вскрыл неприступный двор. Увёл прорву серебра из-под самого носа стражи. И люди при нём — ох, не простые охранники.

Я выдержал их взгляды. Помолчал. Потом усмехнулся.

— Пощипать, стало быть. — Я наклонился вперёд и упёрся локтями в стол. — Можем и пощипать. Есть у нас с братьями такая возможность. Заставу тряхнуть, обоз перехватить, страху нагнать — отчего нет.

Бояре оживились, подались вперёд.

— Только вот скажите мне, бояре. — я широко осклабился и рыкнул. — Вам как надобно? Чтоб я Глебу заставы пощипал для острастки, как комар укусил? Или чтоб не смел он больше на реке хозяйничать?

Они молчали, не понимая, куда я клоню.

— Пощипать — это шкода, — сказал я. — Нынче тряхну, завтра он новую заставу поставит, и всё сызнова. Мышиная возня. А вот пожечь его заставы дотла, потопить мытные лодьи, побить людей так, чтоб он к вашему рубежу и подойти боялся, — это иной разговор — это уже война на реке. И её мы тоже провернуть можем.

В палате стало очень тихо.

Бояре глядели на меня, и на лицах их страх мешался с надеждой. А сонный смотрел с чем-то похожим на уважение. Он первым понял, что я не мелочусь. Что задумал не обозы резать, а сломать князю хребет.

— Вот тут-то, бояре, — я кивнул на то место стола, где давеча лежали расписки, — я с вас должок и возьму. За всё разом. За снятую удавку — и за реку, что расчищу.

— И чего попросишь? — тихо спросил сонный.

— А этого покуда не скажу. — Я поднялся с лавки. — Дело большое. С наскока нельзя. Надо обмыслить, посчитать, прикинуть, что мне для такого понадобится. — Я оправил кафтан. — Дайте срок до завтра. Приду — и оглашу всё разом: и что мне надобно, и как станем Глеба ломать.

Бояре сидели, оглушённые. Ещё поутру оплакивали ограбленного Лобана, а теперь им сватали войну с князем.

Сонный поднялся первым. Оглядел меня внимательным взглядом, будто заново примеряясь.

— Ступай, наймит. Считай, мысли. Ждём завтра. — Он помолчал. — А ведь недооценили мы тебя.

— Многие так, — сказал я. — Это не беда.

Мы двинулись к выходу. У самой двери я обернулся.

— И вот ещё, бояре. Лобана не троньте. Помните уговор.

Мы вышли на яркий полдень, оставив за спиной оторопелый Совет, который ещё не понял, кого сейчас спустил с цепи.

А впереди у меня был день, чтоб сесть и по-хозяйски расписать, что вытрясти из этого богатого города за войну.

Глеб перекрыл мне реку. Что ж. Значит, реку я у него отниму.