Три недели в столице — это слишком долго, если у тебя нет дел, и слишком мало, если дел слишком много.

У меня было и то и другое.

В первые дни после разговора с Теодором я написал письма. Бурту — с инструкциями по обозу. Крейн — с кратким итогом. Дорну — что политический вопрос закрыт и можно готовить совместную встречу после возвращения. Марту я ничего специально не объяснял: он услышал пересказ, кивнул и начал считать что-то своё в записной книжке.

Потом наступило ожидание.

Ожидание в Аркенбурге было не таким, как в баронстве. В баронстве ожидание было физическим: пока олово плавится, пока форма остывает, пока состав выстаивается в нужных условиях. Здесь ожидание было информационным. Я слушал то, что приносил Март. Читал то, что присылала Крейн. Думал.

Март ходил по ярмарке и возвращался каждый вечер с новостями, которые укладывал передо мной, как торговец раскладывает товар: вот это свежее, вот это залежалое, вот это — смотри, но брать не советую.

На четвёртый день он сказал:

— Делегация Гильдии собирается уезжать.

— Хельм тоже?

— Хельм уехал позавчера, тихо, без объявлений. Дайн задержится ещё на несколько дней — у него тут торговые связи, использует повод для переговоров. Рост всё ещё здесь.

— Зачем?

— Не знаю. Он не торгует. Встречается с кем-то, но с кем именно — мой источник не знает.

Рост, который остаётся в городе после официального проигрыша делегации и встречается с неустановленными людьми. Это могло быть безобидно. Могло — нет.

— Следите за ним? — спросил я.

— Краем глаза. Он меня не знает в лицо, — ответил Март. — Но близко я не подхожу: у него дар, а у меня нет.

— Правильно. Не подходите.

Я думал об этом вечером. Рост был эмоциональным, но не глупым. Оставаться в городе после проигрыша без видимой причины — либо это личная инициатива, либо его кто-то попросил. Хельм бы не попросил: Хельм ушёл бы полностью, чтобы перегруппироваться. Дайн? Возможно. Или — кто-то третий, кого я не видел.

Я записал в свой рабочий лист: «Рост. Контакты неизвестны. Держать в поле зрения».

Потом написал ниже: «Мор».

И обвёл оба слова одним кругом.

Крейн прислала записку на шестой день.

«Совет провёл закрытое заседание. Хельм представил результаты поездки как частичный успех: статья 14 применена, но юрисдикция Гильдии над эфиритом ограничена, а не ликвидирована. По его позиции, коронные инспекции — это де-факто признание Гильдией стратегического статуса ресурса, а значит, прецедент в пользу Кодекса. Рост остался в меньшинстве, требовал жёстких мер. Дайн воздержался. Итог: официального решения о новых действиях нет, но и официальной капитуляции — тоже. Хельм дал Гильдии выход с сохранением лица. Он это умеет».

Я перечитал дважды.

Хельм был опасен именно этим. Он проиграл раунд и немедленно переименовал его в ничью — с объяснением, которое давало Совету возможность не чувствовать себя побеждёнными. Через год, когда придёт время продлевать лицензию или пересматривать регламент инспекций, этот «прецедент» всплывёт снова.

Но это было через год. Сейчас — три недели до обоза с пушкой.

Олаф за эти три недели вёл себя как человек в незнакомом лесу: спокойно, внимательно, без лишних движений. Каждый день утром он обходил гостевое крыло, узнавал у слуг, не менялся ли состав охраны, уточнял расписание смен. Он делал это без суеты, как привычную работу.

Однажды вечером я спросил:

— Вы в столице раньше бывали?

— Один раз. Давно. — Он помолчал. — С наёмным отрядом. Мы охраняли обоз. Не вошли в город, встали лагерем у южных ворот. Я тогда видел стены только снаружи.

— Нравится?

Он посмотрел в окно.

— Нет. Слишком много людей, которых не знаешь. В баронстве — я знаю каждого. Здесь каждый второй может быть чьим-то человеком.

— В баронстве тоже может быть чьим-то человеком. Рогер был.

— В баронстве я заметил бы быстрее.

Это было честно. Олаф в городе работал на незнакомой территории и знал об этом.

— Ещё десять дней, — сказал я. — Потом обоз.

— Десять дней, — повторил Олаф. — Терпеливый человек.

— Вы терпеливый?

— Я терпеливый, когда понимаю, ради чего жду. — Он отошёл от окна. — А вы?

— Я считаю шестерни для противооткатного механизма. Это помогает.

Олаф хмыкнул. Это была его форма одобрения.

На десятый день Рост уехал.

Март сообщил об этом буднично, между новостью о ценах на зерно и рассказом о купце из северных провинций, который спрашивал об аркебузах.

— Уехал рано утром. Один, без слуг, верхом. Направление — западный тракт.

Западный тракт шёл в сторону герцогства Мор.

Я не стал делать немедленных выводов. Одно совпадение — не факт. Но записал: «Рост. Западный тракт. Дата».

— Кто-нибудь выехал следом? — спросил я.

— Не заметно. — Март пожал плечами. — Он не прощался. Просто исчез.

Люди, которые уходят не прощаясь, обычно либо очень осторожны, либо очень торопятся. Рост не производил впечатления осторожного человека.

Обоз пришёл на шестнадцатый день — на три дня раньше, чем я рассчитывал.

Олаф получил записку от гонца утром и молча положил её мне на стол. Я прочитал. Бурт писал коротко, что умел: «Выехали быстрее. Перевал прошли без проблем. Встречай у южных ворот после полудня».

Я встретил их у ворот сам, с Олафом.

Обоз состоял из двух телег. На первой были ящики с порохом, ядрами и принадлежностями — упакованные в мешковину, перевязанные верёвкой, без каких-либо опознавательных знаков. На второй, под тяжёлым парусиновым пологом, лежал разобранный лафет и ствол в деревянном кожухе.

Бурт слез с козел первой телеги и пожал мне руку с той крепостью, которая говорила больше, чем слова.

— Целые?

— Целые. — Он оглянулся на телеги. — Ствол обернули вощёной кожей от сырости. Лафет проверил перед выездом, всё ровно.

Рядом с ним стоял Серт — невысокий мужчина лет пятидесяти с широкими ладонями и привычкой смотреть на всё прищурившись, как будто оценивая форму и вес. Бывший мастер колоколов. Он поклонился, но без лишней угодливости: поклон человека, который уважает, но не прогибается.

— Дорога нормальная? — спросил я.

— На перевале дождь. — Бурт пожал плечами. — Серт проверял ствол каждый вечер. Говорит, порядок.

— Порядок, — подтвердил Серт.

— Где разместимся? — спросил Бурт.

— Берт выделил склад у западного крыла. Там и поставим телеги. Охрана дворцовая, круглые сутки.

Бурт кивнул. Это его устраивало.

Мы прошли через ворота. Олаф шёл рядом с Буртом, и я заметил, как они обменялись несколькими тихими словами — тот разговор ветеранов, который не требует вступлений и не требует много слов. Олаф что-то объяснял про улицы; Бурт слушал и кивал.

Серт шёл чуть позади и смотрел по сторонам с видом мастера, который оценивает чужую работу: как сделаны мостовые, как устроены крепления уличных фонарей, какой камень использован в кладке стен.

— Хорошие стены, — произнёс он почти для себя.

— Старые, — сказал я.

— Старые — не значит плохие. Видно, кто клал.

Склад оказался просторным, сухим и с хорошим запором. Дворцовый слуга, который открывал его, ушёл сразу, без лишних взглядов.

Мы разгрузили телеги вчетвером. Ствол оказался тяжелее, чем выглядел: почти три пуда бронзы плюс деревянный кожух. Серт и Бурт несли его вдвоём, координируясь парой коротких фраз. Они уже проделывали это несколько раз за дорогу и понимали друг друга без объяснений.

Я собрал лафет.

Не один — Бурт и Серт помогали, подавали детали, придерживали. Но я сам проверял каждое соединение, каждый клин, каждую ось колеса. Не потому что не доверял. Просто потому что через три дня эта пушка будет стрелять перед королём Аркена, и «почти нормально» было не тем результатом, который требовался.

Через два часа лафет стоял собранным. Ствол лежал в гнезде.

Я осмотрел. Потрогал. Постучал по казённой части ствола — звук был тот, что нужно: плотный, без пустот.

— Хорошо, — сказал я.

Бурт довольно хмыкнул. Серт ничего не сказал, но чуть расправил плечи.

— Запас? — спросил я.

— Двадцать два заряда пороха, двадцать ядер. — Бурт ткнул пальцем в ящики. — Плюс инструмент: банник, пыжи, мерка. Всё упаковал по вашему списку.

— Хорошо. Завтра с утра один пробный выстрел — проверить после дороги. Потом готовимся к демонстрации.

— Где стрелять будем?

— Берт сказал — северный плац за конюшнями. Там достаточно места и каменная стена в дальнем конце. Мишень.

Пробный выстрел на следующее утро прошёл без зрителей.

Плац был пустым, если не считать Берта, который появился в дверях конюшни через минуту после того, как мы вывезли пушку, и остался стоять там, скрестив руки. Молча.

Я зарядил сам, следуя протоколу: порох отмеренной меркой, пыж, ядро, банник, фитиль.

Бурт и Серт стояли сбоку, за линией отдачи. Олаф — у входа на плац, спиной к нам, смотрел на ворота.

Я поднёс фитиль.

Выстрел грохнул, выбив из ствола облако сизого дыма. Лафет откатился назад на добрых полтора шага, колёса проскребли по утоптанному грунту плаца. Ядро ударило в каменную стену в дальнем конце — звук удара пришёл чуть позже, тупой и основательный, как удар кулаком по наковальне.

В стене осталась вмятина глубиной в ладонь.

Я оглянулся.

Берт по-прежнему стоял у входа в конюшню. Смотрел на стену. Потом перевёл взгляд на меня.

— Через три дня, — сказал он. — Его величество назначил на послезавтра. Плац расширят. Будут присутствовать шесть офицеров — двое из гвардии, двое из полевых соединений, полковник Вейн и его адъютант.

Я кивнул.

— Стена выдержит ещё несколько таких попаданий?

— Проверим, — ответил Берт. — Если нет — поставим новую.

Он развернулся и ушёл в конюшню.

— Он всегда такой? — спросил Бурт.

— Всегда, — ответил Олаф за меня.

— Мне нравится, — сказал Бурт. — С такими людьми понятно, где ты стоишь.

Следующие два дня мы готовились.

Я разработал протокол демонстрации. Не шоу — именно протокол: последовательность действий, которая позволяла военным офицерам увидеть именно то, что имело для них значение.

Первый выстрел — по мишени на ста шагах. Чтобы установить базовую точность.

Второй выстрел — по мишени на двухстах шагах. Та же мишень, усиленная деревянными брусьями, имитирующими ворота крепостного донжона.

Третий выстрел — по каменной стене в ста пятидесяти шагах, без предварительного ослабления. Ядро должно было либо пробить, либо обрушить кладку.

Перезарядка между выстрелами — я засекал время. Нужно было укладываться в две минуты.

Бурт тренировался. Серт наблюдал и говорил только тогда, когда видел, что что-то можно сделать точнее. Олаф не мешал и не помогал — он делал то, что умел: следил за периметром.

На второй день я объяснил Бурту и Серту, что произойдёт послезавтра.

— Офицеры будут смотреть на скорость перезарядки не меньше, чем на точность, — сказал я. — Один выстрел — это впечатление. Три выстрела за шесть минут — это факт.

— Шесть минут на три выстрела — реально, — сказал Бурт. — Две минуты с запасом.

— Не с запасом. Ровно. Запас нужен не для скорости, а для того, чтобы не торопиться и не ошибиться.

— Понял.

— Серт, вы будете рядом. Если кто-то из офицеров задаст технический вопрос по устройству ствола — отвечаете вы.

Серт кивнул.

— Технических вопросов не бойтесь. Если не знаете ответа — скажите прямо. Офицеры это оценят.

— Я знаю ответы на технические вопросы, — произнёс Серт спокойно.

— Я в этом не сомневался.

В день демонстрации небо было серым, но без дождя.

Хорошо. Порох был сухим, фитиль — проверен. Дождь мог усложнить работу с фитилём, хотя для бронзового ствола с эфиритовой вставкой это имело меньшее значение, чем для обычного оружия.

Плац расширили, как и обещал Берт. У дальней стены выложили мишени: деревянный щит на ста шагах, брусовую раму на двухстах, каменная кладка — та же, что и была, только Берт распорядился укрепить соседние секции, чтобы обрушение не пошло дальше нужного.

Офицеры появились точно в условленное время.

Двое гвардейских капитанов в парадных кирасах с золотым позументом. Двое полевых — без позумента, в рабочих доспехах с дорожной пылью в складках. Полковник Вейн — высокий, немолодой, с лицом человека, который видел достаточно войн, чтобы не удивляться ничему, но при этом помнит, как надо удивляться при необходимости. Адъютант — молодой поручик, с планшетом и пером.

Теодор пришёл последним. С Бертом и ещё одним советником, которого я не знал. Без церемониала — в сером кафтане, без знаков отличия, если не считать цепи с государственной печатью.

Он встал рядом с офицерами. Не впереди, а рядом.

Это я отметил.

— Барон, — сказал он. — Начинайте, когда готовы.

Я кивнул Бурту.

Первый выстрел — по щиту на ста шагах.

Бурт зарядил ровно и быстро. Фитиль. Хлопок запального отверстия. Пауза.

Выстрел.

Щит разнесло в щепу.

Кто-то из офицеров присвистнул — невольно, сразу оборвав. Полковник Вейн ничего не сказал, только прищурился.

Бурт уже начинал перезарядку.

Я смотрел на офицеров. Поручик что-то записывал. Гвардейские капитаны переглядывались. Один из полевых офицеров — невысокий, с рябым лицом — шагнул вперёд и остановился, глядя на облако дыма над стволом.

— Второй выстрел по брусовой раме. Двести шагов, — сказал я.

Никто не возражал.

Перезарядка заняла минуту сорок пять секунд. Я не засекал специально — просто считал про себя. Бурт работал ровно: без лишних движений, без суеты.

Второй выстрел ударил в раму. Ядро прошло насквозь и ударилось в земляной вал позади. Рама с треском переломилась пополам.

— Это была имитация крепостных ворот? — спросил полевой офицер с рябым лицом.

— Деревянное укрепление той же плотности и толщины. Лиственница, шесть вершков.

— Насквозь, — произнёс он.

— Насквозь.

Вейн обернулся ко мне.

— Третий — по камню?

— Да. Каменная кладка, полтора фута. Ста пятидесяти шагов.

Он посмотрел на стену.

— Это хорошая кладка.

— Это старая кладка. Ей около ста лет. Если новая держит лучше — понадобится несколько выстрелов. Но результат тот же, только позже.

— Посмотрим, — произнёс Вейн.

Бурт перезарядил. Серт занял место у ствола, проверяя угол. Я наблюдал.

Третий выстрел.

Ядро ударило в стену. Разлетелась щебёнка. В кладке открылась трещина — наискосок, от точки удара до верхнего края секции. Угловой блок сдвинулся, но не упал.

— Ещё один, — сказал Теодор.

Я посмотрел на него. Он смотрел на стену с тем выражением, с которым практичный человек смотрит на что-то, что стоит дорого и требует решения.

Бурт перезарядил.

Четвёртый выстрел лёг в ту же точку. Угловой блок обрушился. Секция стены просела, открыв пролом шириной в полтора шага.

Пауза.

Никто не говорил.

— Сколько времени заняли четыре выстрела? — спросил поручик с планшетом. Он спрашивал скорее автоматически, по обязанности.

— Около семи с половиной минут от первого до последнего.

Он записал.

— Расчёт — двое? — спросил Вейн.

— В базовом варианте да. Для полевых условий лучше трое: один заряжает, один наводит, один управляет боеприпасами. Это снижает время перезарядки до полутора минут.

— Трое — это меньше, чем один боевой маг, — сказал рябой офицер.

Это было не вопросом. Это было наблюдением.

— Трое обученных солдат, — ответил я. — Без магического дара. Без ограничений по дальности применения. Без усталости от расхода маны.

Вейн посмотрел на Теодора. Теодор не ответил взглядом — смотрел на пролом в стене.

— Какова максимальная дальность? — спросил один из гвардейских капитанов. До этого момента он молчал.

— Зависит от угла и заряда. При горизонтальном выстреле, который вы видели, — двести пятьдесят — триста шагов с приемлемой точностью. При навесном огне — дальше, но точность падает. Мы работали над этим вопросом ещё в баронстве: при хорошей прицельной таблице и стандартизированном заряде точность можно значительно улучшить.

— Прицельная таблица? — переспросил рябой.

— Таблица зависимости: заряд, угол, расстояние, результат. Если у вас одинаковые стволы, одинаковый порох и одинаковые ядра — таблица работает. Это означает, что стрелять можно из-за укрытия или с закрытой позиции, не видя цели, только зная координаты.

Рябой остановился.

— Стрелять, не видя цели.

— Если у вас есть разведка, которая сообщает координаты. Да.

Молчание стало другим.

Офицеры задавали вопросы ещё около получаса. Технические — Серт отвечал точно, иногда жёстче, чем следовало бы при дворе, но никто не возражал. Тактические — я отвечал сам.

Потом Теодор жестом попросил офицеров отойти в сторону. Они отошли, негромко разговаривая между собой. Поручик что-то записывал не останавливаясь.

Теодор подошёл ко мне.

— Пролом в стене заделают, — сказал он. — Это была рабочая стена, не учебная.

— Сожалею. Берт сказал, что можно.

— Берт сказал, что я разрешил. Это разные вещи. — В голосе не было раздражения, просто уточнение. — Вейн хочет поговорить с вами дополнительно. После того как я уйду.

— Понимаю.

— Барон, — сказал Теодор, — то, что вы показали сегодня, меняет несколько вещей. Вы понимаете, каких именно?

Я подумал.

— Осадная тактика. Крепостное зодчество. Баланс сил между магами и регулярной пехотой.

— Да. — Он помолчал. — И ещё одна вещь. Если это оружие появится у тех, с кем у Аркена нет мира — это проблема для меня, а не для вас. Вы понимаете это?

— Понимаю.

— Это значит, что у меня есть интерес в том, чтобы у вас всё работало хорошо. Пока ваша лицензия в порядке, ваша шахта в порядке и ваше производство в порядке — это мои технологии, а не чужие.

Я слушал.

— Мне нужен человек, который понимает это оружие. Не тот, кто его боится, и не тот, кто хочет его для себя. Тот, кто понимает. — Теодор посмотрел на ствол пушки. — Вейн будет задавать вопросы. Отвечайте честно. Если у вас возникнут вопросы — Берт.

Он поклонился — не по-придворному, а коротко, как равный, и пошёл к выходу с плаца. Советник и Берт последовали за ним.

Вейн подошёл сразу, как Теодор скрылся за воротами.

Рябой офицер шёл рядом с ним. Гвардейцы остались у стены, разглядывая пролом.

— Капитан Лор, — представил Вейн рябого. — Командир осадного отряда восточного гарнизона.

Лор кивнул мне. Без церемоний.

— Я слышал про шесть магов, — сказал он. — Расскажите про бой.

Это был не праздный вопрос. Лор спрашивал так, как спрашивает человек, которому нужна прикладная информация, а не история.

Я рассказал. Коротко, по существу: диспозиция, фугасы, аркебузный залп, ошибка со щитовиком, тактика истощения, целитель как ключевая цель.

Лор слушал, не перебивая.

— Целитель — слабое место, — сказал он, когда я замолчал. — Это не очевидно, пока не видишь боя.

— Не очевидно. Но как только видишь — становится понятно: снимите целителя, и потери магов перестают восполняться. Дальше — вопрос времени и боеприпасов.

— Сколько аркебузных выстрелов нужно, чтобы пробить личный щит мага?

— Зависит от мага. Слабый — один, два. Сильный — может держать десять-двенадцать, если не тратит ману одновременно на атаку. Но непрерывный огонь из нескольких стволов даёт нужный результат.

— А из пушки?

— Щит рассчитан на мечи и стрелы. Ядро весом в фунт на скорости, которую даёт пороховой заряд, — это качественно другая нагрузка. Один выстрел в упор.

Лор прищурился.

— Вы сказали «в упор». Пушка в упор — это другая задача, чем на ста пятидесяти шагах.

— Верно. Поэтому пушка — не замена аркебузе. Это разные инструменты. Аркебузный отряд работает по магам на дистанции. Пушка — по укреплениям и концентрированным позициям.

— Комбинированная тактика.

— Да.

Вейн стоял чуть поодаль и не вмешивался. Он дал Лору говорить — значит, понимал, что Лор задаёт нужные вопросы.

— Вы готовы передать такую тактику? — спросил Лор прямо. — Как обучать, как строить. Официально.

— Это вопрос, который мне нужно согласовать с первым советником.

— Я понимаю. — Лор кивнул. — Я его задал не для немедленного ответа. Я его задал, чтобы вы знали, какой вопрос будет задан официально.

Он повернулся к Вейну. Тот кивнул — коротко, почти незаметно.

— Барон. — Вейн протянул руку. Не по-придворному, а как офицер офицеру. — Хорошая работа.

Я пожал его руку.

— Кто у вас Бурт? — спросил Вейн.

— Мой главный механик. Без него это не работало бы.

— Он солдат?

— Нет. Сын кузнеца.

Вейн посмотрел на Бурта, который в это время деловито чистил ствол банником, не обращая на разговор никакого внимания.

— Сын кузнеца, — повторил Вейн. — Хорошо.

Бурт, Серт, Олаф и я вернулись в гостевое крыло уже ближе к вечеру.

Телеги оставили в складе под охраной. Ствол не разбирали — Берт сказал, что пушка пока остаётся здесь: через неделю планировалось ещё одно демонстрационное совещание для командования гарнизона.

Март ждал в комнате с едой.

— Слышно было отсюда, — сообщил он, когда мы вошли. — Я считал выстрелы.

— Четыре, — сказал Бурт.

— Я насчитал четыре. — Март разложил тарелки. — И у мальчишки из конюшни немного тряслись руки, пока он нёс кашу. Хороший знак.

— Это не знак, — сказал Бурт. — Это нормальная реакция.

— Нормальная реакция и есть хороший знак, когда ты хочешь, чтобы люди почувствовали, что мир изменился, — ответил Март.

Бурт посмотрел на него, потом на меня.

— Ваш торговец философ.

— Я торговец, — поправил Март спокойно. — Я просто хорошо считаю.

Мы поели. Разговор не клеился — не потому что было плохое настроение, просто каждый переваривал день по-своему.

Серт уснул раньше всех — сел у окна с кружкой, и через десять минут кружка начала опускаться. Олаф забрал её, не разбудив.

Бурт ушёл в коридор подышать.

Я остался за столом.

Поздно вечером Берт прислал записку.

Без приветствий, как обычно: «Его величество просит барона ди Валье задержаться в Аркенбурге ещё на несколько дней. Обсуждение регламента демонстраций для армейского командования. Дополнительный вопрос — производственные возможности. Подробности при встрече».

Я перечитал.

«Производственные возможности».

Это был новый вопрос. Не «можно ли это использовать» — Теодор уже ответил себе на этот вопрос сегодня, когда смотрел на пролом в стене. Теперь вопрос был «сколько и как быстро».

Я взял лист и написал цифры.

На текущем оборудовании и с текущим составом: один-два ствола в неделю. Это аркебузы. Пушечный ствол — две-три недели на изделие, с учётом охлаждения и доработки эфиритовых вставок. Порох — вопрос сырья: сера есть, уголь есть, селитра ограничивает производство. Если снять ограничение по селитре, можно увеличить запас пороха втрое за месяц.

Если добавить людей? Серт уже показал, что литьё можно стандартизировать. Второй литейщик, пара подмастерьев — это ещё плюс один ствол в неделю, стабильно.

Я написал: «10 аркебуз + 1 пушка в месяц при текущих ресурсах». Потом написал: «20 аркебуз + 2 пушки при расширении». Потом зачеркнул и написал честнее: «при расширении и решении вопроса с сырьём».

Честность в расчётах важнее оптимизма.

Потом я написал снизу: «Главное ограничение — не руки и не время. Главное ограничение — эфирит. Запас в шахте большой, но добыча требует людей и инфраструктуры».

Я посмотрел на лист.

Это был уже не политический разговор. Это был производственный разговор.

Это я понимал лучше, чем что-либо ещё.

Я взял новый лист и начал считать, что нужно для второй плавильной печи.

Олаф заглянул около полуночи.

— Свет горит.

— Вижу.

— Зачем свет горит в полночь?

— Считаю печь.

Олаф вошёл и посмотрел на листы.

— Снова чертите.

— Да.

— Значит, всё хорошо, — сказал он, повторяя вывод, который уже делал раньше.

— Не всё. Но по-другому.

— По-другому — это как?

Я отложил перо.

— Раньше вопрос был: выживем ли мы. Потом: сможем ли мы защититься. Потом: признают ли нас. Теперь вопрос другой: сможем ли мы произвести достаточно, чтобы это имело значение не только для нас.

Олаф молчал.

— Это лучше или хуже? — спросил он наконец.

— Сложнее. Но это правильный вопрос. Неправильные вопросы не задают, когда всё совсем плохо.

— Значит, не совсем плохо.

— Не совсем плохо.

Олаф кивнул.

— Ложитесь. Утром думать легче.

— Ещё немного.

— Ещё немного, — повторил он, как повторяют неправду, которую оба знают неправдой, но которую говорят из уважения. И ушёл.

Я смотрел на лист с расчётами ещё минут двадцать.

Вторая плавильная печь. Дополнительный запас селитры. Ещё один обученный литейщик. Три месяца работы.

Это был не план. Это было начало плана.

Разница в том, что начало плана можно положить в карман и уехать с ним домой.

Домой. Нужно было возвращаться в баронство. Крис там, Тим там. Шахта — там. Пока я сидел в Аркенбурге и доказывал право на существование, Бурт держал производство на голом упрямстве и моих инструкциях, написанных на трёх листах.

Ещё несколько дней. Разговор с Бертом о производственных возможностях. Разговор с Вейном и Лором о тактике. Потом — домой.

Я задул свечу.

В темноте за окном Монетная улица была тихой. Ярмарка закончилась два дня назад: торговцы разъехались, площадь опустела. Остался город — большой, привычный к себе, не замечающий ни пролома в дворцовой стене, ни новых строк в архивах казначея, ни четырёх выстрелов, которые сегодня изменили несколько вещей сразу.

Город не замечал. Это было нормально.

Мир менялся не в тот момент, когда его замечали. Мир менялся в тот момент, когда кто-то делал следующий шаг.

Следующий шаг был понятен.

Я лёг и закрыл глаза.