Поднялся я затемно, пока двор ещё спал.

Ватага дрыхла вповалку — умаялись за ночь, наломались. Детвора спала тут же по комнатам на лавках. Сопели, посвистывали носами. Самый мелкий закинул ногу на Бугая, а тот, громадина, и не шелохнулся, боялся, видать, потревожить.

Я тихо оделся и вышел на улицу.

Город просыпался медленно, нехотя. Тянуло дымком из труб, где-то скрипел ворот колодца, брехала спросонья собака. Я прошёл к торгу, к пекарным рядам, где уже пахло горячим хлебом так, что живот подводило.

У пекаря взял мешок пряников. Целый мешок, тёплых, медовых, только из печи. Пекарь глянул удивлённо — эка прорва на одного, — но смолчал, деньги не пахнут. Прихватил ещё хлеба да свежего мяса и других продуктов на завтрак.

Вернулся, когда двор уже зашевелился.

— Подъём, воинство! — гаркнул я с порога. — Кто спит — тот без завтрака!

Детвору будто ветром сдуло с лежанок. Уличный народ на еду чуткий — эти сквозь сон учуют, где кормят. Загалдели, завозились, протирая глаза. А я развязал мешок и высыпал на стол горку румяных, духовитых пряников.

Тишина настала мёртвая. Дюжина пар глаз уставилась на сладкое, явно не до конца веря в происходящее.

— Ну? — Я усмехнулся. — Обещал пряники? Обещал. Слово держу. Налетай.

И налетели.

Хрустели, чавкали, перемазались медом по уши. А Карасик, как старшой, следил, чтоб по справедливости, чтоб никого не обошли.

Я глядел на них и видел, как они на меня исподлобья, недоверчиво смотрят, а всё одно с чем-то новым в глазах. Для уличного пацана слово взрослого — пустой звук. Все обещают, но никто его не держит. А тут вдруг сдержали. Дал слово — и вот он, мешок пряников.

Малое дело, а дорогого стоит. За пряник, что честно обещан и честно дан, эти чертенята нам больше доверять будут. Не за пряник даже а за то, что с ними по-людски.

Верность серебром не купишь, а вот медовым пряником, что за дело обещан, — ещё как.

Когда пряники были съедены, а лица кое-как отёрты, я отставил кружку.

— Всё, наелись — теперь за дело. Карасик, старших ко мне.

Карасик мигом собрал вокруг меня тех, что побойчее да поглазастее. Расселись на полу кружком, притихли. Понимали: раз Кормчий зовёт, значит, дело важное.

— Слушайте внимательно. — Я присел перед ними на корточки. — Есть в городе богатый двор, за высоким тыном, с воротами и караульней. Хозяина зовут Гордей Лобан. Ваше дело — обложить этот двор со всех концов и следить, чтоб ни одна мышь мимо вас не прошмыгнула.

Пацаны переглянулись и закивали.

— Но глядите. — Я понизил голос. — Внутрь — ни ногой. К страже и воротам близко не подходить. Крутитесь поодаль, но глаза держите на дворе.

— А высматривать чего? — спросил чёрноволосый.

— Три вещи. — Я загнул палец. — Первое: когда сам Лобан со двора выезжает и когда возвращается. Второе: когда караул у ворот меняется — в какой час свежих ставят. Третье: когда псов кормят. Это важней всего — когда собак кормят. Запомнили?

— Запомнили, — вразнобой откликнулись пацаны.

— Кто что углядит — несёт Карасику. Карасик — мне. И невздумайте попадаться. Издали следите. Живой да неприметный мне дороже сотни храбрых. Заметят, погонят — брысь врассыпную, потом снова соберётесь. Ясно?

— Ясно, дядька Кормчий!

— Тогда по пряникам за пазуху — и марш. — Я усмехнулся. — Жду с вестями.

Пацаны рассовали недоеденное по карманам, вскочили и посыпались за дверь следом за Бесом — тот повёл их показывать Лобанов двор. Через миг во дворе стало тихо и пусто, будто и не было галдящей оравы.

Остался Радко.

Он сидел в углу, куда его определили на ночь, и глядел на меня опасливо — ждал, видать, что и его сегодня куда-нибудь запрут.

Я подошёл, сел напротив.

— А тебе будет особое поручение.

Радко втянул голову в плечи.

— Ой, кормилец. Опять поручение. Опять Радко куда-то лезть, опять рисковать головушкой…

— Не лезть. — Я качнул головой. — Слушать. Ты по торгу ходишь, со всеми языком чешешь, тебя всякая собака знает. Вот и походи. Послушай, о чём народ судачит. Про Лобана особо. Ну и новости нужно узнать городские. Кто о чем говорит, кто шепчется. Дело для тебя привычное и ремесло знакомое.

Радко приободрился.

— Слушать я могу, — согласился он. — Ухо у меня острое, что бы я там ни врал про глухоту. А только… — он замялся, — с пустыми руками по торгу шляться подозрительно. Купец без товара — что за купец? Сразу видать, не торговать пришёл, а вынюхивать. Спалюсь.

— Верно смекаешь. — Я полез за пазуху. — Поэтому держи.

Я достал мешочек с чёрным перцем. Развязал, отсыпал Радку добрую горсть зёрен и следом сунул горсть серебра.

— Вот тебе товар. Перец настоящий, а не хрен твой сушёный. Торгуй им на торгу, честь по чести. И серебро вот — на разживу, если чего прикупить надо для виду. Будешь при деле и с товаром — никто не заподозрит. Ходи, торгуй, слушай.

Радко уставился на перец. Потом на серебро.

И что-то с ним сделалось.

Он долго молчал. Вертел зёрна в пальцах, будто не верил, что они настоящие, а в плутовских глазах его, проступило вдруг что-то растерянное, почти беспомощное.

— Ты… — выговорил он тихо. — Ты мне перец даёшь. И серебро. Просто так. В руки.

— Не просто так. За дело.

— Кормилец. — Голос у Радко дрогнул. — Ты меня вчера из петли вынул, за шкирку тряс, топить грозился. А нынче — товар в руки суёшь. Дорогущий товар-то, заморский. Мне, которого всякий за версту обходит да за кошель хватается, как завидит. — Он сглотнул. — Меня ж отродясь никто… никто мне так не верил. Мне — и вдруг доверить.

— А чего не доверить. — Я пожал плечами. — Сбежишь с перцем? Город невелик, а Волк у нас памятливый. Да только не сбежишь ты. Я людей вижу, Радко. Ты плут, трус и пройдоха, а не вор. Мелочь стыришь — а на доверии не подведёшь. Дорого тебе оно, доверие. Редко перепадает.

Радко отвернулся, воровато утёр глаза рукавом — будто соринка попала. Крякнул. Бережно ссыпал перец обратно в мешочек, спрятал за пазуху, к самому сердцу.

— Не подведу, — сказал он, не глядя на меня. — Вот те крест, кормилец. Что хочешь про меня думай, а — не подведу. Всё вынюхаю, всё принесу. И перец продам с прибытком, вот увидишь. Я ж торговать умею, я ж не только хрен впаривать…

— Знаю, что умеешь. — Я поднялся, хлопнул его по плечу. — Ступай. К вечеру приходи, расскажешь, что нанюхал.

Радко встал, отряхнулся и пошёл к двери — а спину держал уже прямее. Будто ему не перец в горсть насыпали, а вернули что-то, чего он давно лишился и уж не чаял вернуть.

Странная штука доверие. Ножом человека к делу не привяжешь, серебром не купишь, доверил малое, показал, что за человека держишь, — и он твой. Не всегда так, конечно, бывает, но иногда случается.

Я это знал ещё капитаном. Кто хочет верной команды — тот сперва сам поверит. Хоть в кого. Хоть в отпетого прохвоста с сушёным хреном за пазухой.

* * *

К Греку мы пошли втроём — я, Волк и Бес.

Всю дорогу меня грызло одно пустое место в плане. Как убрать караул? Я всё вертел эту загвоздку так и эдак и не находил ответа. Псов — усыпим. Городскую стражу — уведём дракой. А караул? Как обойти караул?

И вот тут, вспоминая как мы мешали порох, я и подумал о дымовухе. Просто и изящно, но самое главное что все ингредиенты у нас есть. Точнее у Грека есть.

Дом алхимика встретил нас привычным духом, от которого с непривычки слезились глаза. По полкам теснились склянки, горшки, пузыри мутного стекла, а на огне что-то булькало в закопчённой посудине, пуская желтоватый пар.

Грек колдовал над этой посудиной, помешивая варево костяной лопаткой. Обернулся на скрип двери, глянул из-под кустистых бровей.

— А, лесной. — Он кивнул. — И свита при нём. Проходите, коли пришли. Только к склянкам не лапайте, дурни, тут иное тронешь — без руки останешься.

Я вошёл, прикрыл дверь. Задвинул засов.

Грек проследил за этим, отложил лопатку. Хитрые глаза его сузились.

— Ого. Засов. — Он вытер руки о замызганный передник. — Стало быть, разговор опять из тех, от которых у старого Грека сердце пошаливает. Ну, выкладывай. Что на сей раз стряслось, во что ты меня теперь окунаешь?

— Слушай, дед. — Я сел на колченогую табуретку. — Помнишь, я тебе про врага толковал? Про то, что за купеческой смутой кто-то большой стоит?

— Помню, как не помнить. — Грек поморщился. — Ну?

— Так вот. Ниточка привела. Есть теперь у врага имя.

Грек замер. Медленно опустился на скамью напротив.

— Имя, — повторил он тихо. — И чьё же?

— Гордей Лобан.

Костяная лопатка выпала у Грека из руки, стукнула об пол. Он и не заметил.

Старик сидел, уставившись на меня, и на его морщинистом лице отражалось всё разом — недоверие, ужас, а поверх — какое-то мрачное понимание, будто давняя догадка вдруг обрела плоть.

— Лобан, — выдохнул он. — Гордей Лобан. — Он потёр лицо сухими ладонями. — Ох, лесной. Ох, куда ж вас занесло.

— Знаешь его?

— Знаю ли я Лобана. — Грек невесело усмехнулся. — Да его всякая собака в Устье знает, кто пожить успел. Первый богатей после посадника. Хлебом город держит, серебром держит и долгами. — Он подался вперёд, понизил голос. — А знаешь, чего про него не говорят вслух? Что он паук. Сидит в паутине, и всяк, кто в ней увяз, — а увязли почитай все, — тот у него на крючке. Оттого его и боятся пуще огня. Я и то, грешным делом, к нему разок за серебром хаживал, в тощий год. Насилу расплатился, чуть лавки не лишился. — Грек передёрнул плечами. — С таким связаться — всё одно что медведю в берлогу за мёдом лезть.

— Уже связались, — сказал я.

— Вижу, что связались. — Грек глянул остро. — По роже твоей вижу, что не отступишься. — Он вздохнул, покачал головой. — Ну и во что ты меня втравить пришёл на этот раз, а? Не просто ж языком почесать про Лобана заглянул. Ты, лесной, зазря не ходишь. У тебя всегда в рукаве что-то припрятано.

Я усмехнулся.

— Припрятано, дед. Ещё как припрятано. — Я подался вперёд. — Есть у меня к тебе дело. По твоей части. Алхимической.

Грек прищурился. В глазах его, за опаской, за стариковской воркотнёй, зажёгся вдруг живой, острый огонёк любопытства. Не мог старый алхимик устоять, когда пахло его ремеслом.

— Ну-ну, — проговорил он. — Говори, чего удумал. Только уж, чур, без этих замашек — «а сделай мне, дед, чудо к утру».

— Без чудес, дед. — Я усмехнулся. — Всё по науке. Начнём с малого. Нужно мне сонное зелье. Такое, чтоб в мясо подмешать, а как псина сожрёт — свалилась бы дрыхнуть. Есть такое?

— Тьфу, нашёл заботу. — Грек махнул рукой, поднялся, зашаркал к полкам. — Это дело плёвое, любой знахарь сготовит. — Он порылся, снял горшочек, встряхнул. — Вот, дурман с маковой вытяжкой да белены толику. В мясо натолчёшь — любой кобель носом в землю ткнётся и до утра прохрапит. Только не переложи, а то и впрямь передохнут, а тебе, поди, живые нужны для чего-то.

— Животину просто жалко. — Я взял горшочек. — В самый раз.

— Ну вот и бери. — Грек вернулся, сел. — Это всё? Из-за такого пустяка засов задвигал?

— Не всё. — Я поглядел на него. — Это присказка была. Сказка впереди.

Грек прищурился, забарабанил пальцами по колену.

— Не тяни жилы, лесной. Выкладывай.

— Скажи, дед. — Я подался вперёд. — Селитра у тебя есть?

— Есть. — Грек нахмурился. — Ты ж сам брал.

— Сколько осталось?

— Да мешков пять наберётся. А тебе на что?

— Погоди. Сера?

— Сера есть, вдоволь. — Брови у деда поползли выше.

— Уголь толчёный? Берёзовый?

— И уголь есть. Ты чего это, лесной, меня, как торговку на базаре, обшариваешь? — Грек заёрзал. — Селитра, сера, уголь. Ты никак опять свою громовую пакость мешать удумал? Так на что тебе нынче, чтоб грохотало? Стены Лобановы валить?

— Не грохотать. — Я качнул головой. — Тут другое. Смола еловая есть? Живица?

— Есть смола. — Грек уже глядел на меня во все глаза.

— Мох сухой? Опилки? Сало, жир какой?

— Да есть, всё есть, чтоб тебя! — Грек хлопнул ладонью по колену. — Что ты заладил, как дьячок псалтырь! Селитра, сера, смола, мох, сало — это ж что за херобора? Это ж ни в одну рецептуру не лезет! Ты мне толком скажи, дурья башка, — что варить-то собрался⁈

Я выдержал паузу. Оглядел стол, полки, склянки. Прикинул в голове — что с чем, в каком ладу.

— Дым, дед, — сказал я. — Буду варить дым.

Грек моргнул.

— Дым?

— Дым. Только не костровой, что вверх уходит да развеивается. Мне нужен густой, чёрный и едкий. Такой, чтоб клубами валил, чтоб в горле драло и глаза слезой заливало. Чтоб человек в двух шагах ни зги не видел да кашлял, покуда наружу не выползет. — Я обвёл рукой его припасы. — Селитра, чтоб тлело без огня. Сера да уголь — чтоб чадило чёрным. Смола — чтоб дым был жирный и липучий. Мох да опилки — чтоб копоти поболе. Сало — чтоб гуще валило. Слепишь это в горшки, подпалишь фитиль, кинул — и стоит стена дыма. Ни пройти, ни продохнуть.

В комнате настала тишина.

Грек глядел на меня. Костлявые пальцы его замерли на колене, а по лицу медленно расползалось оторопь напополам с восторгом. Такое выражение, какого я у старого пройдохи ещё не видывал.

— Мать честная, — проговорил он наконец. — Дым, что слепит и душит. — Он потёр подбородок. — Я полвека с этим зельем вожусь. Селитру знаю, серу знаю, про смесь громовую слыхал. А чтоб эдак — не убить, а слепотой да удушьем врага из норы выкурить… — Грек покачал головой. — Не додумался. Веришь, лесной? За всю жизнь не додумался. А оно ж просто, оно ж на ладони лежало!

— Простое всегда на ладони лежит, — сказал я. — Разглядеть только надо.

— Разглядеть. — Грек хмыкнул, глянул на меня с острым интересом. — Кто ж ты такой, а? Мыло варишь, серу чистишь, к Братчине вхож, Лобана не боишься, а теперь ещё и дым удумал, какого свет не видывал. — Он прищурился. — Ну да ладно. Не моё дело, откуда у тебя эдакое в голове. — Он потёр ладони, и в глазах его заплясал азарт мастера, дорвавшегося до диковинной работы. — Показывай, чего с чем мешать. Любопытно мне, страсть.

Грек сгрёб со стола лишнее, освободил место. Начал таскать из закромов — мешочки, горшочки, ступки. Селитру, серу, уголь. Смолу в берестяном туеске, комья сухого мха, сало в глиняной плошке. Выкладывал всё это в ряд, приговаривая под нос.

Волк с Бесом придвинулись, глазея на этот пёстрый развал. Бес перебирал ингредиенты с интересом.

— Смесь мы делали, — недоверчиво протянул он, — Получается, если добавить смолу и сало, то выйдет то, что целую Лобанову свору с ног свалит?

— Выйдет, — сказал я.

Я скинул кафтан, повесил на гвоздь. Закатал рукава.

— Ну что, дед. — Я придвинул к себе ступку, потянулся к сере да селитре. — Гляди сюда да запоминай. Сейчас я тебе покажу, как варят такое чадное зелье, от которого у лучших Лобановых псов — и четвероногих, и двуногих — глаза на лоб полезут.

Грек придвинулся ближе, азартно потирая руки. Волк с Бесом обступили стол. В закопчённой лавке пахло предчувствием большого, шального дела.

Я взял в горсть первое.

— Начали.