Серт вынул четырнадцатый слиток до завтрака.

Я пришёл к печи, когда он уже разбирал тигель. Глиняные стенки раскололись ровно по линиям, которые Хорст прочертил перед обжигом. Серт работал клещами, не торопясь, снимая шамотные обломки один за другим. Внутри тускло светился металл. Ещё тёплый, тёмно-серый, с тонкой коркой окалины.

Я взял слиток, когда Серт положил его на камень. Тяжёлый. Плотный. Провёл пальцами. Дар откликнулся сразу: зерно мелкое, ровное, без пустот. Ни раковин, ни шлаковых включений. Чище двенадцатого.

— Хороший, — сказал я.

Серт вытер руки тряпкой. Лицо серое от усталости, но глаза спокойные.

— Зир вчера дал чистый поток в конце. Шлак ушёл к стенкам весь, я даже не снимал.

Я положил слиток на верстак рядом с двенадцатым. Два слитка. Двенадцатый ждал очереди на ковку уже третий день. Четырнадцатый был только что из печи. Бурт не мог вести два ствола одновременно, значит четырнадцатый будет лежать неделю, может дольше. Но он есть. Запас.

— Серт. Когда Зир отдохнёт, я хочу попробовать малый тигель. Руда лежит на верстаке в кузне. Четверть обычного объёма.

— Помню. Шамотный, толстостенный.

— Завтра, если Зир скажет, что готов. Если нет, послезавтра.

Серт кивнул и пошёл к ведру с водой. Я вышел.

Утро было пасмурное. Низкие облака, ветер с запада, запах сырой земли. У казармы Тим выстроил стрелков на сухое занятие: перезарядка по команде, без пороха. Семеро в линию, ружья у ноги. Тим ходил вдоль строя и поправлял хват. Он делал это каждое утро, даже когда учебная стрельба была запланирована на день. Привычка, которая стоила дороже разовых талантов.

Грит вышел на стрельбище после утренней каши.

Раст уже стоял у дальней мишени, свой ствол на плече. Он пришёл раньше, как обещал, и без моих напоминаний. Я принёс одиннадцатый ствол из кабинета, три капсюля в кожаном мешочке. Утренний воздух пах порохом от вчерашних стрельб и мокрой травой.

Грит взял ствол. Зарядил. Руки уверенные, но движения чуть медленнее, чем нужно. Он привыкал к весу. Стальной нарезной тяжелее бронзового кремнёвого почти на треть, и баланс другой.

— Не прижимай приклад к ключице, — сказал Раст. — Ниже. К плечу. Если прижмёшь высоко, при откате дёрнет шею.

Грит поправил.

— Дыши. Выдох. Спуск на паузе.

Грит выстрелил. Грохот ушёл через двор к лесу. Тим на плацу даже не обернулся. Привыкли.

Раст прищурился.

— На ладонь правее. Но выше вчерашнего. Ты давишь пальцем, а не тянешь. Плавнее.

Грит зарядил снова. Я стоял в стороне и не вмешивался. Раст учил лучше, чем я мог бы. Он не объяснял физику спуска, не говорил про механику удара и опережение. Он говорил телом. «Ниже. Плавнее. Не дыши. Вот так.» Грит слушал, потому что видел, как Раст попадает на пятистах шагах.

Второй выстрел. Ближе к центру.

Третий. Раст не пошёл к мишени. Посмотрел из-под руки.

— Чуть левее центра. На два пальца. Для первого дня нормально.

Три капсюля. Грит отстрелял их за четыре минуты. Быстрее, чем вчера. Он начинал привыкать к ритму: зарядка, подъём, выдох, спуск. Без лишних движений. Без суеты.

Я забрал ствол.

— Грит. Завтра то же время. Три капсюля. Послезавтра три. Потом я посмотрю.

— Понял.

Раст остался на стрельбище. Его очередь. Пять капсюлей, четыреста шагов. Я ушёл, но ещё слышал первый выстрел за спиной.

Олаф перехватил меня у кузни.

— Дан готов.

Я остановился. Утро было занято слитком и Гритом, и я чуть не забыл. Дан. Тропа.

— Где он?

— У колодца. Ждёт.

Мы пошли вместе. Дан стоял у колодца в рабочей куртке, без шапки. Невысокий, худой, с тёмными кругами под глазами. Он плохо спал последние дни. Не от страха. От неуверенности. Он до сих пор не понимал, зачем его держат в Валье. Литейщик без литейки. Подмастерье без мастера.

— Дан. Пройди по тропе за забором. От казармы до ручья и обратно. Как будто проверяешь, не размыло ли сток после дождей. Никуда не сворачивай. Если встретишь кого-то, поздоровайся и иди дальше. Когда вернёшься, скажи мне одно: видел ли ты забор баронства с тропы. Весь или часть. И видел ли кого-нибудь у забора.

Дан моргнул.

— Барон. Я просто пройду?

— Просто пройдёшь. Не торопись. Десять минут туда, десять обратно.

Дан посмотрел на Олафа. Олаф смотрел мимо него, на ворота. Дан кивнул и пошёл.

Я подождал, пока он вышел за ворота. Потом повернулся к Олафу.

— Фольк?

— На месте. С рассвета. Функ ещё не выходил.

— Хорошо. Иди к делам. Я буду в шахте.

В шахте было холоднее, чем вчера.

Я спустился один, с фонарём. Основной штрек встретил сыростью и знакомым свечением эфирита. Капли стучали по камню где-то впереди, гулко, как в пустой бочке.

У перегородки западного штрека я остановился. Замок на месте. За досками слышался плеск.

Я открыл и вошёл.

Грош и Ленц работали у дальней стены. Ворот стоял уже на месте: грубая деревянная рама, вертикальная ось, верёвка в три пальца толщиной. Ведро болталось на конце, тёмное от воды. Ленц крутил рукоять, Грош держал раму.

Вода была выше, чем вчера. Я присел и опустил руку. Два пальца. Может чуть больше. Канава справа работала, но рыжий ручеёк перехлёстывал через край в двух местах.

— Грош.

Он повернулся. Лицо мокрое, руки красные.

— Барон. Ворот стоит. Рама крепкая, верёвка держит. Ведро тянет полтора ведра за подъём. Вчера вечером вынесли восемнадцать вёдер. Утром ещё двенадцать. Уровень не падает, но и не растёт.

Не падает и не растёт. Значит, темп подъёма примерно равен притоку. Хорошо. Пока хорошо.

— Ленц. Рогожа?

Ленц отпустил рукоять и вытер лоб.

— На месте, барон. Мокрая, но висит. Не трогали.

Я посмотрел в ту сторону. Рогожа потемнела от сырости, нижний край свисал над водой. Доски, которые Эверт подпёр снизу, стояли ровно. Если не знать, что за тканью, выглядело как заглушка сквозняка. Обычная шахтная практика.

Грош работал спиной к рогоже. Ленц тоже. Они не подходили к ней, не оглядывались. За сутки привыкли. Ещё два дня, и она станет частью стены. Так работает шахта: люди замечают новое один раз, потом перестают.

— Эверт. Когда был?

— Утром. Проверил раму. Сказал, через два дня можно попробовать углубить правую канаву, если вода не пойдёт сильнее.

— Хорошо. Работайте.

Я поднялся наверх. На выходе постоял минуту. Вода не растёт, но и не падает. Ворот работает. Маскировка держится. Грош и Ленц не спрашивают лишнего. Пока система в равновесии. Хрупком, ненадёжном, но равновесии.

Если весна даст ещё одну тёплую ночь, ручей наверху вздуется, и приток вырастет. Тогда ворота не хватит. Тогда нужен будет второй ворот или помпа, а это ещё один человек и ещё одна пара глаз у рогожи.

Дан вернулся к обеду.

Я сидел в кабинете и чертил раскладку для малого тигля: размеры, толщина стенок, объём шихты, пропорция угля к руде. Дверь скрипнула. Дан вошёл, остановился у порога.

— Барон. Прошёл.

— Садись. Рассказывай.

Он сел на край скамьи. Куртка мокрая по низу, сапоги в грязи.

— Вышел за ворота. Пошёл вдоль забора к орешнику. Тропа узкая, мокрая, в двух местах размыто до глины. Кусты орешника высокие, выше головы. Когда шёл мимо них, забор не видел. Потом кусты кончились, и я видел верх забора. Столбы и поперечину. Человека у забора не видел, но если бы кто-то стоял, увидел бы голову и плечи.

— С какого расстояния?

— Сто шагов, может больше. Потом тропа ушла вниз, к ручью, и забор пропал за склоном.

Я подумал. Сто шагов. Орешник закрывает ближнюю часть, но дальше есть просвет. Человек у забора виден по пояс. Значит, Функ виден с тропы, но только на коротком участке, где кусты расступаются. Связной, если он стоял на тропе, мог видеть Функа не дольше тех двух минут, пока Функ стоял. Если связной стоял дальше, за ручьём, он не видел ничего.

— У ручья что?

— Вода поднялась. Берега мокрые. Мост из двух брёвен на месте. Следов не видел, но грязь такая, что след размывает за час.

— Видел кого-нибудь?

— Нет. Ни на тропе, ни у ручья. Тихо. Птицы только.

— Хорошо. Спасибо, Дан. Иди к Хорсту, он ждёт с глиной.

Дан встал и вышел. Я посмотрел на лист с раскладкой тигля. Не видел его. Видел тропу.

Сто шагов просвета. Две минуты. Если связной знает время и место, он приходит к этому участку, смотрит две минуты и уходит. Фольк его не видит, потому что Фольк смотрит на тропу от забора, а просвет открывается дальше, за орешником. Фольк видит ближнюю часть тропы. Связной стоит на дальней.

Или не стоит. Или вообще наблюдает со склона за ручьём, откуда виден весь двор. Олаф проверял склон неделю назад: чисто. Но неделя назад и сейчас не одно и то же.

Мне нужен не человек на тропе. Мне нужно знать, есть ли вообще кто-то, кто принимает сигнал Функа. Пять дней подряд. Тропа пустая. Фольк не видит. Дан не видел. Если через два дня всё останется так же, я закрываю линию и перевожу Функа обратно в глухой надзор.

Но два дня ещё есть.

К Бурту я зашёл после обеда.

Он стоял у станка и точил новый резец на камне. Ровные движения, локоть прижат к боку, искры уходили вниз. Двенадцатый слиток лежал на верстаке, ещё нетронутый. Рядом четырнадцатый, который я принёс утром.

— Бурт. Когда начинаешь двенадцатый?

Он не остановился.

— Завтра. Ковка два дня, если ничего не треснет. Сверление ещё день. Нарезка. Потом вам на доводку.

— Резец?

Бурт снял камень и поднёс резец к свету. Провёл пальцем по кромке.

— Новый. Свежий. Хватит на один ствол, может на два, если буду осторожен. Потом опять сядет.

Я взял резец. Провёл даром. Кромка чистая, без микротрещин. Но зерно то же самое: углеродистая сталь, жёсткая, хрупкая. Четыре ствола максимум. Мы это уже знали.

— Бурт. Если пиролюзит сработает, через пять дней у тебя будет другой металл для резца. Если нет, мы попробуем другую закалку. Двойной отпуск с медленным охлаждением.

— Пробовал, — сказал Бурт. — На прошлом резце. Мягче стал, но кромку не держит.

Я кивнул. Он прав. Без легирования простая закалка ничего не даст. Нужен марганец.

— Тогда ждём плавку. Серт готовит малый тигель. Завтра или послезавтра.

Бурт положил резец на полку. Потом посмотрел на двенадцатый слиток.

— Барон. Если руда годится, сколько резцов из одной плавки?

— Два. Может три, если выход чистый.

— Три резца, это двенадцать стволов. Двенадцать стволов, это три месяца работы.

Он считал вперёд. Не как раньше, когда ждал от меня каждый шаг. Он видел линию. Слиток, ковка, сверление, нарезка, резец, запас, следующий слиток. Цикл. Бурт перестал быть мастером, который делает один ствол. Он стал мастером, который строит поток.

Я вышел. За кузней, у стены, стоял кусок тёмной руды, обёрнутый тряпкой. Четыре куска рядом, в корзине. Эверт принёс их позавчера. Завтра, если Зир потянет, один из них ляжет в малый тигель.

Олаф нашёл меня перед ужином. Как обычно, у ворот.

— Барон. Фольк.

Я остановился.

— Функ вышел. Пятый раз. То же время. Две минуты. Тропа пустая.

Пять дней. Каждый день. Одно окно, одно направление, одна пустая тропа.

— Фольк видел кого-нибудь на дальнем участке? За орешником?

Олаф помедлил.

— Нет. Говорит: видел ближнюю тропу до кустов. Дальше не просматривается от навеса.

Я так и думал. Фольк сидит за второй печью. От навеса виден забор и ближняя часть тропы. Дальний просвет, о котором рассказал Дан, отсюда не виден.

— Олаф. Мне нужен кто-нибудь дальше. Не у навеса. На крыше казармы, или у старого дуба. Точка, откуда видно дальний участок тропы за орешником. Сто шагов от забора.

Олаф потёр бельмо. Привычка, когда думал.

— С крыши казармы видно. Иг уже сидел там первые дни, на башне. Но если посадить человека на крыше, Функ заметит. Он ходит мимо казармы к забору.

— Иг сидел на башне. Башня выше. С неё видно?

— Видно. Но Иг смотрел на забор и ближнюю тропу. Не на дальний участок.

— Тогда завтра Иг смотрит не на забор, а дальше. За кусты. Его дело не Функ, а тропа после орешника. Если там кто-то стоит, пусть запомнит.

Олаф кивнул.

— А Фольк?

— Фольк сидит как сидел. Забор и ближняя тропа. Два наблюдателя, два участка. Если связной есть, он стоит на дальнем. Если нет, через два дня я всё закрываю.

Олаф ушёл. Я стоял у ворот и смотрел, как солнце проваливается за деревья. Косой свет бил по крышам. Во дворе Хорст нёс вязанку дров к печи. За ним, на три шага позади, шёл Функ с ведром. Голова опущена, плечи сгорблены. Он не смотрел по сторонам. Послушный, тихий, покорный. Человек, который каждый день в одно и то же время выходил к забору и стоял две минуты, глядя на тропу, а потом возвращался к своему ведру.

Привычка или сигнал. Через два дня буду знать.

Лор пришёл после ужина.

Сел. Листок. Карандаш.

— Барон. Четырнадцатый слиток вынут. Серт доволен. Чистый, без шлака.

— Знаю. Видел утром.

— Грит. Первый день обкатки. Три капсюля. Раст наблюдал. Говорит: на третьем выстреле Грит уже не дёргает. Ещё два дня, и можно ставить на двести.

— Хорошо. Сколько осталось?

Лор посмотрел в листок. Пересчитал.

— Сто сорок восемь. Минус три Грита, минус пять Раста. Сто сорок.

Сто сорок. Вчера было сто сорок восемь. Восемь в день на двоих. При таком расходе семнадцать дней. Но через три дня Грит перейдёт на полный расход, пять в день, и тогда десять в день. Четырнадцать дней. Две недели. Без ртути.

— Лор. Март.

— Должен быть в Серой Броде или на обратном пути. Два дня, может три.

— Когда вернётся, первое: ртуть. Дорн, западный канал. Если Дорн не может, ищем сами. Второе: ответ от Ренарда.

Лор записал.

— Функ. Пятый день.

— Олаф доложил. Тропа пустая. Завтра Иг смотрит на дальний участок за орешником. Фольк остаётся на ближнем.

Лор помолчал. Потом поднял голову.

— Барон. Пять дней пусто. Если связного нет, мы тратим Фолька и Ига на тень.

— Знаю. Ещё два дня. Если за семь дней ничего не появится, закрываю линию. Переведу Функа обратно в глухой надзор. Фольк вернётся в строй. Иг к обычному караулу.

— А если появится?

— Тогда у нас будет лицо. Лицо стоит семи дней.

Лор не спорил. Записал.

— Последнее. Шахта. Эверт передал: вода утром на двух пальцах. Ворот держит. К вечеру уровень не поднялся. Грош и Ленц вынесли за день тридцать два ведра. Рогожа мокрая, но висит.

— Грош и Ленц спрашивали?

— Нет. Эверт говорит: Грош один раз спросил, зачем закрыта стенка. Эверт сказал, как вы велели. Грош кивнул и больше не спрашивал.

Один раз. Нормально. Нормальное любопытство, нормальный ответ, нормальная реакция. Грош не идиот. Он понял, что спрашивать не надо. Ленц вообще молчит. Через три дня рогожа станет для них просто мокрой тряпкой на стене.

Лор убрал листок.

— Барон. Зир.

— Что?

— Серт передал. Зир хочет попробовать малый тигель завтра. Говорит, отдохнул. Руки не дрожат.

— Завтра, если утром подтвердит. Серт готовит тигель с вечера. Шамотный, толстые стенки. Шихту загружу сам: руда, уголь, щепотка извести как флюс.

Лор записал и встал.

— Спокойной ночи.

Он вышел. Я остался.

За окном стемнело. Ветер стих. Собака за стеной молчала. Откуда-то из глубины двора доносился стук, тихий, мерный. Грош или Ленц работали внизу. Ночная смена. Тридцать два ведра за день. Вода на двух пальцах. Равновесие.

Я открыл ящик стола и достал лист с раскладкой пиролюзита. Пересчитал пропорции. Руда мягкая, восстанавливается при низкой температуре. Уголь в избытке, чтобы забрать кислород. Известь как флюс, чтобы связать кремний и фосфор. Если всё пойдёт правильно, на дне тигля останется губчатый комок с высоким содержанием марганца. Не чистый металл. Ферромарганец, или что-то близкое к нему. Достаточно, чтобы добавить в следующую стальную плавку и получить сплав, в котором резец не скалывается, а гнётся.

Если пойдёт правильно.

На верстаке в кузне лежали четыре куска тёмной руды. Каждый размером с кулак. Мягкие, тяжёлые, с матовой поверхностью. Я проверял их дважды. Дар давал одну и ту же картину: слоистая структура, оксид с включениями. Царапается ногтём. Оставляет чёрный след на камне.

В прошлой жизни я бы отдал образец в лабораторию. Через три дня получил бы полный анализ: химический состав, процент марганца, примеси, рекомендации по плавке. Здесь у меня пальцы, дар, огонь и интуиция. Этого либо хватит, либо нет.

Я убрал лист. Встал. Вымыл руки в тазу.

Сто сорок капсюлей. Четырнадцатый слиток на верстаке. Двенадцатый ждёт ковки. Завтра Зир попробует малый тигель. Завтра Иг посмотрит на дальний участок тропы. Завтра Грит выйдет на второй день обкатки. Завтра Бурт начнёт ковку двенадцатого.

Много «завтра». Ни одного «потом».

Кровать скрипнула. Потолок с трещинами, знакомый. Запах угля, металла, сырости.

Печь за стеной гудела. Серт держал огонь. Тихо, ровно, без перебоев. Он уже не нуждался в подсказках. Он знал свой ритм и ритм огня, и они давно стали одним целым.