На третий день после возвращения я впаял эфирит в шестой ствол и понял, что дар стал сильнее.

Не намного. Не вдвое и не вчетверо. Но разница была ощутимой. Раньше переходный слой между бронзой и эфиритом давался мне как подъём тяжёлого ведра из колодца: нужно было тянуть ровно, контролируя каждое мгновение, и после двух стволов мана выгорала до тупой боли в затылке. Теперь ведро стало легче. Не само ведро, конечно. Руки, которые его тянули.

Шестой ствол я закончил за четырнадцать минут. Первый в этой партии занял двадцать. Шесть минут разницы, и после шестого ствола я чувствовал себя так, как раньше чувствовал после четвёртого.

— Бурт, — сказал я, не открывая глаз. — Давай седьмой.

Бурт молча положил ствол на верстак. Я слышал, как он двигается: тяжёлые шаги, лязг бронзы о дерево, короткий выдох. Потом его голос:

— Шесть за утро. Раньше было два.

— Раньше было два с полным истощением. Сейчас будет семь с нормальным. Или восемь, если повезёт.

— Что изменилось?

Хороший вопрос. Я открыл глаза, посмотрел на свои руки. Те же руки семнадцатилетнего барона с мозолями, которых не бывает у семнадцатилетних баронов.

— Дар растёт от нагрузки. Как мышца. Я говорил об этом ещё в первый месяц, помнишь? Тогда это была гипотеза. Теперь это факт. Пять недель в столице без практики его не ослабили, но до отъезда я работал каждый день в течение месяца. Результат проявился с задержкой.

— Как тренировка.

— Именно как тренировка. Ты ведь не становишься сильнее в тот день, когда таскаешь молот. Ты становишься сильнее через неделю, когда мышцы восстанавливаются.

Бурт обдумал это.

— То есть если вы будете работать каждый день, через месяц сможете делать десять?

— Возможно. Или упрусь в потолок. У любой мышцы есть предел. У дара, скорее всего, тоже.

— Но пока потолка нет.

— Пока нет.

Я взял седьмой ствол. Приложил первую полоску эфирита к казённой части. Закрыл глаза. Активировал дар.

Структура бронзы раскрылась привычной картиной: медь и олово, сплетённые в кристаллическую решётку. Хорст держал пропорцию. Девяносто два на восемь, плюс-минус полпроцента. Для литейщика, который полгода назад лепил горшки, это был выдающийся результат.

Я начал формировать переходный слой. Атом за атомом, слой за слоем. Бронза, переходная зона, эфирит. Три материала, сросшиеся в один. Мана уходила ровно, без рывков.

Тринадцать минут. На минуту быстрее шестого.

— Готов.

Бурт забрал ствол, положил в ряд. Семь стволов лежали на козлах вдоль стены. Синеватые полоски на внутренней поверхности были почти невидимы при дневном свете, но я знал, что каждая из них работает: перерабатывает эфирный фон, готовая стабилизировать горение пороха.

— Восьмой? — спросил Бурт.

Я прислушался к себе. Мана. Тяжесть в затылке есть, но не критичная. Скорее как после четырёх часов чертёжной работы: устал, но способен продолжать.

— Восьмой.

Восьмой ствол я закончил и почувствовал, что девятый будет ошибкой.

Не потому что мана кончилась. Она ещё была, но качество контроля начинало падать. На «Прометее» Виктор Громов знал это ощущение: момент, когда инженер ещё способен работать, но точность решений снижается. В оружейном деле это означало допуски, которые начинают плыть. Здесь это означало переходный слой, который мог оказаться неравномерным. А неравномерный слой означал вставку, которая отслоится на двадцатом выстреле.

— Хватит на сегодня, — сказал я.

Бурт кивнул. Он научился не спорить в таких случаях.

Восемь стволов за день. Вчера было шесть. Позавчера пять. Прогресс нелинейный, но устойчивый.

Оставалось шесть стволов из партии Хорста. Завтра я закончу все шесть, если сегодняшний темп сохранится. Итого четырнадцать новых аркебуз. Плюс тридцать существующих. Сорок четыре ствола.

Я вышел из кузни и сел на лавку у стены. Солнце стояло высоко, но ветер с востока был холодным. Осень подступала. Через месяц начнутся дожди, через два ляжет первый снег. Литьё можно вести и зимой, если печь под навесом, но стрельбы на мокром поле станут сложнее.

С площадки за навесом доносился стук. Серт руководил кладкой фундамента второй печи. Шесть человек работали под его началом: таскали камни, замешивали раствор, укладывали основание. Серт ходил между ними и поправлял. Не кричал, не ругался. Просто подходил, показывал, как правильно, ждал, пока человек повторит, и шёл дальше.

Хороший мастер. Бурт был лучшим кузнецом, которого я встречал в этом мире, но Серт понимал производство как систему. Не отдельный ствол, не отдельную плавку, а весь цикл: от загрузки руды до готового изделия. Колокольное литьё научило его думать масштабно. Колокол весил сотни фунтов, стоил целое состояние, и ошибка на любом этапе означала потерю месяцев работы. Такие условия либо ломали мастера, либо делали его системным инженером.

Серт не сломался.

— Барон. — Тим подошёл от ворот. — Март вернулся.

— Откуда?

— Из Серой Броды. Говорит, есть новости.

— Пусть идёт в кабинет.

Март выглядел так, как выглядел всегда после быстрой поездки: пыльный плащ, спокойное лицо, глаза, в которых уже была обработанная информация. Он не привозил сырые слухи. Он привозил выводы.

— Три вещи, — сказал он, садясь напротив меня за стол в кабинете. — Первая: кирпич прибудет завтра, четыреста штук, как договаривались. Мастер обещает вторую партию через десять дней. Цена та же.

— Хорошо.

— Вторая: мой человек на западном тракте прислал развёрнутое донесение. Через верного извозчика, как обычно.

Март достал из-за пазухи сложенный лист. Почерк мелкий, аккуратный, не тот торопливый, что в прошлый раз. Автор писал, не спеша, обдумывая каждое слово.

Я прочитал.

«Литейная мастерская в Вальтергейме работает десять дней. За стенами замка, восточный двор, рядом с конюшнями. Навес новый, каменная кладка не просохла. Три повозки с рудой за последнюю неделю: руда медная, обычная, из карьера на реке Верде в двух днях к западу. Также привезли два бочонка, содержимое неизвестно, груз сопровождали двое в зелёных плащах. Бочонки внесли в мастерскую, обратно не выносили. Позавчера утром из мастерской был слышен сильный хлопок. Дым шёл из навеса примерно четверть часа. Затем крики. Вынесли одного человека на носилках, лицо обожжено. К вечеру того же дня приехал верховой с запада, из мастерской не выходил до утра. Сегодня днём второй хлопок, слабее первого. Дыма не видел, но навес после этого закрыли, и люди не заходили до вечера. Молодой человек из Гильдии (тёмные волосы, худой, приезжал ранее) не появлялся с прошлого донесения».

Я перечитал дважды.

— Хлопки, — сказал я.

— Хлопки, — повторил Март. — Я не специалист, но предположу, что вы знаете, что это такое.

— Знаю. Это взрывы пороха. Слабые, скорее всего из-за малого количества. Они пытаются воспроизвести мою технологию.

— И у них не получается?

— У них не может получиться. Не в том виде, в каком они пытаются.

Я откинулся на стуле. Посмотрел в окно. За стеклом Серт выравнивал ряд кладки фундамента, стоя по колено в строительной пыли.

Проблема Мора была простой с инженерной точки зрения и нерешаемой без ключевого элемента. Порох горел нестабильно в среде с эфирным фоном. Это знали алхимики четыреста лет назад, и это знал каждый, кто пытался повторить их опыты. Эфирный фон интерферировал с химической реакцией окисления, делая горение непредсказуемым: то слишком быстрым, то слишком медленным, то вообще никаким. Результат: либо взрыв, разносящий ствол, либо шипение без выстрела.

Решение было в эфиритовой вставке. Эфирит, впаянный в стенку ствола, создавал локальную зону стабильного фона. В этой зоне порох горел так, как горел бы на Земле: предсказуемо, с расчётной скоростью, с расчётным давлением. Без вставки ствол был бронзовой трубкой. С вставкой он был оружием.

Мор не знал об эфиритовой вставке. Рогер видел стволы, но не знал, что внутри. Рост мог догадываться, что эфирит как-то задействован, но механизм впайки был моим секретом, и даже Бурт, который присутствовал при каждой операции, не мог повторить процесс без дара манипуляции структурой.

Значит, люди Мора пытались стабилизировать порох другим способом. Может быть, заклинаниями. Может быть, артефактами. Может быть, подбором состава. Любой из этих путей вёл в тупик, потому что проблема была не в порохе. Проблема была в среде, в которой порох горел.

— Обожжённое лицо, — сказал я. — Один раненый после первого взрыва. Это означает, что они работали с малыми порциями. Испытывали, сколько пороха можно поджечь без последствий. Ответ оказался меньше, чем они ожидали.

— А второй хлопок?

— Второй слабее. Значит, уменьшили порцию после первой неудачи. Или изменили состав. Или то и другое.

— Они смогут решить проблему?

Я подумал.

— Теоретически, да. Если у них есть эфирит и если кто-то додумается впаять его в ствол, а не просто положить рядом с порохом. Но для впайки нужен дар манипуляции структурой или аналогичный метод. Заклинание, артефакт. У Мора есть артефакторы, и если Рост помогает, у них есть доступ к знаниям Гильдии. Вопрос в том, сколько времени им понадобится.

— Сколько?

— Месяцы. Может быть, полгода. Может быть, год. Зависит от того, насколько они близки к правильной гипотезе. Сейчас, судя по взрывам, они далеко.

— Но не бесконечно далеко.

— Нет. Не бесконечно.

Март кивнул. Он понимал суть. Не физику и не химию, а логику конкуренции. Если у противника есть ресурсы и мотивация, рано или поздно он найдёт ответ. Вопрос не в том, найдёт ли, а в том, что ты успеешь сделать до того, как он найдёт.

— Третье, — сказал Март. — Барон Дорн подтверждает встречу через четыре дня. У нас, как вы просили. Приедет с тремя людьми.

— С тремя?

— С двумя охранниками и управляющим. Управляющий новый, Дорн нанял его месяц назад. Бывший интендант из гарнизона на северной границе.

— Интендант. Человек, который умеет считать припасы и организовывать снабжение.

— Именно.

Дорн думал в правильном направлении. Военный союз без логистики был пустым обещанием. Если Дорн нанимал интенданта, значит, он готовился к тому, что союз потребует реальных поставок: пороха, свинца, провианта, фуража. И он хотел, чтобы его управляющий увидел мою систему лично.

— Хорошо, — сказал я. — Примем.

— Ещё одно. Не от моего человека, а от меня лично.

— Слушаю.

— Горный мастер. Я нашёл кандидата.

Я выпрямился.

— Где?

— В Серой Броде. Точнее, через Серую Броду. Зовут Эверт. Пятьдесят два года, двадцать восемь из них провёл в рудниках. Последние пять лет работал на медном карьере барона Кирша, к югу от Серой Броды. Карьер закрылся в прошлом году, жила истощилась. Эверт с тех пор перебивается случайной работой. Жена, двое взрослых сыновей, оба ушли на север.

— Почему не нанялся на другой рудник?

— Два причины. Первая: ближайший работающий рудник в четырёх днях пути, на землях герцога Фальца. Эверт не хочет уезжать так далеко от жены. Вторая: у него повреждена левая рука. Три пальца не сгибаются. Старая травма, обвал десять лет назад. Он может руководить работами, но сам кирку держать не может.

— Три пальца не сгибаются, — повторил я. — Мне не нужно, чтобы он держал кирку. Мне нужно, чтобы он знал, где крепить, как вести проходку и когда остановиться.

— Я так и подумал. Поговорил с ним. Осторожно, без деталей. Сказал, что барон ищет человека, который разбирается в горном деле. Эверт заинтересовался. Спросил, что за руда. Я сказал, что барон объяснит лично.

— Правильно. Когда он может приехать?

— Хоть завтра. Работы у него нет, жена не против. Условие одно: жильё и стабильная плата. Он не жадный, но хочет знать, что не останется на улице через месяц.

— Жильё найдём. Плата будет. Март, привезите его послезавтра. Я хочу поговорить с ним до приезда Дорна.

— Понял.

Март встал, кивнул и вышел. Я остался за столом.

Горный мастер. Один из пунктов списка, написанного на перевале. Теперь он переходил из категории «нужно искать» в категорию «нужно проверить». Если Эверт окажется тем, кем его описал Март, шахта получит руководителя, который знает своё дело. Третий ярус станет возможным. Больше эфирита означало больше стволов, больше стволов означало больше вооружённых стрелков, а больше стрелков означало... что именно?

Безопасность? Да. Но не только.

Я посмотрел на стену кабинета, где висел график на три недели. Первая строка была вычеркнута: впайка эфирита шла с опережением. Вторая строка, строительство печи, была на графике. Третья, подготовка жилья для Лора, тоже.

Вопрос, который я откладывал с момента возвращения, был не в графике. Он был за его пределами. Что делать, когда Мор решит проблему стабилизации? Когда у него появится свой порох, свои стволы, своя литейная линия? Пусть через полгода, пусть через год. Что тогда?

Ответ был один. К тому моменту у меня должно быть то, чего у него нет. Следующее поколение. Шаг вперёд, который он снова не сможет повторить.

Нарезка.

Мысль о нарезных стволах сидела в голове с первого дня, когда я отлил первую бронзовую аркебузу. Виктор Громов знал, что гладкий ствол был компромиссом. Пуля, выпущенная из гладкого канала, летела прямо только первые пятьдесят шагов. Дальше начинались случайности: неравномерное обтекание, боковой ветер, несимметричная форма самой пули. На ста шагах разброс составлял локоть. На двухстах попасть в человека можно было только случайно.

Нарезка решала эту проблему. Винтовые канавки внутри ствола заставляли пулю вращаться вокруг продольной оси, и гироскопический эффект стабилизировал полёт. Та же пуля, выпущенная из нарезного ствола, летела прямо на триста шагов и сохраняла убойную силу на пятистах.

Но нарезка требовала двух вещей, которых у меня пока не было: подходящей пули и способа нарезать канавки.

Круглая свинцовая пуля для нарезного ствола не годилась. Она не цеплялась за нарезы, проскальзывала и летела так же криво, как из гладкого канала. Нужна была коническая пуля, удлинённая, с мягкой юбкой, которая расширялась от давления пороховых газов и врезалась в нарезы. Пуля Минье, если пользоваться земной терминологией.

Отлить такую пулю было несложно. Форма простая: конус с полой задней частью. Свинец мягкий, льётся при низкой температуре. Литейная форма из двух половинок с каналом для заливки. Хорст мог освоить это за день.

Нарезать канавки в стволе было сложнее. На Земле для этого использовали нарезной станок с протяжкой: стальной стержень с резцами, который медленно протягивали через ствол, делая по одной канавке за проход. Четыре канавки, четыре прохода, каждый с поворотом на точно рассчитанный угол.

Станка у меня не было. Стали для резцов тоже.

Но у меня был дар.

Я мог нарезать канавки тем же способом, которым прокладывал каналы в первых железных стволах: манипуляцией структуры на молекулярном уровне. Не вырезать бронзу, а реструктурировать её, формируя углубления нужной глубины и нужного шага прямо в стенке канала.

Теория была простой. Практика требовала точности, которой я пока не проверял.

Я достал из ящика стола чистый лист. Перо, чернила. Начал чертить.

Сечение ствола: круг. Внутренний диаметр: три четверти дюйма, как у текущих аркебуз. Четыре нареза, глубиной в двадцатую часть линии. Шаг нарезки: полный оборот за тридцать дюймов длины ствола. Это давало пуле достаточную угловую скорость для стабилизации, но не создавало избыточного трения.

Пуля: конус с цилиндрическим основанием. Длина в два калибра. Полость сзади, глубиной в треть длины пули. При выстреле пороховые газы входят в полость, расширяют юбку, юбка врезается в нарезы, пуля получает вращение.

Я рисовал долго. Стемнело, и я зажёг свечу. Чертёж занял два листа: общий вид, сечение ствола с нарезами, профиль пули, развёртка нарезов. Внизу записал расчёты: начальная скорость пули, скорость вращения, предполагаемый эффективный радиус стрельбы.

Триста шагов. Это было консервативной оценкой. На Земле штуцеры с похожими параметрами били на четыреста и дальше.

Триста шагов. Втрое дальше, чем мог достать любой боевой маг заклинанием. В пять раз дальше, чем мог поставить щит даже сильный щитовик. Стрелок с нарезной аркебузой мог убить мага, которого маг даже не видел.

Я отложил перо и потёр глаза. Свеча догорала, за окном была темнота.

Это был чертёж. Не оружие. До оружия нужно было пройти путь, который на Земле занял двести лет, от первых опытов с витыми канавками в XVI веке до пули Минье в 1849-м. Мне нужно было пройти этот путь за недели.

Но я знал, куда идти. Это была разница между слепым поиском и инженерной задачей.

Эверт приехал через два дня.

Март привёз его на телеге утром, вместе с мешком вещей и деревянным ящиком, обмотанным тряпками. Эверт оказался худым, жилистым мужчиной с тёмным от загара лицом и спокойными серыми глазами. Левая рука висела вдоль тела, три пальца, средний, безымянный и мизинец, были скрючены внутрь, к ладони, и не разгибались. Пожатие правой было крепким, сухим.

— Барон ди Валье? — Он посмотрел на меня без подобострастия и без вызова. Просто посмотрел, оценивая.

— Арморн, — сказал я. — Пойдёмте, покажу шахту.

— Прямо сейчас?

— А зачем ждать?

Он хмыкнул. Одобрительно.

Мы спустились к шахтному двору. Эверт остановился у входа и осмотрел крепление. Потрогал стойку, постучал по перемычке костяшками здоровой руки.

— Дуб?

— Дуб, — подтвердил я.

— Хорошо. Стойки поставлены правильно, шаг нормальный. Кто ставил?

— Мои люди. По моим указаниям.

— Вы горный инженер?

— Нет. Я оружейник. Горное дело знаю поверхностно.

Он посмотрел на меня. Кивнул, словно этот ответ его устроил больше, чем попытка приукрасить.

— Пойдёмте вниз.

На первом ярусе Эверт ходил медленно, трогая стены и потолок, осматривая крепления, нагибаясь к полу. Он не разговаривал. Иногда останавливался, закрывал глаза и слушал. Я не мешал.

На втором ярусе он провёл дольше. Эфиритовые прожилки в стенах светились синим, и я увидел, как Эверт замер, увидев их впервые.

— Это оно? — спросил он тихо. — То, что вы добываете?

— Это оно.

— Синий камень. Слышал про такое. Никогда не видел.

Он подошёл ближе, присел на корточки, разглядывая прожилку. Протянул здоровую руку, коснулся кристалла.

— Тёплый.

— Да. Он перерабатывает эфирный фон. Постоянно.

Эверт провёл пальцами по породе вокруг кристалла.

— Гранит крепкий. Мелкозернистый, без трещин. Прожилка идёт под углом к горизонту, градусов тридцать. — Он посмотрел вправо, где забой расширился в новую жилу. — Эта тоньше, но чище. Меньше включений в породе. Разработка проще.

— Вы можете определить это на глаз?

— На глаз, на ощупь и на звук. Двадцать восемь лет, барон. — Он выпрямился. — Я видел достаточно камня, чтобы понимать, что он мне говорит.

— Что скажете о шахте?

Эверт сложил здоровую руку на груди. Подумал.

— Первый ярус хороший. Крепления стоят правильно, шаг достаточный, проветривание естественное через вход. Для глубины в полтора человеческих роста этого хватает. Второй ярус сложнее. Крепления я бы усилил: здесь есть давление сверху, и через год-два стойки начнут проседать. Нужно ставить замковые распорки, а не просто вертикальные бревна. Это не срочно, но необходимо.

— Что ещё?

— Вентиляция. На втором ярусе уже чувствуется. Воздух идёт сверху, но до забоя доходит слабо. Пока работают двое-трое, хватает. Если поставите больше людей или начнёте углубляться, нужна принудительная тяга. Самый простой способ: вертикальный ствол-отдушина с поверхности до второго яруса. Или до третьего, если планируете идти ниже.

— Планирую.

— Тогда нужен ствол. И второй выход. На случай обвала. Одна лестница на два яруса, это допустимо. Одна лестница на три, это могила для всех, кто внизу, если завалит вход.

Он говорил спокойно, без нажима. Не пугал и не преувеличивал. Просто перечислял факты. Как инженер.

— Эверт, — сказал я, — я предлагаю вам работу. Горный мастер баронства Валье. Постоянная должность, жильё и питание для вас и вашей жены, плата пятнадцать серебряных в месяц. Задачи: надзор за добычей, безопасность шахты, подготовка к углублению.

Он посмотрел на меня.

— Пятнадцать серебряных это больше, чем я получал у Кирша.

— У Кирша вы работали на истощённом карьере, где нечего было добывать. Здесь есть что добывать, и я хочу, чтобы это делалось правильно.

— Правильно, — повторил он. Обвёл взглядом забой, синие кристаллы в стенах, грубые крепления, которые он только что оценил и нашёл приемлемыми, но несовершенными. — Вы понимаете, что если я соглашусь, я буду говорить вам вещи, которые вам не понравятся? Я буду останавливать работу, если она небезопасна. Даже если вам нужна руда срочно.

— Именно поэтому я вас нанимаю.

Он протянул здоровую руку. Я пожал.

— Когда начинать?

— Завтра. Сегодня устраивайтесь. Олаф покажет жильё.

В тот же вечер Бурт пришёл ко мне с вопросом, который я ждал.

Он стоял в дверях кабинета, большой, рыжий, с руками, потемневшими от металлической пыли, и смотрел на чертежи, которые я оставил на столе.

— Что это? — спросил он, указывая на лист с сечением ствола.

— Закрой дверь.

Он закрыл. Сел на табурет.

Я повернул чертёж к нему.

— Это нарезной ствол. Видишь канавки внутри?

— Вижу. Четыре, по спирали. Зачем?

— Они заставляют пулю вращаться. Вращающаяся пуля летит прямо. Не как наши круглые, которые на ста шагах уже уходят в сторону. Вращающаяся пуля летит на триста шагов и попадает туда, куда целишься.

Бурт молчал. Он смотрел на чертёж, и я видел, как он обрабатывает информацию. Бурт не был образованным человеком. Он не знал слов «гироскопический эффект» и «угловая стабилизация». Но он был кузнецом, который двадцать лет наблюдал, как ведут себя металл, огонь и движение. У него была интуиция мастера.

— Пуля другая, — сказал он наконец, указывая на второй лист. — Не круглая.

— Не круглая. Коническая. С полой задней частью. При выстреле газ расширяет заднюю часть, и она цепляется за канавки. Как ключ в замке.

— И проворачивается.

— Да.

— Хитро. — Он потёр подбородок. — Как нарезать канавки?

— Даром. Тот же принцип, что при впайке эфирита. Я формирую углубления прямо в стенке канала. Четыре канавки, каждая идёт по спирали от казённой части до дульного среза.

— Это долго?

— Не знаю. Я ещё не пробовал. Теоретически, если канавки неглубокие, это быстрее, чем впайка. Но теория и практика иногда расходятся.

— Иногда, — повторил Бурт. — А иногда расходятся сильно.

— Именно поэтому я хочу попробовать завтра. На одном стволе. Не из готовых, а из тех двух, которые Тим забраковал и Хорст перелил. Один из перелитых возьму для эксперимента.

— Бракованный ствол для бракованной идеи, — хмыкнул Бурт.

— Идея не бракованная. Ствол тоже, если Хорст перелил нормально. Но рисковать готовым стволом я не хочу. Если нарезка не получится, потеряю экспериментальный. Если получится, буду знать, что делать дальше.

— Когда?

— Завтра утром. После того как закончу последние шесть вставок из партии Хорста.

— Я буду рядом, — сказал Бурт. Не спросил. Констатировал.

— Будь.

Утро четвёртого дня началось с завершения партии.

Шесть стволов. Я впаял эфирит во все шесть за три часа. Последний занял одиннадцать минут. Мана после шести стволов ощущалась, как ноющая мышца: работать можно, но каждое усилие чувствуешь.

Четырнадцать стволов Хорста были готовы. Все четырнадцать.

Бурт положил последний в ряд. Четырнадцать бронзовых тел с синеватыми полосками эфирита внутри. Мёртвые трубки, ставшие оружием. Теперь их нужно было оснастить: замки, ложе, шомполы, мушки. Рутинная работа, которую Бурт и Хорст могли делать без меня.

— Теперь эксперимент, — сказал я.

Бурт принёс перелитый ствол. Тяжелее обычного: Хорст залил чуть больше металла, стенки были толще. Для эксперимента это было даже лучше. Толстые стенки давали запас прочности на случай, если нарезка ослабит ствол.

Я положил ствол на верстак. Сел. Закрыл глаза.

Активировал дар.

Структура бронзы. Знакомая, привычная. Медь и олово в правильной пропорции. Внутренняя поверхность канала, гладкая, с мелкими неровностями литья, которые не влияли на выстрел из гладкого ствола.

Теперь нужно было сделать четыре канавки. Четыре спиральных углубления, начинающихся у казённой части и заканчивающихся у дульного среза. Глубина: двадцатая часть линии. Ширина: десятая часть линии. Шаг: полный оборот за тридцать дюймов.

Я начал с первой канавки.

Это было не похоже на впайку эфирита. При впайке я создавал новый слой, добавлял материал в структуру. Здесь я убирал материал. Перемещал атомы бронзы из канавки в соседние области стенки, уплотняя её. Канавка углублялась, а стенки вокруг неё становились чуть плотнее и прочнее.

Первые три дюйма дались легко. Прямой участок, без закручивания. Я привыкал к ощущению: не срезать, а сдвигать. Как будто провожу пальцем по мягкой глине, оставляя бороздку, только глина была бронзой, а палец был потоком маны.

Потом начался поворот.

Спираль. Канавка должна была плавно закручиваться, следуя расчётному шагу. Это требовало координации в трёх измерениях: глубина, ширина и угол поворота, меняющийся равномерно по всей длине ствола.

На Земле для этого использовали механический шаблон: протяжку с фиксированным углом, которая гарантировала постоянный шаг. У меня шаблоном была голова. Математика, засевшая в мозгу Виктора Громова тридцать лет назад на лекциях по нарезному оружию.

Я вёл канавку медленно. Очень медленно. Дюйм за дюймом. Поворот нарастал равномерно, и я контролировал угол так, как контролировал допуски на чертежах: мысленной линейкой, привычкой к точности.

Первая канавка заняла сорок минут. Сорок минут на одну бороздку в тридцать дюймов. Мана после этого ощущалась уже не как ноющая мышца, а как горящая.

Я открыл глаза.

— Бурт, посмотри.

Он взял ствол, поднёс к свету, заглянул в канал.

— Вижу, — сказал он. — Одна полоска, идёт по спирали. Ровная. Глубокая?

— Неглубокая. Меньше толщины ногтя.

— Ещё три такие?

— Ещё три.

Он положил ствол обратно. Посмотрел на меня.

— Вы бледный.

— Знаю. Мана горит. Три канавки за сегодня я не сделаю.

— Завтра?

— Завтра. Или послезавтра. Посмотрю, как восстановлюсь.

Я вышел из кузни. Голова гудела. Не боль, а тяжёлая пульсация, как после бессонной ночи с чертежами. Тело работало, голова протестовала.

Олаф ждал у входа. Он не стоял специально, просто проходил мимо, но увидел моё лицо и остановился.

— Плохо?

— Нормально. Истощение. Пройдёт к утру.

— Обед?

— Обед, — согласился я.

Мы пошли к донжону. На площадке за навесом Серт руководил кладкой: фундамент второй печи поднялся на два ряда. Камень лежал ровно, раствор схватывался, рабочие работали без суеты. Серт стоял в стороне и наблюдал, сложив руки на груди. Его лицо было сосредоточенным и довольным одновременно.

У ворот Крис разговаривал с одним из стрелков. Увидел нас, кивнул. За холмом стреляли: Тим продолжал тренировки.

Обычный день в баронстве Валье. Восемь стволов с эфиритом, одна экспериментальная канавка в нарезном стволе, новый горный мастер, второй ряд кладки фундамента печи. Ничего героического. Рутина.

Но именно рутина выигрывала войны. Не одна блестящая идея, не один гениальный выстрел. Тысяча одинаковых действий, выполненных правильно, одно за другим, день за днём. Виктор Громов знал это по «Прометею». Арморн ди Валье учился этому заново.

На следующий день я сделал вторую и третью канавки.

Вторая заняла тридцать пять минут. Третья двадцать восемь. Скорость росла, потому что руки, точнее дар, запоминали движение. Как музыкант, который учит гамму: первый раз по нотам, второй по памяти, третий на автомате.

После третьей канавки я остановился. Мана была на пределе. Четвёртую делать сейчас значило рисковать точностью, а кривая канавка в нарезном стволе означала пулю, которая летит не туда. Или разрыв ствола.

— Завтра, — сказал я Бурту.

Он кивнул. Забрал ствол, завернул в тряпку и убрал в кузню.

Я пошёл к шахте. Эверт начал работу утром и провёл под землёй четыре часа. Когда я подошёл, он сидел у входа на камне и рисовал углём на доске.

— Барон, — он поднял голову. — Я закончил осмотр.

— Что скажете?

— Первый ярус в порядке. Второй требует внимания: я отметил три места, где стойки нужно усилить. Не срочно, в течение недели. Третий ярус возможен, но не раньше чем через месяц. Сначала нужно пробить вентиляционный ствол.

— Месяц.

— Месяц на подготовку. Ещё две недели на саму проходку. Итого полтора месяца до начала добычи на третьем ярусе.

— Люди?

— Четверо дополнительных. Двое на проходку ствола, двое на крепление. Можно из ваших, если обучу.

— Обучите.

Он кивнул и вернулся к рисунку на доске. Я посмотрел через его плечо: план шахты в разрезе. Два яруса, вертикальный ствол от поверхности, пунктирная линия будущего третьего яруса. Чётко, аккуратно, с размерами.

— Эверт.

— Да?

— Хорошая работа.

Он кивнул снова. Без улыбки, без показной благодарности. Просто принял к сведению.

Я вернулся в кабинет и обновил график. Шахта: полтора месяца до третьего яруса. Это укладывалось в общий план. К моменту, когда Лор приедет и увидит баронство, шахта уже будет на полпути к расширению.

Четвёртую канавку я нарезал утром шестого дня.

Двадцать две минуты. Быстрее, чем любая из предыдущих. Дар адаптировался к новому типу работы, как адаптировался к впайке эфирита месяцы назад.

Я вытащил ствол из тисков, поднёс к свету, посмотрел в канал.

Четыре спиральных канавки, равномерно распределённых по окружности. Каждая шла от казённой части до дульного среза, поворачиваясь на полный оборот. Глубина одинаковая, ширина одинаковая. По крайней мере, так казалось глазу. Нужно было проверить.

— Бурт, — сказал я, — сделай мне десять пуль.

Я протянул ему лист с профилем конической пули. Бурт взял, посмотрел.

— Свинец?

— Свинец. Форму сделай из двух половинок глины, обожги. Полость сзади сформируй стержнем. Вот размеры.

Он кивнул и ушёл к печи.

Пока Бурт работал над формой, я впаял в экспериментальный ствол три полоски эфирита. Без стабилизации стрелять было бессмысленно: нарезка или нет, нестабильный порох мог разорвать ствол с той же лёгкостью, что и гладкий.

Впайка заняла стандартные двадцать минут. Мана после четвёртой канавки была невысокой, но для трёх вставок хватило. К полудню ствол был готов полностью: нарезной, с эфиритовыми вставками.

Бурт вернулся через два часа. В руке он держал глиняную форму и десять свинцовых пуль, разложенных на тряпке.

Я взял одну, покрутил в пальцах. Конус, длиной в два калибра, с мягкой юбкой. Литьё грубоватое, но для первого опыта сойдёт. Полость сзади была неглубокой, и я мысленно отметил, что в следующей партии нужно увеличить стержень.

— Хорошо, — сказал я. — Собирай ствол. Ложе от одной из старых аркебуз, замок кремнёвый.

— Сейчас?

— Сейчас.

Бурт работал быстро. Через час экспериментальная аркебуза была собрана. Тяжелее стандартной из-за толстых стенок, с ложем, которое сидело неплотно, и замком, который щёлкал чуть громче обычного. Уродливое, грубое изделие.

Но внутри этого уродливого изделия были четыре спиральных канавки, которые могли изменить баланс сил в этом мире сильнее, чем любой магический артефакт.

— Идём на дальнее поле, — сказал я. — Тим!

Тим появился через минуту. За ним Олаф.

— Барон?

— Стрельбище. Все четверо. Бурт несёт ствол.

— Что за ствол?

— Увидишь.

Дальнее поле за холмом использовалось для учебных стрельб с первого месяца. Ровная площадка, с одной стороны холм, с другой поле, уходящее к лесу. Мишени стояли на ста шагах: деревянные щиты, обтянутые кожей, за три месяца изрешечённые до состояния решета.

Я поставил новую мишень на двухстах шагах. Потом подумал и поставил ещё одну на трёхстах.

— Трёхста? — Тим посмотрел на дальнюю мишень. — Туда мы ни разу не стреляли. На двухстах уже никто не попадает.

— На двухстах из гладкого ствола никто не попадает, — поправил я. — Из этого, возможно, попадут.

Я взял экспериментальную аркебузу. Зарядил: порох, пыж, коническая пуля. Пуля скользнула в ствол легче, чем круглая, потому что коническая часть была чуть меньше калибра. При выстреле юбка должна была расшириться и войти в нарезы.

Должна была. Теория.

Я поднял аркебузу. Прицелился в мишень на двухстах шагах. Кремнёвый замок щёлкнул, искра упала на полку.

Выстрел.

Отдача была сильнее, чем от гладкоствольной аркебузы. Заметно сильнее. Нарезы создавали дополнительное сопротивление, и пороховые газы развивали большее давление, прежде чем пуля покидала ствол. Стенки выдержали. Толстые стенки Хорста оправдали себя.

— Тим, — сказал я. — Проверь мишень на двухстах.

Тим побежал к мишени. Он бежал быстро, молодые ноги на ровном поле. Добежал, остановился, нагнулся.

— Попадание! — крикнул он. — Центр щита, чуть ниже середины!

Двести шагов. Первый выстрел. Попадание в центр.

Из гладкого ствола на двухстах шагах я попадал в щит три раза из десяти. Лучшие стрелки Тима, Грит и Фольк, попадали два из десяти. На ста шагах Грит попадал восемь из десяти. Разница между ста и двумястами шагами для гладкого ствола была как разница между «оружие» и «шум».

Я перезарядил. Вторая пуля. Прицелился в мишень на трёхстах шагах.

Выстрел.

— Тим! Триста!

Он побежал к дальней мишени. Бежал дольше. Триста шагов для семнадцатилетнего бегуна, полминуты. Добежал, осмотрел щит.

— Попадание! — Пауза. — Правый край, но в щите!

Триста шагов. Попадание.

Разброс был больше, чем на двухстах. Пуля ушла вправо. Это могло быть ветром, несовершенством пули или неравномерностью нарезки. Скорее всего, все три фактора сразу. Первый прототип. Ожидаемо.

Но триста шагов. Попадание в щит размером с человеческий торс.

Я положил аркебузу на козлы. Посмотрел на Олафа.

Олаф стоял неподвижно. Его лицо не выражало ничего, но бельмо на левом глазу не щурилось. Верный признак.

— Триста шагов, — сказал он.

— Триста шагов.

— Маг ставит щит на пятьдесят. Видит цель на сто. Чувствует угрозу на сто пятьдесят, если у него хороший инстинкт.

— Да.

— Стрелок с этой штукой убьёт его, и маг даже не узнает, что умер.

— Да.

Олаф помолчал. Потом сказал:

— Мой отец. Маг, который его убил, стоял в двадцати шагах. Даже не напрягся. Просто поднял руку и сжёг. Двадцать шагов, и мой отец ничего не мог сделать.

Я не ответил. Не нужно было.

— Триста шагов, — повторил Олаф. Тихо. — Мир меняется, барон.

Тим вернулся с дальнего поля. Он не бежал, он шёл. Медленно, как человек, который увидел что-то и пытается это осмыслить.

— Барон, — сказал он, подойдя. — Пуля на трёхстах шагах ушла в щит на два пальца. Я вытащил её. Она другой формы.

Он протянул мне пулю. Деформированная, расплющенная от удара о дерево, но форма ещё читалась: конус, смятый спереди, с расширенной юбкой сзади. На юбке были видны следы нарезов: четыре параллельных вмятины, идущих по спирали.

— Она вращалась, — сказал Тим. — Следы на металле, спиральные.

Я посмотрел на него.

— Да, — сказал я. — Она вращалась. Именно поэтому попала в мишень на трёхстах шагах. Вращение стабилизирует полёт.

— Как стрела с оперением?

— Лучше, чем стрела с оперением. Стрела теряет скорость быстро, воздух тормозит. Пуля тяжелее и меньше. Она теряет скорость медленнее.

Тим повертел пулю в пальцах. Потом посмотрел на меня.

— Сколько таких стволов вы можете сделать?

— Пока не знаю. Нарезка занимает больше времени, чем впайка эфирита. Четыре канавки на один ствол, каждая по двадцать-тридцать минут. Плюс впайка. Один нарезной ствол в день, максимум два, если дар позволит.

— Один в день, — повторил Тим.

— Один в день. Но нам не нужны сорок нарезных. Нам нужны пять. Или десять. Точные, дальнобойные стволы для лучших стрелков. Остальные остаются с гладкими. Массовый огонь на ста шагах плюс точный огонь на трёхстах. Два эшелона.

— Грит, — сказал Тим.

— Что Грит?

— Грит для нарезного ствола. Он самый точный из всех. Восемь из десяти на ста шагах.

— Посмотрим, — сказал я. — Сначала нужно довести ствол до ума. Этот прототип, не серийный образец. Нужно уточнить глубину нарезки, длину пули, размер полости. Много работы.

Бурт, молчавший всё это время, наконец заговорил.

— Форма для пули простая. Я могу отливать по двадцать штук в час, когда отработаю размеры. Свинец есть. Проблема в стволах.

— Проблема в стволах, — согласился я. — И проблема во мне. Каждый нарезной ствол требует моего дара. Это не масштабируется.

— Пока, — сказал Бурт.

— Пока, — согласился я.

Мы собрали оборудование и пошли обратно. Тим нёс экспериментальную аркебузу, придерживая её двумя руками, как несут что-то хрупкое. Бурт шёл молча, думая о чём-то своём. Олаф шагал рядом со мной.

— Никому, — сказал я негромко.

— Понял, — ответил Олаф.

— Тим, Бурт, ты и я. Четверо. Пока четверо. Крис узнает, когда будет нужно. Остальные видят обычную аркебузу.

— А Серт?

— Серт строит печь. Серт узнает, когда мы начнём думать о нарезных стволах серийно. Не раньше.

— Лор?

Я подумал.

— Лор не узнает вообще. По крайней мере не в этот приезд. Лор приедет учиться стрелять из гладкоствольных аркебуз и обслуживать пушку. Этого достаточно для первого учебного цикла.

— А если спросит?

— Не спросит. Он не знает, что такое нарезка, и не знает, что она возможна. Он увидит аркебузы и пушки, это уже перевернёт его картину мира. Не нужно переворачивать её дважды за один визит.

Олаф хмыкнул. Согласился.

Вечером я сидел в кабинете и считал.

Не стволы и не пули. Время.

Лор приедет через две с половиной недели. До его приезда нужно: закончить строительство второй печи (Серт обещает уложиться), подготовить жильё для шести человек (Олаф уже работает), написать учебную программу для артиллерийского расчёта, провести серию испытательных стрельб из нарезного прототипа, чтобы зафиксировать характеристики и выявить проблемы.

Нарезной ствол нужно было довести до состояния, когда я мог уверенно повторить результат. Один удачный выстрел на трёхстах шагах ничего не доказывал. Нужна была статистика: десять выстрелов, двадцать, пятьдесят. Разброс, средняя точка попадания, зависимость от ветра, поведение пули на разных дистанциях.

Пятьдесят выстрелов. Пятьдесят пуль, пятьдесят пороховых зарядов. Это было много по нашим меркам: каждый заряд стоил пороха, а порох стоил селитры, серы и угля.

Но экономить на испытаниях значило экономить на будущем.

Я открыл записную книжку и составил план испытаний. Десять серий по пять выстрелов. Первые три серии на ста шагах, для калибровки и проверки стабильности. Четвёртая-шестая на двухстах. Седьмая-девятая на трёхстах. Десятая на четырёхстах, если предыдущие покажут достаточную кучность.

Параллельно Бурт будет варьировать параметры пули: глубину полости, длину конуса, вес. Каждая серия с новой пулей. Фиксируем результаты, сравниваем, выбираем оптимальный вариант.

Системный подход. Научный метод. То, чего этот мир не знал и не умел.

Мор в Вальтергейме пытался воспроизвести мою технологию методом проб и ошибок. Слепые опыты. Засыпал порох в трубку, поджигал и смотрел, что произойдёт. Его люди получали ожоги, его мастерскую закрывали после взрывов, и он начинал заново. Без понимания физики, без знания химии, без модели, которая объясняла бы, почему порох ведёт себя так, а не иначе.

Он мог перебирать варианты годами и не найти ответа. Или мог наткнуться на него случайно. Вероятность первого была выше, но второе нельзя было исключить.

Я не мог контролировать его прогресс. Я мог контролировать только свой.

Стук в дверь. Тим.

— Барон, прибыл человек от Дорна. Подтверждает: барон Дорн будет послезавтра утром с тремя людьми.

— Хорошо. Подготовь гостевую комнату в донжоне и обед на шестерых.

— Шестерых?

— Дорн, его управляющий, я, Олаф, Крис и ты.

Тим моргнул.

— Я?

— Ты. Ты управлял баронством пять недель в моё отсутствие. Дорн должен знать, кто здесь держит оборону, когда меня нет.

Тим выпрямился. Не от похвалы, а от ответственности. Он уже научился отличать одно от другого.

— Понял, барон.

Он вышел. Я вернулся к записям.

На полях листа, рядом с планом испытаний, я написал: «Дорну показать гладкоствольные. Не нарезные. Дорн союзник, но нарезка стратегический секрет. Пока».

Потом зачеркнул «пока» и написал: «До тех пор, пока не буду уверен, что Дорн готов хранить этот секрет ценой жизни».

Доверие было валютой, которую нельзя было напечатать. Её можно было только заработать.

Март пришёл поздно вечером, когда я уже собирался гасить свечу. Он стучал тихо, два коротких удара, как всегда.

— Войдите.

Он вошёл и закрыл дверь. Лицо было серьёзным.

— Ещё одно донесение, — сказал он. — От другого человека. Не с западного тракта. Из Серой Броды.

— Из Серой Броды?

— Трактирщик, которому я плачу за наблюдательность. Простой договор: замечает что-то необычное, передаёт мне. Он заметил.

— Что?

— Вчера вечером в Серой Броде остановились двое. Приехали с юга, по тракту от Валлена. Одеты как путешественники, но лошади хорошие. Трактирщик слышал разговор за ужином, не весь, но кусок. Один из них спросил другого, цитирую: «Сколько стволов у него сейчас?» Второй ответил: «Больше тридцати, если верить Нильсу».

— Нильс.

— Трактирщик не знает никакого Нильса. Я тоже. Но это имя, и оно упоминалось в контексте подсчёта наших стволов.

— Описание?

— Один высокий, худой, бородатый. Второй среднего роста, темноволосый, без бороды. Уехали утром, направление: запад.

Запад. Снова запад. Все нити вели на запад, к Вальтергейму.

Нильс. Имя, которое я не знал. Человек, который знал, сколько у меня стволов. Это означало, что у Мора был ещё один источник информации, помимо мнимого торговца скобяными изделиями. Кто-то, кто видел стволы или слышал о них, и передавал сведения.

— Март, — сказал я, — нам нужен список всех людей, которые за последние три месяца имели доступ к информации о количестве стволов. Стрелки, литейщики, охрана, рабочие шахты. Все, кто мог видеть или слышать.

— Это длинный список.

— Знаю. Но Нильс в нём есть. Или человек, который говорит с Нильсом.

— Я составлю. И поговорю с Крисом. Он знает людей лучше меня.

— Осторожно. Не создавайте панику. Не допрос, а наблюдение.

— Понял.

Март ушёл. Я потушил свечу, но не лёг.

Стоял у окна и смотрел в темноту. Баронство спало. Фонарь у литейного навеса погас. Огонёк факела у ворот двигался: стрелок на ночном обходе.

Нильс.

Имя, которое не значило ничего и значило всё. Где-то среди моих людей, или рядом с ними, был человек, который считал стволы и передавал эту цифру людям, ехавшим на запад.

Рогера я отпустил сознательно. Мнимого торговца отследил Крис. Но Нильс, или тот, кто стоял за этим именем, работал тише. Не приезжал на лошади с герцогским тавром. Не задавал вопросов. Просто считал.

Тихая война. Мор учился. После Рогера, после торговца он перешёл к методам, которые сложнее обнаружить. Пассивное наблюдение. Подсчёт ресурсов. Картография производства.

Та же логика, которую я применял к нему через сеть Марта, только направленная в обратную сторону.

Я закрыл окно и лёг. Завтра нужно было делать вторую канавку на втором нарезном стволе (первый экспериментальный я решил оставить для испытаний, а второй готовить как образец для серии). Послезавтра приезжал Дорн. Через две с половиной недели Лор.

И где-то в Вальтергейме мастерская Мора снова открывалась после очередного взрыва, и его люди снова засыпали порох в бронзовую трубку, и снова не знали, что произойдёт.

Слепые опыты.

Разница между ними и мной была не в таланте, не в магии и не в деньгах. Разница была в методе. Они перебирали варианты вслепую. Я шёл по карте, которую нарисовали четыреста лет развития науки на планете, о которой этот мир не знал и не узнает.

Это преимущество было временным. Любое преимущество временно. Рано или поздно кто-нибудь из мастеров Мора догадается положить кусок эфирита рядом с порохом. Потом догадается вставить его в ствол. Потом найдёт способ закрепить. И тогда у Мора будет своё оружие.

Вопрос был в том, что у меня к тому моменту будет нарезка. А когда они освоят нарезку, у меня будет что-то следующее.

Гонка, в которой побеждает не тот, кто бежит быстрее, а тот, кто знает маршрут.

Я закрыл глаза и уснул. Завтра был рабочий день.