Дождь, уныло зарядивший над столицей с самого раннего утра, с холодным равнодушием смывал последние багровые, кровавые потеки с гладких булыжников замкового двора. Но въевшийся, сладковатый запах животного страха и гниющей мертвечины не способен был вытравить никакой, даже самый сильный ливень.

Неприступная Твердыня Мейгора замерла, будто тяжелобольной человек за секунду перед смертью. Испуганные придворные тихо сидели по своим темным покоям, боясь зажечь лишнюю сальную свечу. А немногочисленные слуги перемещались вдоль холодных каменных стен только бегом, низко опуская головы и судорожно отводя глаза.

Визерис Первый находился в своих просторных личных покоях, погруженных в тяжелый, полусонный и душный полумрак.

Огромная, искусно выполненная гипсовая модель Древней Валирии, занимавшая добрую половину огромной залы, теперь казалась единственным местом в мире, где убитый горем государь находил слабое подобие покоя. Руки сломленного монарха — бледные, дрожащие и иссохшие от пережитого потрясения — суетливо, раз за разом перебирали крошечные гильзы и хрупкие фигурки высоких башен из белого, отполированного камня.

После страшной, мучительной гибели Алисенты и последовавшей за ней кровавой, бессмысленной вакханалии, устроенной обезумевшим братом, Визерис окончательно сломался. Прежний, пышущий здоровьем румянец навсегда сошел с его доброго лица, уступив место восковой, пугающей смертельной бледности.

Но тяжелее всего мягкосердечному королю давалась мысль о Деймоне. Тот человек, которого государь долгие годы считал своим единственным защитником, мечом и нерушимой опорой, на глазах превратился в дикого, ослепленного паранойей безумного палача, методично сжигающего собственный замок изнутри.

Тяжелая, обитая железом дубовая дверь тихо, почти беззвучно отворилась.

В мрачную комнату неслышно скользнул слуга в простом, неприметном сером свитшоте королевских уборщиков. Это был щуплый юноша с постоянно опущенным взором. В тонких руках он бережно нес тяжелый серебряный поднос со свежими, спелыми фруктами и запотевшим кувшином с теплым мятным отваром.

— Я же просил… никого не впускать и не тревожить меня, — сухо, даже не поворачивая седой головы, глухо проговорил Визерис, пытаясь трясущимися пальцами приладить миниатюрное крыло дракона к одной из белых башен.

— Тысячекратно простите меня, Ваше Величество, — раздался тихий, почти шелестящий голос слуги. — Я лишь осмелился принести ваш целебный отвар. И… еще личные вещи усопшей королевы, которые стражники приказали немедленно вынести из ее опустевшей гардеробной.

Визерис болезненно замер. Одно только слово «королева» отозвалось в его груди такой тупой, невыносимо ноющей болью, что перехватило дыхание.

— Просто оставь всё на столе и уходи, прочь, — прошептал раздавленный монарх, крепко зажмурив воспаленные глаза.

Слуга покорно склонился в глубоком, глухом реверансе, бесшумно поставил поднос на дубовый стол и так же тихо, словно тень, выскользнул за тяжелую дверь. Железный засов защелкнулся с едва уловимым, сухим и окончательным щелчком.

Визерис тяжело, опираясь на подлокотники, поднялся с кресла. Ослабевшие ноги слушались его из рук вон плохо. Едва переставляя стопы и шаркая по ковру, король медленно подошел к столу, намереваясь сделать хотя бы глоток воды, чтобы смочить пересохшее горло.

Рядом с серебряным подносом сиротливо лежала небольшая, изящная шкатулка из резного, отполированного эбенового дерева. Она была аккуратно перетянута тонкой шелковой зеленой лентой. Это была любимая шкатулка его Алисенты.

Длинные пальцы короля предательски дрогнули. С невыразимой нежностью и глубокой, рвущей сердце тоской вдовец монарх развязал зеленый узел и откинул легкую крышку. Он искренне ожидал увидеть там привычные женские мелочи: богато украшенные молитвенники, любимые жемчужные нити или сухие, ароматные лепестки роз, которые она так любила.

Но на бархатном дне шкатулки плотной стопкой лежали свернутые письма.

Десятки писем, туго перевязанных тонкими серебряными нитями. А рядом с ними, тускло поблескивая в полумраке, покоился изящный валирийский кулон из темной, узорчатой стали. Точно такой же, какой его брат Деймон когда-то давно подарил маленькой Рейнире. Чуть поодаль лежал сломанный пополам изумрудный крестик.

Визерис с искренним недоумением нахмурил седые брови. Он сглотнул ком в горле, протянул дрожащую руку и неловко развернул первый попавшийся пергамент.

Изящный почерк был ему безупречно знаком. Это несомненно был почерк Алисенты, выводящей каждую букву с присущей ей старательностью. Но сами строки… строки, старательно выведенные ее тонкой рукой, заставили больное сердце короля пропустить первый, сокрушительный удар.

«…Он снова, в который раз, тайно приходил ко мне этой ночью. Его грубые прикосновения ломают мою волю, его жаркие поцелуи безжалостно выжигают во мне абсолютно все, чему меня с детства учил отец. Я покорно сплю в холодной постели Визериса, но давно принадлежу всеми своими помыслами и измученной плотью только ему одному. Деймон строго повелел мне молчать. Он сказал, что Эйегон и Эймонд — его кровь, и они будут слушать только его слово… Я страшная грешница, но я абсолютно бессильна перед Порочным Принцем…»

Визерис резко, со свистом перестал дышать.

Спертый воздух в покоях мгновенно стал невыносимо плотным, тяжелым, словно расплавленный, кипящий свинец. Бескровные губы обманутого короля побелели. Он лихорадочно, с диким, нарастающим нечеловеческим ужасом в распахнутых глазах начал судорожно разворачивать один за другим другие свитки.

Там были полные отчаяния письма к Отто Хайтауэру, так и не отправленные адресату, скрытые от всех посторонних глаз. Были подробные доносы на самого короля, в которых описывалась каждая его слабость. Подробные, изобилующие грязными деталями описания регулярных ночных визитов Деймона в ее охраняемую спальню.

Стыдливые отчеты о том, как Порочный Принц заставлял её тайком подменять отвар для короля, отменяя спасительные лекарства, чтобы сделать Визериса слабым и полностью зависимым от своей воли. И, наконец, черным по белому — страшные слова самого Деймона, сказанные Алисенте в полумраке альков: «Твой муж — старый, слепой дурак. Я и есть эта династия».

— Нет… — жалко вырвалось из впалой груди Визериса — хрипло, сорвано, с глубоким, раненым животным стоном. — Нет, нет, о боги, только не это…

Идеальная картина его уютного мира, заботливо выстраиваемая долгими годами, рухнула в одну страшную секунду, с грохотом погребая под своими тяжелыми обломками его рассудок.

Визерис наконец-то понял абсолютно всё. Каждое ласковое слово брата, каждый его продуманный шаг, каждая показная «забота» о хрупком здоровье и бравада о «защите» наследницы были лишь филигранной, утонченной и беспощадной манипуляцией хищника.

Деймон не просто надежно уберег замок от врагов — он грязно осквернил его брачную спальню. Он сделал его жену своей безвольной марионеткой, жестоко растоптал его мужскую честь и годами держал короля на коротком поводке, словно покорного, слепого пса.

И Алисента… его кроткая, такая благочестивая и правильная Алисента в муках умирала с чужим именем Деймона на почерневших губах.

— Деймон… — слабо прохрипел монарх, судорожно хватаясь за левую половину груди правой рукой.

Внезапно в самом центре груди яркой вспышкой расцвела дикая, раздирающая, совершенно нечеловеческая боль. Словно раскаленный добела, зазубренный валирийский клинок с размаху вошел прямо в слабое сердце.

Визерис беспомощно качнулся назад. Его ватные ноги подкосились, и грузный мужчина с тяжелым, страшным грохотом рухнул спиной прямо на свою гордость — гипсовую модель Древней Валирии.

Белоснежные башни, изящные строения и миниатюрные замки с громким треском рассыпались на тысячи мелких, острых осколков под огромным весом рухнувшего королевского тела. Визерис страшно корчился на ковре среди поднявшейся клубами гипсовой пыли. Он судорожно, словно выброшенная на берег рыба, хватал ртом воздух, но отказавшие легкие не могли принимать кислород.

Из его широко распахнутых глаз неудержимо лились горькие, кровавые слезы. Он умирал вовсе не от хитроумного яда «Крови Дракона». Его изношенное сердце — такое слабое, бесконечно израненное и до глупости доверчивое — просто физически не выдержало сокрушительного, подлого удара предательства от человека, которого он искренне любил больше собственной жизни.

— Будь ты… навеки проклят, Деймон… — с кровью вытолкнул из себя Визерис Первый свой последний, булькающий предсмертный хрип.

Он неподвижно глядел в темный, закопченный потолок остекленевшими, полными слез глазами.

— Будь… ты… проклят…

Дрожащая рука короля в последний раз судорожно сжала острый обломок гипсовой башни — и навсегда замерла.

Окровавленный Деймон Таргариен находился в глубоких, сырых подвалах Башни Мейгора, когда до его чуткого слуха донесся дикий, истошный и многоголосый вопль перепуганных слуг.

Защитник Королевства стремительно взлетел по крутым, скользким каменным ступеням, перепрыгивая через три ступеньки и на ходу выхватывая из ножен «Темную Сестру». В его воспаленном, не спавшем несколько суток разуме мгновенно, яркой молнией вспыхнула очередная вспышка паранойи: покушение! Безликие наемники всё-таки пробрались к самому королю!

— Назад, живо! — яростно зарычал принц, с разбегу выбивая тяжелым сапогом дверь в личные покои государя.

Гвардейцы Королевской гвардии в белых плащах и обезумевшие от первобытного страха слуги замкнули плотное полукольцо у разбитого входа, не решаясь войти.

Деймон стремительно, с клинком наперевес шагнул в комнату — и замер, словно наткнувшись на невидимую стену.

В просторном помещении висела мертвая, неестественно леденящая тишина. В спертом воздухе медленно кружилась белая, удушливая гипсовая пыль.

На белоснежных руинах разрушенной игрушечной Валирии, среди растоптанных башен и сломанных фигур, неловко раскинув руки, ничком лежал Визерис. Король был абсолютно мертв. На его застывшем, бледном лице навсегда замерла пугающая маска страшной, нечеловеческой душевной муки и глубочайшего, всепоглощающего разочарования.

— Визерис… — очень тихо, почти беззвучно произнес пораженный Порочный Принц, делая неуверенный шаг вперед.

Легендарный клинок «Темной Сестры» с легким, жалобным звоном выскользнул из внезапно похолодевших пальцев Деймона, безвольно упав на толстый ковер.

Принц очень медленно, словно двигаясь в тяжелом, вязком сне, подошел к неподвижному телу брата. Он тяжело опустился на колени прямо в острую гипсовую крошку, совершенно не замечая, как безжалостные обломки режут кожу сквозь штаны. Прохладные, дрожащие пальцы младшего Таргариена бережно прикоснулись к обмякшей шее короля. Привычного, плавного пульса больше не было. Жизнь покинула это тело.

В этот самый момент расфокусированный взгляд сломленного Защитника Королевства случайно упал на дубовый стол.

Деревянная шкатулка Алисенты сиротливо стояла открытой. А на полу, прямо у безвольной руки усопшего монарха, лежал наполовину развернутый пергамент. Пергамент, на котором частым, до боли знакомым убористым почерком мертвой королевы были выведены страшные строки об их тайных ночных встречах.

Деймон судорожно, ломая ногти, подхватил измятый лист. Его темно-фиолетовые, воспаленные глаза быстро пробежали по прыгающим строкам, и принц мгновенно, с ужасающей ясностью всё понял.

Появление этого письма не было случайным совпадением. Это не было глупым недосмотром стражи.

Коварные Безликие не стали убивать охраняемого Визериса банальным клинком или редким ядом. Они принесли ему нечто куда более страшное — правду. Настоящую, ядовитую и убивающую наповал правду, которую сам Деймон так тщательно, годами скрывал за своими хитроумными играми и грязными манипуляциями.

Наемники хладнокровно использовали его собственные, давние прошлые грехи, его безмерную гордыню и его надменную нарциссическую ухмылку, чтобы нанести его любящему брату смертельный, сокрушительный удар прямо в слабое сердце.

— Нет… — прошептал Порочный Принц, и его сильный голос дал жалкую, надломленную трещину. — Визерис… любимый брат мой… Поверь, я не хотел… Я никогда этого не хотел…

Но мертвый король хранил молчание. Его открытые глаза, устремленные в никуда, больше не смотрели на непутевого Деймона с прежней искренней, братской всепрощающей любовью и нескрываемой гордостью. В них навсегда застыло лишь немое, вечное проклятие предателю.

Деймон с силой, до боли сжал голову руками, впиваясь пальцами в волосы.

Впервые в своей долгой, полной интриг жизни Порочный Принц отчетливо почувствовал, как его хваленая ледяная, безупречная логика рассыпается в мелкую пыль, подобно гипсовому замку.

Он искренне, до глупости думал, что полностью контролирует этот замок и всех его обитателей. Он самонадеянно думал, что играючи обхитрил саму судьбу. Но его собственная жестокая игра, его собственная слепая спесь и скрытые грязные тайны обернулись против него самого. Они неумолимо утянули на темное дно единственного человека в этом мире, который искренне, безвозмездно прощал ему абсолютно все его грехи.

Из широкой груди Порочного Принца вырвался глухой, страшный и надрывный стон. Это был стон раненого зверя, который с опозданием осознал, что своими собственными, окровавленными руками затянул смертельную петлю на шее родного брата. Вторая, еще более мощная волна Ада с головой накрыла поверженного гордеца.

Густой, липкий туман над Королевской Гаванью к вечеру сгустился до плотной, непроницаемой молочно-белой пелены, сквозь которую лишь тускло, словно болотные огни, пробивались отсветы факелов на зубцах крепостных стен.

Весь огромный замок погрузился в тревожное, зловещее и парализующее оцепенение. Внезапная смерть государя Визериса Первого, последовавшая за жуткой гибелью молодой королевы, повисла над Твердыней Мейгора невидимым, тяжелым свинцовым колоколом, готовым вот-вот оборваться.

Но для раздавленного Деймона Таргариена весь огромный мир съежился, сузился до размеров одной-единственной мрачной комнаты и пульсирующей, невыносимо звенящей боли в висках.

Командующий неподвижно сидел в глубоком кресле у давно остывшего, холодного камина, даже не пытаясь снять тяжелых доспехов, испачканных белой гипсовой крошкой. На столе прямо перед ним веером лежали те самые злосчастные, проклятые письма Алисенты.

Порочный Принц долго, не моргая смотрел на них остекленевшим, невидящим взором. Он почти физически чувствовал, как глубоко внутри него с грохотом рушится последний, шаткий оплот былого, дутого величия.

Его безупречный, гениальный план, его тонко разыгранная шахматная партия, его надменная, непоколебимая уверенность в том, что он крепко держит за горло весь этот жалкий мир — всё это в одночасье обернулось серым пеплом. Любимый брат мертв. Прекрасная женщина, без остатка отдавшая ему свою душу, сожжена заживо ядом. И он сам, своими руками стал главным архитектором этой чудовищной катастрофы.

Дверь в тихие покои отворилась с противным, тихим скрипом.

В темную комнату робко вошла принцесса Рейнира. Наследница трона была пугающе бледной, ее некогда красивые глаза сильно распухли от непрерывных слез, а тонкие пальцы судорожно, до боли сжимали подаренный валирийский кулон.

После страшного известия о скоропостижной гибели отца девушка, как слепой котенок, искала единственного человека, который всегда был её надежной каменной скалой. Но стоило ей только взглянуть на сгорбленную фигуру Деймона, как по ее позвоночнику пробежал ледяной, колючий мороз.

Перед ней в кресле сидел вовсе не гордый, непобедимый Защитник Королевства. Перед ней находился сломленный, разом постаревший на добрый десяток лет человек с абсолютно пустым, погасшим взглядом.

— Деймон… — сорвавшийся голос принцессы перешел на жалобный шепот. — Отец… он действительно навсегда ушел от нас? Весь замок шепчется, что его больное сердце просто не выдержало… Говорят, стража нашла какие-то странные бумаги… Умоляю, скажи, что всё это гнусная ложь.

Таргариен очень медленно, словно преодолевая невидимую тяжесть, поднял седую голову. Его покрасневшие, темно-фиолетовые глаза смотрели на племянницу тяжело, мутно и обреченно.

— Это не ложь, Рейнира, — голос принца звучал сухо, невероятно хрипло, словно скрежетал тяжелый камень о камень. — Твой добрый отец действительно мертв. И в его нелепой смерти полностью виновен лишь я один.

Рейнира в ужасе отступила на шаг назад, задохнувшись от неожиданности и не веря своим ушам:

— Ты? Что за дикости ты такое говоришь, Деймон! Ты же всегда защищал нас от врагов!

— Я самонадеянно играл жизнями живых людей, в гордыне считая себя неуязвимым богом, — очень горько, с болезненным надрывом усмехнулся Таргариен, тяжело поднимаясь с кресла. Его шаги были неуверенными и грузными. — Я глупо думал, что крепко держу всех на коротком поводке. А в итоге… я принес всем вам только смерть и разрушение.

Но не успела пораженная принцесса вымолвить и слова в ответ, как густую тишину ночного замка разорвал резкий, пронзительный и чужеродный звук.

Бум! Бум! Бум!

Раздался тяжелый, оглушительный удар в створки массивной башенной двери, мгновенно сопровождаемый захлебывающимся криком убиваемого часового. А затем раздался тот самый специфический звук, которого опытный Командующий стражей подсознательно боялся больше всего на свете, потому что он означал окончательное крушение их последнего рубежа обороны.

Характерное звяканье извлекаемой стали. И мокрый, предсмертный хрип перерезанного горла.

Деймон мгновенно протрезвел, сбрасывая оцепенение. Вся липкая пелена удушающего отчаяния слетела с него в одну короткую секунду. Ей на смену пришла чистая, звенящая в ушах ярость загнанного в угол хищника, у которого прямо сейчас отнимают самое последнее, что у него осталось.

— Назад, Рейнира! Живо! — дико рявкнул он, единым, слитным движением выхватывая из ножен спасительную «Темную Сестру».

Обитая железом дверь в покои с невероятным грохотом разлетелась в острые щепы, не выдержав удара.

В образовавшемся проеме бесшумно показались три фигуры в длинных черных плащах с глубокими, надвинутыми капюшонами. Лица ночных гостей скрывала абсолютная, непроницаемая гладкая тень — без единой человеческой черты, без глаз, без рта. Безликие. Убийцы.

Они двигались с нечеловеческой, пугающе бесшумной грацией, ловко переступая через еще теплые тела только что убитых ими стражников. И их целью был вовсе не сам Деймон. Их целью были оставшиеся в замке дети.

— Беги отсюда, Рейнира! Беги! — взревел не своим голосом Таргариен, бесстрашно бросаясь на первого, ближайшего к нему ассасина.

Смертоносное лезвие валирийской стали со свистом рассекло спертый воздух, но Безликий невероятным, физически невозможным, текучим движением увернулся от верного удара. Он гибко скользнул под вооруженной рукой грозного принца и наотмашь полоснул коротким, отравленным кинжалом, оставляя на плече Деймона глубокую, обильно сочащуюся черной кровью рану.

В этот же самый момент двое других, неуловимых наемников ловко обошли увязшего в бою Командующего. Они целенаправленно направлялись прямиком к беззащитным внутренним комнатам, где сейчас мирно спали младшие принцы — сыновья самой Рейниры и другие маленькие, невинные дети замка.

— Нет! Не смейте! — истошно закричала принцесса, подобрав юбки и бросаясь им наперерез.

Деймон, полностью игнорируя жгучую, ослепляющую боль в разрубленном плече, развернулся на месте с диким, рычащим звериным рыком. Его верная «Темная Сестра» ослепительно вспыхнула в полумраке комнаты смертоносным серебряным росчерком. Он одним точным ударом снес голову первому ассасину, залив ковер фонтаном крови, но было уже слишком поздно.

Один из прорвавшихся Безликих уже тенью скользнул в детскую спальню.

Глухой, испуганный детский всхлип оборвался почти мгновенно, не успев перейти в плач.

Когда раненый Деймон с разбегу влетел в комнату, с силой отшвырнув второго убийцу ударом тяжелого сапога прямо в каменную стену, перед его воспаленными глазами предстала картина, окончательно выжегшая жалкие остатки его рассудка.

На мягкой, уютной детской кроватке, среди испачканных алой кровью тонких шелковых пеленок, неподвижно лежал бездыханный малыш — маленький, невинный принц, родной внук Визериса. Его короткая жизнь оборвалась невероятно тихо, без криков, одним отточенным, профессиональным движением руки хладнокровного человека без лица.

Рейнира, вбежавшая следом, с воплем рухнула на колени перед залитой кровью кроваткой. Из ее разорванной груди вырвался такой страшный, нечеловеческий, полный отчаяния вопль, от которого у бывалого воина заложило уши. Обезумевшая мать прижала к груди безжизненное, теплое тело своего ребенка, надрывно захлебываясь горькими слезами и в исступлении проклиная безмолвные небеса.

А поверженный убийца, надежно прижатый к стене тяжелым кованым сапогом Деймона, даже не пытался вырваться. Он лишь спокойно, изучающе смотрел на принца своими абсолютно пустыми, стеклянными и фальшивыми глазами из-под черного капюшона. Наемник совершенно не боялся смерти. Он безупречно выполнил волю своего Многоликого Бога.

— Кто?! Кто прислал вас в этот замок?! Отвечай! — брызгая слюной, хрипел обезумевший Таргариен, с силой вдавливая острый клинок в горло пойманного ассасина. — Кто?!

Безликий лишь слегка, с тенью насмешки качнул головой. А затем на тонких губах мертвецки-бледного убийцы проступила тонкая, струящаяся струйка черной крови — он хладнокровно раскусил спрятанную смертельную капсулу с ядом прямо под языком. Его гибкое тело мгновенно обмякло в железной руке принца, превратившись в тяжелую, бесполезную куклу.

Деймон медленно, разжимая сведенные судорогой пальцы, отпустил труп врага. Он в оцепенении стоял посреди залитой детской кровью комнаты, тяжело, сбивчиво и со свистом втягивая воздух. Его глубоко раненое плечо невыносимо горело огнем, по искаженному лицу обильно струился холодный пот, причудливо смешанный с едкой пылью и скупыми мужскими слезами.

Он навсегда потерял доброго брата. Он своими руками убил женщину, слепо любившую его. А теперь прямо на его глазах, в его собственном, неприступном, как он считал, замке, безжалостно убили невинного ребенка.

Его идеально выстроенная шахматная доска вдребезги разлетелась на куски, густо забрызганная кровью именно тех людей, кого он клялся защищать до последней капли крови.

Самовлюбленный нарцисс в нем окончательно умер. На его выжженном месте остался лишь пустой, обгоревший изнутри и обезумевший от горя демон, страстно жаждущий только одного — стереть с лица земли весь этот проклятый, несправедливый мир вместе с самим собой.