Спал я недолго. Едва развиднелось, поднялся, пододвинул стол к свету, и разложил на нём то, что всю ночь жгло мне грудь.

При дневном свете их оказалось много — целый ворох свитков, листов, сложенных вдвое и вчетверо, перевязанных бечёвкой. Я развязывал их один за другим, разглаживал ладонью, читал. И чем дальше читал, тем яснее понимал, какой улов мне достался.

Серебро здесь и рядом не валялось. Я получил в руки власть.

Долговые расписки. Кабальные записи. Заёмные грамоты. Четверть города, приколоченного к пергаменту чужой рукой. Кто сколько взял, под какой рост, к какому сроку. Кто заложил двор или лавку. Куча народу дышало через Лобана, и всё это дыхание лежало теперь передо мной, на грубых досках.

Мужики просыпались, подтягивались к столу — заспанные, помятые после ночи. Заглядывали через плечо и замолкали.

— Это чего? — сипло спросил Клещ, тараща глаза на ворох. — Это всё… грамоты?

— Грамоты. — Я не поднял головы. — Долги. Весь Лобанов улов, за годы собранный.

Радко протолкался к столу, глянул — и присвистнул. А потом, вчитавшись в первый попавшийся лист, охнул и мелко перекрестился.

— Матерь божья, — прошептал он. — Кормилец, ты хоть разумеешь, что это? Это ж… — Он ткнул трясущимся пальцем в строку. — Гляди, вот, Онцифир-бочар. Двор заложил, лавку заложил, и всё одно в долгу как в шелку. А вот, гляди, гляди — Твердята-кожемяка! Я ж у него намедни ремни торговал, а он, оказывается, уж три года Лобану кланяется! — Радко захлебывался. — Да тут же полторга! Полгорода тут!

— Полгорода, — согласился я.

Я разбирал ворох на три стопки. Слева — мелочь. Бочары, кожемяки, мелкие лавочники — те, кто взял по нужде да не сумел отдать из-за конских процентов. Таких было большинство, и мне до них дела не было. Посередине клал покрупнее. А справа росла стопка, от которой у меня самого холодело под ложечкой.

Та была крупная рыба.

— Вот, — сказал я, вытянув один лист. — Гляньте, кто у нас тут. Онтип, что над мытней сидит. Главный мытарь города. — Я усмехнулся. — Должен Лобану столько, что вовек не расплатится. То-то у нас серебро мимо весов плавало без помех. Мытарь-то куплен с потрохами.

Бес присвистнул.

— А вот ещё. — Я взял следующий. — Домаш, старшина суконного ряда. Первый человек среди купцов-суконщиков. Тоже в долгу по уши. Вот и думай теперь, отчего это купцы на вече так дружно глотки дерут. Их старшина Лобану должен — Лобан ему шепнул, старшина своих поднял. Вот тебе и вся смута, за ниточку.

Мужики слушали, и до них доходило. Одно дело — знать, что Лобан силён. Другое — видеть на пергаменте, как именно он держит город.

Но главное я приберёг напоследок.

Я вытянул из вороха два особых листа. Белёная бумага — такие расписки пишут не на бочара. Развернул. Пробежал глазами суммы и сам присвистнул.

— А вот это, братцы, — проговорил я, — самое сладкое.

— Ну? — Клещ вытянул шею. — Кто?

— Гордята. — Я поднял первый лист. — Боярин. Из Старшей братчины. Из тех самых, что меня нанимали да «мальком» дразнили. — Я хмыкнул, вспомнив желчного, остроносого старика с его воблой. — А сам-то, вобла солёная, у Лобана в кабале сидит по маковку. Долг такой, что за него полгорода купить можно.

Радко тихо охнул.

— И второй. — Я поднял вторую грамоту. — Тоже боярин. Тоже из Совета. Румяный, что на пирах веселей всех да щедрей всех. Оно и понятно теперь, отчего щедрый — на чужое-то серебро легко пировать. И этот у Лобана на крючке.

Я положил обе расписки поверх правой стопки. Помолчал, глядя на них.

Вот оно. То, за чем я лез в дом и рисковал шкурой. Два клочка пергамента, на которых держалась половина власти в Устье.

Двое старейших бояр Братчины сами сидели в долгу у Гордея Лобана. Вот он, крючок. Вот чем Лобан держал Совет. Задолжавший боярин на вече проголосует как велено.

Лобан не рвался взять Братчину силой. Он её просто скупил. Правильно, что я сказал Путяте не ходить к ним. С таким долгом нас бы там же и прикопали, если бы мы сказали, что серебро хотим взять.

— Понимаете теперь? — сказал я тихо, обводя взглядом своих. — Кто на самом деле правил этим городом. Не Совет. Не посадник. А тот, у кого вот эти бумажки.

Мужики молчали. Даже Радко присмирел, глядя на два листа, будто на живых гадюк.

— А теперь эти бумажки, — я собрал стопку, выровнял, — у нас.

Досмотреть добычу нам не дали.

В ворота грохнули кулаками и древками.

— Отворяй! — рявкнули снаружи. — Стража городская! Отворяй, ну!

Двор подобрался. Мужики переглянулись, руки сами потянулись к топорам. Я одним движением смёл бумаги со стола, скрутил в комок, сунул за пазуху.

— Тихо, — бросил вполголоса. — Готовьтесь к бою, но без моего слова не начинаем. Ясно?

Стучали всё яростнее и я даже знаю по чьему приказу припёрлись.

Лобан увидел пустую нишу за изразцом, недосчитался казны — и поднял на ноги всех своих. Стражу, что у него на прикорме, послал трясти дворы по городу. Каждый угол, каждую нору, где мог схорониться тать. Вот и до нашего двора очередь дошла.

Я кивнул Гнусу, который уже успел переодеться. Карасик ему помогал чалму повязывать, а другие пацаны пихать тряпки под пузо.

Гнус понял без слов. Он у нас ходил заезжим купцом Касимом, гостем с южных земель. Личина чистая и терять её было нельзя. Гнус приосанился, напустил на лицо важность — и вразвалку, по-хозяйски двинулся к воротам, будто не тать в бегах, а почтенный купчина, которого посмели потревожить.

— Отворяй, — шепнул я Волку.

Волк откинул засов.

Ворота распахнулись, и во двор попёрли с полдюжины стражи — при копьях, злые, взбудораженные. Впереди шёл кряжистый мужик. Видать, старший.

— Так, — гаркнул он, обводя двор цепким взглядом. — Кто хозяин? Чей двор?

Гнус выступил вперёд — и понёс.

— Ва-ай! — возопил он, всплеснув руками, и с языка его посыпалась гортанная тарабарщина, певучая, ни на что не похожая. — Вай-вай, шайтан-урус, зачем ломишь, зачем кричишь⁈ Касим тут гость, Касим тут купец, честный человек! — Он мешал непонятные слова с ломаной речью, коверкал, брызгал слюной, тряс перед стражником перстнями. — Касим спал, Касим торговый гость, у Касима грамота есть, печать есть! Ты кто такой, а⁈ Ты почто честный дом ногами топчешь⁈

Старший опешил на миг, но тут же насупился.

— Чего лопочет, нехристь? Толмача давай!

Бес выдвинулся из-за спины Гнуса.

— Дозволь, служивый, переведу. — Он поклонился с одной стороны стражнику, с другой Гнусу, будто и впрямь толмач при важном госте. — Почтенный Касим, гость торговый из земель полуденных, изволит гневаться. Говорит: за что бесчестье честному купцу? Он-де здесь по торговым делам, стоит у добрых людей, а вы, мол, врываетесь, будто к разбойникам. Обиду, говорит, затаит. А у него, служивый, связи, у него в иных городах слово весит. Не вышло бы вам конфуза.

— Плевать мне на его связи! — рявкнул старший, но в голосе уже сквозило сомнение. — У нас приказ! Ночью в городе разбой был, казну украли! Велено все дворы трясти! И этот трясти будем!

Гнус, выслушав «перевод» Беса, взвился пуще прежнего.

— Вай, позор! Бесчестье! — Он заголосил, забил себя в грудь, задёргался, изображая оскорблённое достоинство так, что любой скоморох позавидовал бы. — Касим жаловаться будет! Касим посаднику пойдёт! Касим всем скажет, как в Устье честных гостей забижают!

— Да заткни ты его! — Старший побагровел, шагнул вперёд, отпихнул Гнуса плечом. — С дороги, купчина! Эй, робята! Двор наизнанку! Амбар, клети, погреб — всё смотреть!

И вот тут стало горячо.

Стража двинулась было по двору — а мои не расступились. Клещ шагнул наперерез, поигрывая топором. Бугай отделился от поленницы, навис горой. Волк оказался вдруг за спиной у старшего. Воздух загустел, запахло кровью.

Стражники встали, ощетинились копьями. Старший потянул топор. С полдюжины их — да двадцать нас, и все при железе, и всем ясно, что сейчас будет.

Я не двинулся. Прольётся кровь — и всё пропало. Не Лобан страшен, а то, что мы порубим городскую стражу. Тогда мы уже не тати, мы — душегубы, поднявшие руку на власть. Но и пустить их шарить по двору нельзя.

— Стоять! — рявкнул я, шагнув вперёд. — Опустите железо, все! И вы, и мои! Разберёмся по-люд…

Договорить я не успел.

Из-за ворот рявкнул зычный голос, от которого стражники вздрогнули как один:

— Это что тут за сборище⁈ А ну расступись!

Ворота будто вышибло. Путята въехал во двор верхом и конь под ним всхрапнул, кося глазом на выставленные копья. За воеводой втянулись двое его гридней при полном железе.

Путята оглядел двор одним взглядом — ощетиненную стражу, моих с топорами, вопящего Касима — и лицо его налилось дурной кровью.

— Кто дозволил⁈ — рявкнул он, и голос его прокатился по двору. — Кто вам, псам, велел сюда лезть⁈

Старший стражник обернулся — и осёкся. Топор в его руке дрогнул, пополз вниз. Спесь слетела с его рожи в единый миг, сменившись растерянностью, а следом и страхом.

— В-воевода… — выдавил он. — Так это… приказ у нас. Двор трясти велено. Ночью разбой был, казну…

— Приказ? — Путята качнулся в седле, навис. — Чей приказ, пёс? Кто тебе, городской страже, дал право на ЭТОТ двор ногой ступать? — Он ткнул плетью в землю под копытами. — Двор под моей рукой. Под защитой Старшей братчины. Я тут хозяин, а не ты и не тот, кто тебя послал. Ты хоть знаешь, чьих людей ты нынче копьём тычешь?

Старший побледнел, залопотал:

— Так мы… мы не знали, воевода… нам сказали — все дворы…

— Все дворы! — передразнил Путята с презрением. — А голову дома забыл? Тебе Лобан велел — так и ступай к Лобану под крыло. А в дела Братчины лезть — руки коротки. — Он выпрямился в седле, обвёл стражу тяжёлым взглядом. — Считаю до трёх. Кто на счёт «три» ещё во дворе торчит — того самолично на съезжей плетьми угощу, чтоб службу знал. Раз.

Стражу как ветром сдуло.

Они пятились, потом развернулись, потом попросту побежали — толкаясь в воротах, роняя гонор, спеша убраться от воеводского гнева. Старший уходил последним, кланяясь на ходу, но Путята уже отвернулся, и старший канул за ворота следом за своими.

Двор опустел. Стало тихо.

Гнус, доигрывая своё, отряхнул кафтан и ворчливо буркнул что-то тарабарское — для виду, коли чужие уши ещё поблизости. Я качнул ему головой: заканчивай, мол. Гнус сплюнул и отправился в дом с видом оскорбленного достоинства.

Путята слез с коня, бросил повод гридню.

— Ждите за воротами. Мне с наймитом потолковать надо.

Гридни отъехали. Воевода сам пошёл к калитке, задвинул засов, обернулся. Спектакль кончился. Осталось дело.

— Ну. — Путята упёр кулаки в бока, поглядел на меня из-под нахмуренных бровей. — Мы свое дело сделали по уговору. Говорят, что всю ночь богатая часть города кашляла и дымом давилась. Стража с ног сбилась, Лобан рвёт и мечет, дворы наизнанку выворачивает. — Он прищурился. — Как прошло? Взял, что хотел?

— Взял, — сказал я. — Присядь, воевода. Разговор не на пороге вести.

Путята грузно опустился на бревно у стола. Я сел напротив. Мужики поняли без слов — отошли, дали нам с воеводой потолковать с глазу на глаз. Только Волк остался поодаль, привалившись к поленнице, да Бес возился в стороне.

— Серебро взял, — сказал я. — Всю казну в трёх сундуках.

Путята присвистнул.

— Три сундука… — Он покрутил головой. — Так вот отчего он на весь город зверем кинулся. Оно и понятно. — Воевода прищурился. — А куда дел? Три сундука серебра — это ж не иголка, не спрячешь враз.

— Спрятал. — Я усмехнулся. — Куда — не спрашивай, воевода. Меньше знаешь — крепче спишь. Лежит в надёжном месте, ждёт своего часу. Тебе довольно знать, что у Лобана его больше нет.

Путята хмыкнул, но допытываться не стал. Понял — не скажу.

— Ну добро. — Он огладил бороду. — Казну увёл, Лобана без штанов оставил. Он теперь к хозяину своему побежит, как ты и сулил. Дело сделано, наймит. — Воевода поднялся было. — Чего ж ты смурной такой? Радоваться надо.

— Сядь, — сказал я. — Не всё ещё.

Путята опустился обратно, глянул настороженно.

— Взял я не только серебро, — проговорил я медленно. — Серебро — это так, дуракам на зависть. Я взял кое-что подороже из его дома.

Путята нахмурился.

— Из дома? — Он подался вперёд. — Ты ж в амбар лез, за казной. Ты и в дом ходил?

— Ходил. Пока мужики сундуки таскали. — Я не стал скрываться. — Была у меня к Лобану ещё нужда, воевода. О ней я тебе прежде не сказал — не серчай. Сказал бы — ты бы отговаривать стал.

Путята засопел, но смолчал. Ждал.

Я полез за пазуху. Достал бумаги, развязал бечёвку и принялся выкладывать их перед воеводой — не все, лишь те, что берёг особо. Остальное пусть полежит при мне. Они не для его глаз. Про то, что куча народу теперь у меня в горсти, Путяте знать незачем.

Я положил перед ним первый лист.

— Читай.

Путята нагнулся, повёл пальцем по строкам, шевеля губами — грамоте он был учён кое-как, но дочитал. Поднял на меня глаза, ещё не понимая.

— Долговая. И что? Мало ли кто у кого в долгу.

— Гляди, кто должник.

Воевода снова уткнулся в лист. И на этот раз дошло. Лицо его застыло, кровь отхлынула, оставив серую бледность.

— Гордята, — выдохнул он. — Боярин. Из Совета.

— Из Совета, — подтвердил я. — Тот самый, что меня нанимал. Что судит да рядит, что город держит. А сам у Лобана в кабале по маковку. Гляди на сумму, воевода. Гляди, сколько задолжал.

Путята глядел на сумму, и желваки ходили под серой кожей.

Я положил рядом второй лист.

— И этот. Тоже боярин. Тоже из Старшей братчины. Румяный, весёлый и щедрый наверное, да? — Я усмехнулся невесело. — Оно и понятно теперь, на какие шиши он щедрый. И этот в петле у Лобана.

А следом — ещё.

— Онтип, что над мытней сидит. — Лист лёг на стол. — Домаш, старшина суконного ряда, первый среди купцов. Оттого и купцы на вече орут дружно — старшина им велит, а старшина Лобану должен. — Ещё лист. — Вот тебе вся смута, воевода. Вот тебе весь твой мятеж поимённо.

Путята сидел, глядя на бумаги, разложенные перед ним веером, и молчал. А потом заговорил — не своим голосом:

— Так это… — Он поднял на меня глаза, и в них был не страх даже, а что-то похуже. — Так это выходит, что Лобан… всё же весь Совет купил. Но совет-то ладно я это и так знал, но про то что половину Братчины… — Воевода стиснул кулак так, что хрустнули пальцы. — Эх, до последнего надеялся, что все это выдумки мои. Что не могла Братчина у него занимать, а вишь ты…

— Теперь понял, — сказал я тихо. — Кто на деле правил Устьем.

— Понял. — Путята поднял тяжёлый взгляд. — Тот, у кого вот эти бумажки. — Он помолчал, глядя на веер расписок. — А нынче эти бумажки — у тебя.

— У меня, — сказал я.

В глазах воеводы мелькнуло недоумение. Он глянул на меня иначе — будто впервые разглядел, с кем сидит за одним бревном.

И, кажется, только теперь Путята начал понимать, во что ввязался.

Он долго молчал, глядя на разложенные бумаги. Потом провёл ладонью по лицу.

— Ну и что теперь с этим делать? — проговорил он. — В реку такое не бросишь. И под замок не спрячешь — жечь руки будет. — Он поднял на меня глаза. — Ты, наймит, добыл то, за чем лез. Казну увёл, Лобана обескровил, бумаги эти взял. А дальше-то что? Сидеть на них да ждать, покуда Лобан нас всех передушит?

— Ждать не будем, — сказал я.

Я собрал расписки со стола. Сложил, выровнял, спрятал обратно за пазуху, к сердцу.

— Тайная война кончилась, воевода. — Я поднялся с бревна. — Мы своё отработали в тени. Довольно. Пора выходить на свет.

Путята встал следом, глядя на меня непонимающе.

— На какой свет? Что удумал?

— Пойдём к Братчине. — Я оправил рубаху. — Пора объяявить им, что мы серебро увели и думать что дальше делать.

— К Братчине⁈ — Воевода аж отшатнулся. — Да ты в уме? Тех самых бояр, что у Лобана в кармане, — да ты к ним сам в пасть⁈ Они ж тебя Лобану и сдадут, глазом не моргнув!

— Не сдадут. — Я усмехнулся. — Раньше — сдали бы. Раньше они Лобана боялись, потому что он их за горло держал, а нынче, воевода, эти долги — вот они. — Я хлопнул себя по груди, где лежали бумаги. — У меня. Стало быть, теперь разговор у нас совсем другой пойдёт.

Путята замер. До него доходило.

— Тот, у кого расписки, — проговорил он, — тот и хозяин должнику.

— Вот именно. — Я кивнул. — Гордята мне должен. Румяный мне должен. Мытарь, суконник — все они теперь мои. Захочу — прощу. Захочу — по миру пущу, как Лобан грозился. Только Лобан им враг, а я приду приду предложить хороший договор. Выбор у них простой — плясать дальше под Лобаном, который мятеж раскачивает, а потом сгинуть, когда он город захватит. Или встать за меня и жить, и долги свои назад получить. — Я поглядел воеводе в глаза. — Как думаешь, что они выберут?

Путята недобро усмехнулся. Впервые за всё утро.

— Живучие люди эти бояре, — проговорил он. — Всегда выбирают ту сторону, где выживают.

— Вот и я так думаю.

Мы стояли посреди двора, и утреннее солнце уже поднялось над тыном, разгоняя туман. Ночь кончилась. Кончилась и вся эта тайная возня по тёмным углам. Теперь пойдёт открытая игра.

— Умываемся, воевода, — сказал я. — Не пристало нам к боярам являться в копоти. — Я оглядел свой драный, перепачканный кафтан. — Пойдём чистые, спокойные. Как люди, которым нечего бояться.

* * *

Привет, ребята. Теперь главы пойдут через день. Автору надо выдохнуть.