Малый тигель загрузили до рассвета.

Серт приготовил его ещё с вечера: шамотный, с толстыми стенками, втрое меньше рабочего. Я сам составил шихту: четверть куска тёмной руды, разбитой молотом на мелкие куски, свежий древесный уголь в двойном избытке и щепотка извести. Уголь должен был забрать кислород из оксида и оставить на дне нечто среднее между чистым марганцем и ферросплавом. Если температура достаточна, шлак уйдёт наверх. Если нет, вся шихта спечётся в бесполезную корку.

Зир стоял рядом. Лицо бледное, но руки спокойные.

— Когда? — спросил я.

— Через полчаса. Пусть угли прогреют стенки.

Серт уже работал мехами. Огонь ровный, красный. До белого ещё далеко.

Я вышел. На дворе было сыро и тихо. Ветра нет. Облака низкие, серые, без просветов. У казармы Тим построил стрелков в линию для обучения зарядке. Я прошёл мимо, не останавливаясь. Утренняя каша ждала на столе в кабинете, но я прошёл дальше, к кузне.

Бурт был уже внутри. Горн гудел. Двенадцатый слиток лежал на наковальне, зажатый клещами. Тяжёлый, тёмный, с остатками окалины. Бурт стоял с молотом, выжидая, пока металл нагреется до нужного цвета.

— Бурт. Начал?

— Сейчас. Ещё минуту. Сначала пробую обжать края, потом вытягиваю.

Я подошёл и положил руку на слиток. Дар откликнулся: зерно плотное, чистое, без крупных включений. Двенадцатый слиток был хорош. Не так чист, как четырнадцатый, но для ствола годится.

— Бурт. Резец?

— Новый. Свежий. Стоит на полке. На этот ствол хватит. На следующий нет.

— Через два-три дня у меня будет ответ по руде. Если сплав выйдет, перекуём резец из нового металла.

Бурт поднял молот. Первый удар. Звон пошёл через всю кузню, чистый, короткий. Я отступил. Бурт работал сам. Его ковка стала ровнее за последний месяц. Он не бил сильно, бил точно. Каждый удар сдвигал металл туда, куда нужно, без лишнего усилия.

Я вернулся к печи через двадцать минут.

Зир уже работал. Правая рука поднята, пальцы чуть разведены. Поток воздуха шёл в малый тигель плотно и ровно. Угли гудели. Серт считал время, шевелил губами. Жар ударил по лицу с трёх шагов.

Я заглянул в тигель. Шихта потемнела, края провалились вниз. Середина ещё держалась серым комком, но уже с рыжими подтёками. Температура ниже, чем для стальной плавки. Семьсот, может восемьсот. Руда поддавалась легче, чем железная.

Зир опустил руку. Прислонился к стене.

— Перерыв.

— Сколько дал?

— Две минуты. Хватит?

Серт посмотрел в тигель.

— Края плавятся. Середина не пошла. Ещё один подход, и я закрою углём на двадцать минут. Потом финальный.

Зир кивнул. Сел на приступку. Закрыл глаза.

Я отошёл к верстаку. Оставшиеся три куска тёмной руды лежали на тряпке. Взял один. Тяжёлый, чёрный. Провёл даром. Всё та же картина: слоистая, мягкая, оксид с включениями. Царапается ногтём. Если первая плавка покажет хоть что-то, второй тигель можно загружать послезавтра. Если нет, придётся искать другую температуру, другой флюс или другую руду.

Через пять минут Зир встал. Второй подход. Две с половиной минуты, чуть дольше первого. Угли побелели. Серт набросил угля поверх тигля и отступил.

— Двадцать минут, — сказал он. — Потом последний.

Грит вышел на стрельбище после каши.

Раст был уже на месте. Свой ствол стоял у бревна, прикрытый рогожей. Грит принял одиннадцатый из моих рук, зарядил. Движения увереннее, чем вчера. Приклад сел к плечу без поправки.

— Дыши, — сказал Раст. — Не тяни. Выдох. Спуск.

Выстрел. Грохот привычный. Мишень на ста пятидесяти шагах. Вчера стреляли на ста, сегодня я передвинул.

Раст посмотрел из-под руки.

— Выше центра. На ладонь. Но ровно по вертикали.

Грит зарядил. Второй. Раст не стал смотреть сразу, подождал третий. Потом пошёл к мишени. Вернулся через минуту.

— Второй на два пальца правее центра. Третий в центр. Ветра нет.

Три капсюля. Грит посмотрел на меня.

— Завтра?

— Завтра. Сто пятьдесят шагов. Три.

Он кивнул. Протянул мне ствол. Аккуратно, двумя руками. Относился к оружию правильно: не как к личной вещи, а как к инструменту, который стоит дороже его жалованья за три года.

Раст остался. Пять капсюлей на четырёхстах. Я ушёл.

Сто тридцать семь. Вчера было сто сорок. После Раста к вечеру станет сто тридцать два. Восемь за день. Через три дня Грит перейдёт на полные пять, и тогда будет десять в день на двоих.

Олаф ждал у ворот.

— Иг.

Я остановился.

— Поставил его на башню до рассвета, как договорились. Смотрит за орешник, на дальний участок тропы.

— Функ?

— Ещё не выходил. Рано.

— Хорошо.

Я прошёл к колодцу. Набрал воды. Холодная, с привкусом железа. Утро расходилось по расписанию: малый тигель у Серта, ковка у Бурта, стрельба у Грита, Иг на башне. Каждая линия тянулась отдельно, каждая могла порваться по своей причине.

К печи я вернулся через полчаса. Серт снял угли с тигля и позвал Зира.

Зир поднялся. Последний подход. Руку поднял чуть ниже, чем обычно, пальцы сжаты плотнее. Поток воздуха пошёл в тигель тонкой плотной струёй. Угли загудели. Температура поднялась резко: я почувствовал разницу на коже.

Три минуты. Зир опустил руку и сел. Лоб мокрый, дыхание тяжёлое.

— Всё, — сказал он. — Больше не дам.

Серт закрыл тигель крышкой. Посмотрел на меня.

— До вечера. Остывает медленно, стенки толстые. Вынимать буду завтра утром.

Я кивнул. Завтра утром узнаю, есть ли у плана Бурта будущее с четырьмя стволами на один резец.

Зир сидел на приступке, привалившись к стене. Он отдал семь с половиной минут за три подхода. Для малого тигля этого должно было хватить с запасом. Для стального он бы уже не потянул. Но ему и не нужно. Четырнадцатый слиток уже лежит на верстаке, двенадцатый в ковке у Бурта. Следующая стальная плавка будет через три дня, и к тому времени Зир успеет отдохнуть.

— Зир. Спасибо. Иди, отдыхай.

Он не ответил. Просто встал и ушёл. Ноги нетвёрдые, но шёл сам, без помощи.

В шахту я спустился перед обедом.

Основной штрек встретил холодом и запахом мокрого камня. Эфиритовые жилы светились привычно. У перегородки западного штрека замок на месте, доски стоят ровно.

Открыл. Вошёл.

Грош крутил ворот. Ленц стоял внизу, у канавы, и расширял правый край лопатой. Вода стояла на тех же двух пальцах, что и вчера. Может чуть ниже. Или мне казалось.

— Грош. Уровень?

Грош не остановился. Крутил, считал.

— С утра вынесли четырнадцать вёдер. Вечером Ленц подсчитает. Вода не выше вчерашнего. Может ниже на полпальца.

Ниже. Впервые за три дня. Значит, ночь была прохладной, ручей наверху чуть притих, и ворот выиграл у притока.

— Ленц. Канава?

Ленц выпрямился. Лицо мокрое, руки в грязи.

— Расширил на ладонь. Вода уходит ровнее. Не перехлёстывает.

— Рогожа?

— Висит. Не трогали.

Я посмотрел в ту сторону. Рогожа стояла тёмная, мокрая, неподвижная. Нижний край по-прежнему свисал над водой. Доски держались. Грош работал спиной к ней, как вчера. Ленц даже не оглядывался. Стена. Просто мокрая стена.

Хорошо. Вода не растёт. Ворот выигрывает. Если следующая ночь будет прохладной, послезавтра Эверт сможет попробовать углубить правую канаву, и у нас появится запас. Если тёплой, вернёмся к равновесию. Но пока перевес на нашей стороне. Небольшой и ненадёжный, но он есть.

Олаф перехватил меня на выходе из шахты. По его лицу я понял сразу.

— Функ вышел.

— Время?

— Полчаса назад. Как обычно, перед обедом. Стоял две минуты. Смотрел на тропу.

Шестой раз. Шесть дней подряд.

— Иг?

Олаф помедлил. Потом кивнул.

— Иг видел с башни. Функ стоял у забора. Но Иг смотрел не на Функа. Смотрел дальше, за орешник, на дальний просвет.

— И?

— Пусто. Тропа пустая, кусты пустые. Ни человека, ни движения.

Шестой день. Шестой пустой просвет.

Я потёр лоб. Шесть дней. Фольк не видит на ближнем участке. Иг не видит на дальнем. Дан прошёл по тропе и не встретил никого. Если связной жив и смотрит на забор, он делает это откуда-то, где ни один из трёх наблюдателей его не достаёт.

Или канал мёртв. Функ просто выходит по привычке. Стоит, смотрит, возвращается. Рабочая рутина, которая когда-то была сигналом, а теперь не больше, чем утренняя прогулка к забору.

Я дал себе семь дней. Прошло шесть.

— Олаф. Завтра. Последний день. Если Иг не увидит никого на дальнем просвете и Фольк не увидит никого на ближнем, закрываю линию. Фольк возвращается в строй. Иг к обычному караулу. Функ переходит в глухой надзор: не шахта, не забор. Работа на кухне или при конюшне, где нет обзора наружу.

Олаф молчал. Потом спросил тихо:

— А если послезавтра придёт?

Хороший вопрос. Если связной придёт на восьмой день, когда мы уже сняли наблюдение, мы его пропустим. Но держать двоих людей на тень бесконечно нельзя. Фольк нужен в строю. Иг нужен в карауле. Мне нужна определённость, а не вечное ожидание.

— Тогда Функ всё равно не выйдет к забору. Связной не увидит знака. Канал закроется не из-за нас, а из-за молчания.

Олаф подумал. Кивнул.

— Понял.

Он пошёл к казарме. Я стоял у входа в шахту и смотрел, как дымок от печи поднимается в серое небо. За кузней стучал молот. Бурт. Равномерно, ритмично. Двенадцатый ствол. Ковка займёт два дня, если металл не даст трещины.

К обеду пришёл Эверт.

Он ждал меня у колодца. Руки в глине, куртка мокрая по локти. Рядом на камне лежал кусок тёмной руды, мельче тех, что я видел раньше.

— Барон. Пятое место.

Я взял кусок. Провёл даром. Та же структура, но плотнее. Включения мельче, слоистость отчётливее.

— Где?

— Ниже четвёртой. Вентиляционный ствол, правая стенка. Прожилка с большой палец толщиной, тянется на три шага.

Пять мест. Не три, не четыре. Пять прожилок в одном штреке, от основного до вентиляционного. Это уже не случайные вкрапыши. Это слой пиролюзита, который идёт через всю нижнюю часть шахты.

— Эверт. Если мне понадобится больше, можно ломать?

— Можно. Мягкая, берётся киркой. Только в вентиляции пыль сильная, нужно проветривать после каждого захода.

— Хорошо. Пока не ломай. Дождёмся результата малого тигля. Если марганец годится, тогда будем брать столько, сколько нужно.

Эверт кивнул. Забрал кусок руды и ушёл обратно к шахте. Невысокий, широкоплечий, в грязной куртке. Он не задавал вопросов о том, зачем мне эта руда. Он знал одно: барон просит, значит надо. Остальное его не касалось.

После обеда Лор зашёл ко мне в кабинет.

Не вечером, как обычно. Днём. Это само по себе сказало мне, что он пришёл не с листком и цифрами.

Сел. Положил руки на стол. Помолчал.

— Барон. Март.

Я поднял голову от чертежа.

— Что?

— Олс передал через мальчишку из Серой Броды. Март вернулся в Серую Броду вчера вечером. Пакет к Ренарду ушёл дальше обычным каналом. Записка Ару ушла раньше, с попутной подводой.

— Ртуть?

Лор помедлил.

— Олс не написал. Мальчишка принёс только три строки. Март в Броде, пакет ушёл, записка ушла. Больше ничего. Март должен прислать подробнее завтра или послезавтра, когда найдёт надёжного гонца.

Я откинулся на стуле. Март в Серой Броде. Пакет к Ренарду ушёл. Это значит, что через пять-шесть дней Ренард получит семь страниц показаний и угольный портрет. Если покажет рисунок нужным людям, может узнать человека с клиновидной бородой. Может не узнать.

А про ртуть я не знаю. Олс не написал, значит либо Март ещё не нашёл, либо нашёл, но гонцу не сообщил, потому что ртуть это не то, о чём пишут в трёх строках.

— Лор. Когда мальчишка пришёл?

— Два часа назад. Олаф пропустил через ворота после проверки.

— Из Серой Броды до нас день пешком, полдня верхом. Значит, Олс отправил записку сегодня утром. Значит, Март был в Броде вчера вечером. Если он выедет завтра утром, через два дня будет здесь. Если задержится, три.

Лор записал. Потом поднял голову.

— Барон. Если ртути нет?

Я не ответил сразу. Посчитал. Сто тридцать два капсюля. Десять в день. Тринадцать дней. Через тринадцать дней Раст и Грит стреляют кремнёвыми замками, как все остальные. Преимущество в скорости и точности исчезает. Капсюль становится воспоминанием.

— Если Март не привезёт ртуть, через неделю перевожу Грита обратно на кремень. Раст остаётся на капсюле до последнего, но на три выстрела в день, не пять. Растянем запас на двадцать пять, может тридцать дней.

Лор не спорил. Он понимал арифметику так же хорошо, как я.

— А Дорн?

— Март должен был спросить Дорна про западный канал. Если есть хоть какая-то линия к ртути через запад, Дорн подскажет. Если нет, ищем сами. Через Криса, через Эртана. Олс слышит рынок. Ртуть не эфирит, она не запрещена, просто редкая. Кто-то торгует.

Лор записал и убрал листок. Потом встал.

— Вечером как обычно?

— Как обычно.

Он ушёл. Я смотрел на чертёж, который рисовал до его прихода. Поперечное сечение резца с утолщённым основанием кромки. Если марганцевый сплав даст нужную вязкость, такая форма позволит кромке принимать нагрузку без скола. Бурт поймёт с первого взгляда. Если сплав не даст вязкости, чертёж бесполезен.

Я убрал карандаш и вышел.

Вечерний доклад Лора был коротким.

— Грит. Второй день обкатки. Три капсюля, сто пятьдесят шагов. Раст говорит: третий выстрел в центр. Вчера на ста шагах он клал правее на ладонь. Быстро учится.

— Раст?

— Пять на четырёхстах. Все пять в круг. Ветра не было.

— Сколько осталось?

Лор посмотрел в листок.

— Сто сорок минус три Грита, минус пять Раста. Сто тридцать два.

Сто тридцать два. Вчера было сто сорок. Восемь в день. Тринадцать дней на двоих при полном расходе. Без ртути.

— Малый тигель. Серт закрыл. Остывает до завтрашнего утра. Зир дал три подхода, семь с половиной минут суммарно. Серт говорит: температуры хватило.

— Хорошо.

— Бурт. Начал ковку двенадцатого. Первый обжим прошёл чисто. Завтра продолжит. Говорит: два дня на ковку, если не треснет.

— Функ. Шестой.

— Олаф доложил. Тропа пустая. Иг не видел никого на дальнем просвете.

— Завтра последний день. Если пусто, закрываю.

Лор не стал спрашивать «а если не пусто». Записал.

— Шахта. Эверт передал: вода чуть ниже вчерашнего. Ворот справляется. Ленц расширил канаву, они вынесли с Грошем за день двадцать шесть вёдер.

Ниже вчерашнего. Второе подтверждение за день. Первое от Гроша, второе от Эверта. Если завтра ночь будет такой же прохладной, послезавтра можно попробовать углубить правую канаву и получить запас прочности.

— Рогожа?

— На месте. Эверт проверял утром. Мокрая, висит.

Лор убрал листок.

— Барон. Последнее. Мальчишка от Олса. Март в Серой Броде. Пакет ушёл. Подробности ждём.

— Знаю. Приходил днём. Обсудили.

Лор встал.

— Спокойной ночи.

Он вышел. Дверь скрипнула.

Я остался один. За окном стемнело. Собака за стеной гавкнула один раз и замолчала. На дворе кто-то нёс воду, я слышал плеск и шаги. Олаф делал обход. Тяжёлый, ровный шаг с задержкой на левом колене.

Малый тигель остывал у печи. К утру Серт вынет его и отобьёт стенки. Внутри окажется либо губчатый комок ферромарганца, либо спёкшийся шлак. Если первое, через пять дней Бурт получит новый резец, который проживёт не четыре ствола, а двенадцать. Если второе, я попробую другую температуру и другой флюс. Руды хватит на десять таких проб. Слой в шахте большой.

Сто тридцать два капсюля. Двенадцатый ствол в ковке. Малый тигель остывает. Вода в штреке ниже вчерашнего. Пакет к Ренарду ушёл. Март в Серой Броде. Ртуть неизвестна.

Завтра. Седьмой день. Последний для линии Функа. Последний для ожидания, что на тропе кто-то появится.

Я встал. Вымыл руки в тазу. Вода мутная от угольной пыли.

Кровать скрипнула. Потолок с трещинами, тот же. Запах углей, металла и чего-то горьковатого от малого тигля, который ещё остывал за стеной.

Печь гудела тихо. Серт не спал. Он следил за температурой, как следят за больным: часто, осторожно, без лишних движений. Через двенадцать часов мы оба узнаем, дала ли тёмная руда то, что я ждал от неё три дня.