«Держитесь, парни, настоящий мужчина рвётся вдаль — тьма перед глазами ещё не тьма». Физрук, устав сидеть на корточках, тоже сел на пол, глянул на время и снова дунул в свисток.

Хэ Чао только-только выжался — а услышав эти слова, снова пошёл вниз. Переведя дух, он понял, что не может больше смотреть на одного «малыша»: продолжи он пялиться — и десяти не осилит. Он отвернул голову, кадык непроизвольно дёрнулся.

На этот раз Хэ Чао не задержался — он почти торопливо доделал это отжимание.

Их взгляды разошлись. Хэ Чао сосредоточенно разглядывал пол спортзала, будто мог увидеть там цветочки, пока Се Юй не спросил: «Сколько уже?»

— А, — мозг Хэ Чао отказывался соображать, да он и не думал считать, — я не знаю, а ты тоже не считал?

Се Юй, повернув голову набок — в этой позе взгляд уходил только вверх по диагонали, — смотрел на балки под потолком спортзала, а над ними — клетчатые стеклянные панели. Помолчав, он ответил: «Не считал».

— Должно быть, уже с десяток.

Договорив, Хэ Чао заметил, что не может удержать взгляд на полу. Его глаза снова разбрелись, медленно скользнули вниз — на шею Се Юя, где линия оказалась неожиданно красивой. И уже непонятно, себе или Се Юю, он сказал: «...Потерпи ещё».

Ладно, можно. Он потерпит.

Когда Се Юй только лёг, ему страшно хотелось поднять колено и скинуть с себя этого типа. С каменным лицом он чувствовал себя полным придурком: бросить нормальные тесты и пойти на физру — зачем?

Успокоившись, он начал прикидывать, кого убить первым, когда встанет.

Ло Вэньцян — тот самый, кто угрозой смерти затащил Се Юя на физру, — тренировался на площадке и вдруг почувствовал ледяной ветер за спиной. Он потёр руки и вздохнул: ну и похолодало же.

Хотя обычно Хэ Чао любил распускать руки, сейчас он держался на удивление сдержанно... Се Юй чувствовал, как от Хэ Чао исходит такая сдержанность, словно тот хотел сбежать — или даже вскочить в следующую секунду.

Се Юй не знал, чьё сердце колотится у него в ушах — его собственное или Хэ Чао, — особенно в те несколько секунд, когда Хэ Чао опускался и они на миг соприкасались.

Се Юй смотрел на балки под потолком и смутно ощущал: что-то пошло не так. Вернее, это странное чувство жило в нём давно, но сегодня оно стало особенно острым.

Будто в груди жил зверь. Обычно он тихо дремал, а сегодня вдруг яростно, почти дико завыл — тревожно, но... почему-то и пьяняще.

Физрук считал вслух только в начале, а дальше заменял счёт свистками, так что невольно закрадывалось подозрение: уж не накидывает ли он им лишние по-тихому? Стоило им мысленно выругаться — физрук снова свистнул и объявил круглое число: «Двадцать! Отлично, продолжаем!»

Кто-то из учеников возмутился: «Учитель, как так — двадцать? Мне казалось, я уже тридцать сделал».

Физрук, не моргнув глазом, ответил: «Этот ученик, вам показалось».

Двадцать там или тридцать — но две пары парней окончательно выдохлись.

И пусть под каждым лежал товарищ и одно неверное движение могло кончиться трагедией — это было лучше, чем продолжать эту пытку отжиманиями. Один опустил голову и сказал: «Вань Да, я больше не могу».

Вань Да: «Как это — не можешь?! Разве твою жизнь могут победить какие-то жалкие пятьдесят отжиманий?!»

— ...Я правда больше не могу.

Зевак вокруг становилось всё больше. Кроме тех, кто играл в бадминтон, набежала целая толпа — из разных классов и параллелей. Лю Цуньхао тоже протиснулся вперёд: «Офигеть, ребята, да у вас тут жарко».

Се Юй прикрыл лоб ладонью — начинала болеть голова.

— Может, хватит глазеть, друзья? — Хэ Чао повернул голову. — Особенно ты, Лю Цуньхао, ты же староста — не мог бы защитить достоинство учеников класса 2-3?

Какое там, нахрен, достоинство у учеников класса 2-3 старшей школы — его давно уже не было.

Хотя достоинство утрачено, ещё оставался шанс реабилитировать свою отжимательную мощь — особенно когда среди зрителей мелькнуло несколько младшеклассниц. Это как на баскетболе: увидел под кольцом девчонок — и, пусть на последнем дыхании, а обязан показать богатырскую стать.

Вань Да своими глазами видел, как братан сверху, только что стонавший «я больше не могу», вдруг убрал одну руку, сжал левую в кулак и начал отжиматься на одной: «...»

Хэ Чао смотрел с восторгом: «Ну ты даёшь, круто. Слушай, а слабо на спартакиаде взять для нашего класса первое место?»

Лю Цуньхао первым захлопал в ладо用意: «Фу Пэй, давай! Ещё полста!»

Фу Пэй напрягся всем телом и, стиснув зубы, продолжил пахать.

Се Юй тоже скосил взгляд, посмотрел немного и вдруг спросил: «Фу Пэй? В классе 2-3 такой есть?»

Хэ Чао оставалось три до полусотни. Опускаясь, он заодно наклонился к уху Се Юя: «Из соседней группы, предпоследний ряд. Тот самый, которого в начале года из-за интернет-романа вызывал на беседу старина Тан».

Се Юй порылся в памяти безрезультатно — на лице было написано крупными буквами: «Без понятия».

— Так и знал, что не помнишь, — Хэ Чао выжался, перевёл дух и добавил: — Ты у нас в классе считай уже больше месяца торчишь — и кого ты вообще запомнил?

С того угла, под которым лежал Се Юй, был виден выпирающий кадык юноши, а ниже по шее — слегка растрёпанный ворот школьной формы.

Пятьдесят отжиманий не могли пройти бесследно, да ещё и на нервах. Доделав последнее, Хэ Чао подумал: «Ёбаный в рот, ну и вымотался». Он повернул запястье, завалился на бок — прямо рядом с Се Юем — и лениво протянул: «...Полста. Ну что, твой гэ — силён?»

Се Юй отодвинулся: «Отвали. Моя мать рожала только меня одного».

Фу Пэй стал звездой дня — умудрился выдать двадцать с лишним отжиманий на одной руке. Остановившись, он шёпотом спросил Вань Да: «На меня девчонки смотрели?»

Вань Да неловко было открывать ему жестокую правду: все зеваки — что девушки, что парни — пялились на двух знаменитых красавчиков их класса.

— Если тебе кажется, что смотрели, — значит, смотрели, — Вань Да похлопал Фу Пэя по плечу. — Давай, вставай.

Вообще-то должны были поменяться: нечётные сверху — и ещё подход по полсотне. Но физрук явно не рассчитал время: когда они собрались меняться, прозвенел звонок.

Физрук глянул на секундомер на груди и с ноткой сожаления сказал: «Уже звонок? Ну ладно, тогда урок окончен».

«...»

Чётные заголосили о своей невезучести. Нечётные не знали, радоваться или нет: с одной стороны, провалялись без дела пол-урока, а с другой — отжиматься, нависая над кем-то, как-то не очень-то и хотелось.

Вернувшись в класс, Хэ Чао и Се Юй за весь следующий урок почти не разговаривали.

Атмосфера была не то чтобы неловкой. Раньше Хэ Чао без умолку трещал, а теперь внезапно притих. Иногда он заговаривал с Се Юем, но едва начав тему, стоило ему взглянуть на собеседника — мозг будто вырубало, и слова кончались.

— Да что ты хочешь сказать-то?

Се Юя достали эти приставания: то «Се Юй», то «Старина Се», то «Сосед» — назовёт по имени и молчит. Бесило до головной боли.

Хэ Чао раскрыл учебник английского, ткнул в страницу и с трудом придумал вопрос: «На какой мы странице?»

Се Юй сказал: «Третий юнит».

Хэ Чао сказал «А» — и снова замолчал.

Двое сидящих впереди переглядывались в растерянности и передавали записки: «Они что, поссорились? Поругались?»

Записка дошла до старосты. Лю Цуньхао, вспомнив, как нежно-любовно эти двое школьных задир выглядели на физре, под шумок — пока учительница английского повернулась к доске писать примеры — нацарапал ответ: «Да нет, на прошлом уроке ещё как котики тёрлись».

Хэ Чао, как припадочный, просидел над учебником, пялясь в него, и только потом вспомнил, что вообще-то не должен слушать урок — он должен сидеть в телефоне.

И тут Се Юй, который каждый урок свято помнил о миссии «сидеть в телефоне», переписываясь с Чжоу Далэем, вернулся в список чатов и увидел обновлённую подпись Хэ Чао: «Ааааааааааааааааа».

Се Юй: «...» Этот парень точно спятил.

Перед спартакиадой пришла заказанная классом форма. Старина Тан специально велел всем примерить — посмотреть, как сидит, — а сам приковылял из учительской со стареньким фотоаппаратом.

Классная форма оказалась толстовкой на заказ — накинул и готово. Чтобы решить, какую надпись на ней сделать, в классе устроили голосование. Предлагали всякое: «Время не старит — мы не разлучимся», «Юность — спектакль без финала»...

В итоге голосование превратилось в битву лириков и дерзких.

— Твой батя — самый крутой!

— Юность — спектакль без финала!

— Твой батя — самый крутой!

«...»

В конце концов, когда спор перешёл все границы, пришёл старина Тан. Этот учитель словесности, уже ступивший одной ногой в ряды мужчин среднего возраста, одарил их четырьмя иероглифами: «Любовь и мир».

Хэ Чао вытащил толстовку, встряхнул — крой самый обычный, зато на спине ярко выделялись четыре иероглифа: «Любовь и мир».

Се Юй мялся долго — надевать не очень хотелось.

Но больше всех страдал Ло Вэньцян — не в мужской же туалет идти переодеваться в платье. Хэ Чао накинул толстовку, подозвал Лю Цуньхао и остальных, и они выстроились живой стеной: «Не боись, братан, смелее переодевайся».

Когда Се Юй вернулся из туалета, Вань Да закричал: «Юй-гэ, давай к нам! У нас тут дырка, помоги прикрыть».

— Не буду.

— Чао-гэ, твой «малыш», — когда ледяной босс Западного корпуса прошёл мимо, Вань Да тихо сказал Хэ Чао, — может, приструнишь?

Хэ Чао, держа руки в карманах, водил пальцем по фантику леденца, вдруг улыбнулся и сказал: «Этим я правда не управляю... Это он мной управляет — ещё как».

У Вань Да в голове невесть откуда всплыло слово «подкаблучник», и он сам испугался. К счастью, Ло Вэньцян уже переоделся и, несчастный, продолжал жаться в углу, боясь показаться. Это отвлекло общее внимание: «Переоделся — так выходи! Давай быстрее, ты мужик или кто? Чего копаешься?»

Хэ Чао отошёл на пару шагов назад и встал у своей парты. С его отступлением некое крупногабаритное существо, скрючившееся в углу, предстало перед всеми без прикрытия.

Ло Вэньцян скрёб стену: «...Я не хочу жить. Вы жестоко лишили невинного юношу шанса на школьную любовь — за все три года старшей школы мне теперь девчонок не видать».

Хэ Чао сидел на столе и смеялся.

Се Юю тоже было смешно, но сочувствия оказалось больше, и он решил подарить физоргу последний остаток уважения.

Хэ Чао заметил это, протянул руку и потрепал его по голове: «Малыш, плохое настроение?»

— Нахрен твоего «малыша».

Договорив, Се Юй сам не удержался и чуть не рассмеялся. И добавил: «Не хочу быть слишком жестоким».

Тан Сэнь поднял камеру, стоя в дверях класса, и с улыбкой сделал снимок.

Никакого официального общего фото: никто не строился — все полукругом толпились в задней части класса. Ло Вэньцян долго рыдал, потом Вань Да сунул ему зеркало — и тот рыдать перестал, мгновенно рассмеявшись над собой. Сюй Цинцин стояла рядом и снимала на телефон, остальные сгибались от хохота.

Кадр застыл на этом мгновении.

На мгновении, где у каждого на лице улыбка — полном бесконечной энергии и молодости.

И два парня в последнем ряду.

Хотя на фото они были только со спины, но сидели очень близко друг к другу — особенно Хэ Чао верхом на столе: поза расслабленная, без тени приличий.

Хэ Чао склонился вполоборота, попав в кадр половиной лица. Пальцы касались головы Се Юя, кончиками едва погружаясь в его волосы, а в уголке губ играла лёгкая усмешка.

А Се Юй даже затылком, казалось, выражал два слова: «полный пофигизм».

Солнечный свет лился из окон, почти ослепительный, приглушённый шторами. Как раз в этот миг ветер приподнял занавеску — и вечно кривые парты, и доска, исписанная мелом, и все-все ребята в классе — всё засияло, будто засветилось.

На всех были одинаковые толстовки, а на спине — четыре больших иероглифа: «Любовь и мир».